- -
- 100%
- +
– А вот и разрушитель, – торжественно прошипел Москаленко.
Главный инженер ядовито поглядел на оторопевшего начальника цеха и заорал:
– А ты мне говоришь, ш-што от ветра падают трубы. Без премии будешь!
На секунду самый большой воротило в комиссии задохнулся от гнева, как от инфаркта, икнул и показал кулак:
– И твой отсталый цех, и ты у меня лично до конца квартала будете лапу соса-а-ать… а не деньги! Вот такую кузькину мать.
При этом он покачал кулаком, собранным в дулю. Чуть поостыв, отсморкавшись, откашлявшись, сквозь зубы Москаленко спросил у Гудковича, где и кем тот работает. Представитель охраны уже держал нарушителя с цепкостью бультерьера за рукава и проворно ответил вместо Ефима:
– В строительном цехе, Владимир Анатольевич. Он будет наказан.
– Понятно, – прорычал главный инженер, набирая новую порцию яда в полости рта. – А как оказался в бомбоубежище?
– Понос, – бегло ответил Гудкович и оскалился, словно клоун.
Москаленко взорвался.
– Начальники, вы мне рассказываете сказки, что ваши люди голодные, как волки. А они зажрались и обложили все подвалы сытостью. Поднатужился он, понимаете ли, ваш горе-строитель, трахнул, как из пушки, и старый бетонный бункер рассыпался по частям.
– Повидло было несвежее, – заступился за Ефима геодезист. – В нашей столовке, Владимир Анатольевич, пирожки, словно покойники – синие от старого масла! Их днями жарят в немытой на ночь сковороде… Здесь нужен главный санитарный инспектор, а не вы.
– Ты что стоишь? – накинулся Москаленко на Гудковича. – Стенку сломал? – и, не дожидаясь, когда нарушитель что-нибудь ему ответит, распорядился: – Бери, зараза, цемент и ремонтируй.
Перед отъездом с объекта Владимир Анатольевич достойно подчеркнул, что без него на комбинате ни сделать ничего не умеют, ни организовать.
– Дайте ему в руки самую большую лопату и кирпичи. Пускай шевелится, как теледива у Березовского, а ты-ы, – он закричал на охранника, – беги и звони в ремонтно-строительный цех да выясняй, чья это была команда – ломать подвалы. Бездельники, в-вашу мать!
Гудковича повели за цементом. Но на воротах материального склада висел амбарный замок, и Ефимушка остался дожидаться кладовщицу, не будучи участником событий, развернувшихся у забора. После отъезда главного инженера вся ответственная комиссия по техническому надзору решила подробно разузнать, что же всё-таки случилось? Первыми из подвала в пробитую брешь устремились представители ведомственной охраны, за ними подался директорат и последним в дыру отправился пузатый технолог. Попутно он деловито измерил рулеткой расстояние от забора до свежевырытой Иваном траншеи и, задыхаясь от лишнего веса, доложил, что оно – менее метра.
– Ну и что? – удивился геодезист.
– А то, – громко ответил ему технолог, – здесь должна быть отмостка для отвода воды, а значит, эта траншея – тоже территория нашего предприятия.
Когда возводили забор, у подрядчика не было лишних денег, и он схалтурил. Про отмостку забыли. Но по чертежам её несуществующий наружный край являлся демаркационной линией между комбинатом и степью. Эти границы были нарушены добытчиками меди. Упоминая про это, технолог кипятился для оправдания значимости на службе. В отделе, где он работал, были лишние люди. Уйти на незаслуженный отдых трудяга боялся и развивал свои мысли продуктивно.
– На лицо умышленное вредительство вот этого мужчины, – мыслитель показал на Кротова пальцем. – Около вырытой им траншеи забор дал левый крен. Мы заактируем. Вы посмотрите, какое тяжёлое небо над головой…
Стояла последняя оттепель перед зимой. Охранники поглядели на тучи, на редкие солнечные лучи, сверкавшие между ними, и уличили Кротова в незаконном проведении подземных работ на территории чёрной металлургии. Милиция, подоспевшая кстати, тоже обвинила Ивана – но в краже цветного металла у страны.
– Ты же, кажется, тот самый недавний жулик, который незаконно украл мелиорацию у совхоза? – припомнил старший патрульный.
– Да, это – он, – подтвердили другие служаки. – Это его отмазал бывший градоначальник.
Дубровченко сместили на старость полгода тому назад и подарили ему бензоколонку, чтобы бывший когда-то владыкой города старикан не шастал где попало за красными флагами. Чтобы не баламутил своим вчерашним авторитетом голодную нищету и жил при настоящем капитализме: по-хозяйски, достойно, твёрдо – на широкую ногу.
Весело глядя на Кротова, менты желали реванша.
– На лицо рецидив, Иван Иванович. Это – сто пятьдесят восьмая статья, третья часть. Присвоение государственного имущества тайным путём в особо крупных размерах. Мы поймали тебя с поличным.
– Этот металл никому не нужен, – сопротивлялся Иван.
Да поди, докажи ты, что кабель – ничейный.
Сотрудники оформили протоколы изъятия меди, опросили свидетелей, отсняли на фото свежевырытую траншею и подобрали всю порубленную проволоку. Они уложили её в свои машины: что-то в багажники, что-то в салоны; следом арестовали и нагрузили медью кротовский экскаватор да поехали всей колонной в сторону милиции, весело обсуждая свою победу. Ивана оставили без техники одного с повесткой в руках, приказали ему явиться назавтра для дачи показаний в отдел уголовного розыска.
Дырку в подвале заделали строители. Хрипловатый инженер – производитель работ по ремонту аварийной трубы – вернулся к своим подопечным и обнаружил их спящими в осенней листве. Рядом пропадал цементно-песчаный раствор, заготовленный напрасно. Около конуры-бытовки, которую люди построили из помятых железных листов, соединив их электрической сваркой, горела буржуйка. В ней находились развешенные чистые вещи работяг. Под ними отдыхал бригадир, потерявший последнюю совесть в коллективе.
– Вы почему сидите без дела? – начал беседу прораб.
– А где кирпич, а где лебёдка? – огрызнулись строители.
– Шевелиться вам надо, а не дремать.
– Это твоя забота, чтобы мы шевелились. Организуй!
Их мелкий руководитель ткнул пальцем в сторону разрушенного бомбоубежища и приказал заделать пробитое Иваном окно.
– Это работа – срочная. После её окончания – идите к себе домой.
Окрылённые аккордом, люди перенесли к разрушенному подвалу раствор, и через полчаса стена была как новенькая. Каменщики докладывали её, переодевшись в чистые тряпки, с той Кротовой стороны – ювелирно; желая уйти на два часа раньше окончания общей смены, скрытно минуя соглядатаев у душевых. Всякое нарушение трудовой дисциплины брали на карандаш.
На Кротова эти строители не обратили внимания. Иван делился с ними горем: что его оставили пешим, что отобрали лучшее завтра: добытую им честную медь и экскаватор – оштрафовали. «Это была дискриминация человека», – печалился Кротов. Да его не услышали…
После того, когда счастливые восстановители бомбоубежища разошлись по домам, Иван Иванович остался один. Телогрейка Ефима лежала на траве. Земля в свежевырытой траншее местами парила, но холодало…
Рассказ седьмой. Семейные интересы
Кто-то из уголовного розыска позвонил на виллу убитого Гвоздева и спросил:
– Кому сегодня в городе досталась ниша по добыче цветного металла?
– Сыну покойного, – раздался ответ.
– Это, пожалуй, справедливо. А сколько дают барыги за килограмм?
По ту сторону телефонной линии замялись и спросили:
– Кто это звонит?
– Милиция…
– И много меди?
– Около тонны.
– Откуда эта медь?
– Мы изъяли её у Кротова.
– Тогда понятно.
– Он и его подсобник присвоили кабель, который, похоже, ваш.
– Но у Кротова дело на шлакоотвале. Он добывает железный лом.
– Его экскаватор арестован, набитый медью и свинцом.
– Мы разберёмся.
– Кротов сейчас ожидает друга около северной проходной. По устному договору прошлого года между вами и нами изъятый цветной металл – отныне наш.
– Это так. Вы хотите его продать?
– Конечно.
– Везите мне.
Про этот разговор доложили Гвоздеву-младшему.
– Когда окончится траур, Анатолий, то мы обязательно разберёмся со всеми этими мышами и кротами, обокравшими нас, – пообещал управляющий делами отца.
Наследнику объяснили, что нарушены семейные интересы.
Ученик одиннадцатого класса гимназии Анатолий Гвоздев считал себя самостоятельным человеком. Уже в пятнадцать лет он продвинулся на общественном поприще дальше директора школы. Толян (так звали его товарищи по учёбе) финансировал походы детей на шашлыки. В них не принимали участие взрослые педагоги. Мальчишка был сторонником демократии. На каждом уроке он важно пререкался с учителями и повсюду отстаивал право всякого школьника пить по выбору, что угодно. Около учебного заведения находились два коммерческих ларька. Один из них принадлежал директору школы, другой – Толяну. Конкуренция была достойной. Директор продавал конфеты, газировку и старые пирожки, а его ученик – сигареты, пиво и вяленую воблу. Несмотря на желание горсовета, очистить школу от этой скверны не получалось. К директору за товаром приходили первоклашки. Они пугливо сжимали в ладошках свои богатства и ревели белугой, если кто-то из повзрослевших пацанов отбирал у них денежки. Малявкам убедительно разъясняли, что выпивка в жизни у ветеранов – важнее всего на свете. Да разве они поймут, пока не созреют? Случались разборки, и горе было тому, кто жаловался взрослым на вымогателя денег. Ябед унижали всем коллективом, окуная головами в школьные унитазы. Самым справедливым судьёй в округе считался Толян. За тридцать копеек с рубля он разводил любые конфликты. «Вам же это на пользу, – мотивировал он поборы, – на шашлыки, на походы, на всякие праздники, на девчонок. А что даёт для этого директор школы и его муниципальная власть? Они у моего батяни в ногах за копеечку».
Все это знали. Однажды какой-то бедный, полудохлый папашка-неудачник, по жизни – сантехник, заметил, что вымогательство денег – это рэкет, и пообещал привести в школу милицию. Толян легко его поставил на место, встретил на улице и набил морду. Целый месяц школа гудела, что поделом такому папашке. Толяна хвалили, а ребёнка избитого мужчины унижали публично всей толпой.
Недавно у Анатолия появился новый друган – Серёга Дрынов. Он выиграл открытый чемпионат Европы по боксу среди мальчишек. Эту поездку ему профинансировал ныне покойный Микола Гвоздев – родитель Толяна. Предыстория победы была такая. Серёга имел высокие результаты в стране, но не отобрался в Европу. Денег из государственного кармана ему не дали, но предложили поехать в Милан на средства меценатов, которых нужно было ещё найти. Куда только ни обращались за помощью Серёга и тренеры? Повелители предприятий отвечали, что в бедах на стадионах виновата жадная нынешняя власть. Стыдливо молчали муниципалы.
При жизни старший Гвоздев посещал боксёрские тренировки и подбирал молодые кадры в рэкет для сбора дани. Сергея он сделал для сына опекуном. Узнав о проблемах молодого боксёра с поездкой в Европу, Николай Анатольевич нашёл необходимые деньги. Портрет молодого чемпиона и доныне висит на Доске почёта около здания администрации города, предавшего спортсмена.
Помимо Дрына рядом с Толяном скорбели о смерти его родителя другие известности, вкусившие славы из кошелька убитого доброхота. Многие школьники не хотели платить Толяну по тридцать копеек с рубля на организацию досуга, жили и пили единолично. Константин-золотой клык пострадал, собирая дань для школы с непокорных пацанов. На этой государевой службе он потерял четыре передних зуба. Покойный Николай Анатольевич Гвоздев помог ему озолотить щербатый рот.
– Какой был замечательный твой отец, – прошепелявил Костян, глотая поминальную водку. – Я навеки ему обязан.
– В беде не брошу, – почти по-отцовски твёрдо обнадёжил Толян.
В их компании находился племянник бывшего градоначальника Алёша Дубровченко. Талантливый пятиклассник, он написал сочинение на тему: «Павлик Морозов, как символ предательства в России». В нём были озвучены нравоучительные строки: «Мало кто хочет видеть в себе Иуду Искариота – уж лучше признать наличие в своём „я“ природы Каина. Так ли это? Неужто вы никогда не предавали себя или ближнего?»
Это сочинение удостоилось премии, как лучший памфлет, придуманный школьником на заданную тему. Писаку хотели перенаправить в большую литературу – да не случилось. Других божественных сочинений мальчишка не написал. В приходе у Гвоздевых его прозвали Павлик Морозов. Алёшка служил на побегушках у взрослых пацанов: «Павлуша, подай; Павлуша, сходи; принеси; Павлуша, исчезни». Точно так же обращался с его родными ныне покойный Микола Гвоздь.
Две девицы сидели на поминках, как вороны, чёрные с головы до пят, пряча свои цветущие лица под траурными косынками. Старшая тридцатилетняя нянька Гвоздева-младшего, Светлана Фельдман, была полноватая блондинистая особа. Она готовила Анатолия к поступлению в Гарвардский университет, в котором когда-то учились шесть президентов Соединённых Штатов Америки – страны, чья политика в отношении мира повсеместно внедрялась в умы россиян как образцовая и прогрессивная.
Светлана Фельдман была адвокатом в четвёртом поколении. Покойный Микола Гвоздь платил ей большие деньги, и сынок его ни на минуту не сомневался в том, что за год с небольшим он в совершенстве овладеет английским языком или хотя бы частью его, позволяющей без запинок читать и понимать юридические документы, различать в них нюансы, недоступные людям, просто работающим в нотариальной конторе.
Вторая девица тоже была белесой, однако стройнее первой и моложе её на десять лет. Она подарила Толяну любовь в минуты скорби. Сегодня утром Гвоздь стал мужчиной и увидел мир недетскими глазами. Он почувствовал ношу, которая досталась ему после отца. На плечи свалилась ответственность за продолжение важного дела – за бизнес: опасный, местами лживый, и понял Толян, что кроме него некому удержать шаткое благополучие семейства. У матушки на руках ревела сестрёнка, понуро сидели рядом друзья, прощаясь с великим прошлым. Никто не помчался учить собаку Кротова за подлость. Душу сверлило сомнение в дальнейшей успешной жизни. Но Толян решительно прогнал эти шаткие мысли мужественным ходом.
– К чёрту Гарвард, когда в России пересыхают источники денег. В машину… Все! И ты, Светлана.
Детство окончилось. Розовые мечты ребёнка развеялись в пух и прах. Его элиту ждала работа.
Рассказ восьмой. Вшивая рота
Однажды Серёга Дрынов посетовал Толяну на отсутствие навыков в настоящем бою. Ему хотелось на деле проверить своё боевое искусство и заработать на этом деньги. «Я дам тебе такую возможность», – пообещал ему Анатолий, и время пришло. Он и его приспешники нашли Ивана Кротова по наводке от людей, арестовавших экскаватор. С ближайших вышек охранники комбината видели подъехавшую компанию парней и дальнейшее избиение ими грузного человека, но шума не подняли: «Так, – мол, – и надо. Он – барыга».
– Ты – трезвый? – сердито спросил Толян у Кротова. – Почему?
– Я не пью, – ответил Иван, предчувствуя расправу.
– Весь город скорбит по моему отцу, а ты не пьёшь.
Гвоздев ударил Кротова по щеке. Лицо у жертвы покачнулось, но растерянная улыбка на нём осталась, словно ничего не произошло. Толян был нетренированным для драки с настоящим мужчиной. Гвоздев косо поглядел на Сергея и приказал:
– Врежь ему как следует, Дрына, чтобы не лыбился. В полный контакт.
Всякое нападение в городе совершалось жестоко. Боевые подростки выбивали долги, получая после этого долю денег за драку и уважение криминального мира. Ивану нужно было спасаться, но позади находилась стена, заделанная строителями, а впереди желтела стылая степь. На ней маячил далёкий город, словно не застиранное пятно на чистой одежде. Теснило в груди, была одышка, дрожали коленки. Из-под шапочки на лицо Ивана сочился холодный пот. Он испугался мальчишек.
Услышав наказ Гвоздя, Серёга встрепенулся:
– Ты чего смеёшься, зараза?
С этими словами Дрынов подошёл к Ивану, подзадоривая себя к разбою.
– Сегодня надо напиться и плакать!
Перед ним стоял тяжёлый седой человек, враг наследника, причинивший ущерб его благополучию в минуты траура. Взрослые снисходительно относились к победе Сергея на чемпионате Европы и не узнавали его в лицо, а он был амбициозен. Дрынов врезал молниеносно в левую бровь. Кожа лопнула, и горячая кровь покатилась по лицу у Ивана ручейками. Растекаясь по щеке, она парила в холодную мглу уходящего дня. После второго удара в голову жертву отбросило на забор. Из бездны полетели навстречу огненные шары. Кротов схватился за виски, застонал. Но когда его ударили ногою в грудину, стоны застряли в горле. После четвёртого удара клацнули зубы, во рту стало солоно и горько.
– Крепкая, гадина, – отметил Сергей, группируясь для новой атаки.
– Хватит, – остановил его Анатолий. – Надо поговорить.
Он взял рукою нижнюю челюсть избитого человека так, как это делают врачи «скорой помощи», собираясь запрокинуть полумёртвую голову назад для искусственного дыхания.
– Ты слышишь, Кротов? В мире – финансовый кризис, а ты меня грабишь? Где металл?
Иван молчал, сжимая разбитые губы. Его душа улетела в морозное прошлое, в те времена, когда он крутил баранку по таёжным дорогам Алтая. До увольнения с действительной воинской службы в запас ему оставалась одна весна. Кротов мог подойти к любому из салаг и спросить у него: «Сколько дней до приказа?» Поиздеваться над этим человеком, помучить его так, как это делали многие, чтобы показать свою властность: ударить духа в лицо, опрокинуть ему под ноги ведро с грязной водой или надеть на голову мокрую половую тряпку. Но Ванька был снисходительным человеком – добрым. Он этого не делал. «Чистые погоны – чистая совесть», – гордился Кротов и заступался за слабых. Однажды к нему подошёл солдатик, имя которого Иван уже позабыл: то ли Петруха, то ли Андрюха, то ли Сашура, и фамилия у этого человека была настолько русская, что стирается в памяти: не Гуревич, не Гудкович, не Абрамович, не Шпак, не Поросяник, – прошло немало лет. В то далёкое время этот некто отирался около стройки, куда неоднократно Кротов привозил бетон на самосвале.
– Ты из Новотроицка?
– Я, – ответил Иван.
– Будь другом, Кротов. Я тоже оттуда.
Навязчивый паренёк носил не по размеру широкий бушлат в заплатах, на котором светились чёрные дыры. От них тянуло горелой ватой. Поодаль стояли и грелись у костра такие же страшные солдаты вшивой роты. «Прокажённые» – так называли их офицеры из соседних подразделений. Военные строители были брошены на произвол судьбы: без денежного довольствия, без сменного белья. При переезде на новое место службы их вещевые вагоны исчезли с концами. Люди чесались, болячки язвили до костей. Обувка давно раскисла, просила каши. Из-под грязных портянок выглядывали жёлтые ногти, поражённые заразой грибка. Общаться с изгоями было запрещено под страхом педикулёза. Почти полгода оборванные люди проживали в палатках, топили буржуйки. Днями они выполняли тяжёлые работы на стройках – грызли ломами мёрзлую землю, мотали колючку, скрывая военные секреты от лишних глаз. Стояли морозы. Изгои хотели есть. Их мучила жажда. Вши не щадят голодного человека. Пытаясь восполнить выпитую из тела кровь, по очереди, больные солдаты глотали из ведра холодную воду, добытую в полынье, и ожидали развода на работу. Сугробы, километры, костры – и не было теплушек, и не было своей техники. От проволочных колючек одежда изорвалась. Когда какой-нибудь высоко стрельнувший в небо уголёк незаметно опускался на ткани бушлатов, он прожигал их, добираясь до ваты. Лататься не успевали. В полдень и ночью вшивые люди возвращались в палаточный лагерь, чтобы доесть остатки того, что оставалось после кормёжки других подразделений: более чистых, живущих в казармах среди отопительных труб. Напрямую к палаткам было четыре километра. Два раза в день проклятые солдаты тащили с собою на плечах тяжёлые брёвна для растопки буржуек, пилили их до полуночи и не высыпались, раздирая до крови зудящее тело – гоняли вшей. Но не каждое дерево подлежало валке в засекреченном пространстве, лишь те из них, на которых стояла метка службы заказчика. Шла сдача в эксплуатацию очередной пусковой площадки третьей ракетной армии. С целью маскировки дремучий лес около неё берегли, и заготовщики дров уходили всё дальше и дальше от своих палаток. Чтобы выиграть несколько лишних часов для сна, нужна была машина, способная привезти много дров. Измождённый доходяга-строитель искал такую возможность, не имея ни власти, ни денег, взывая к землячеству Ивана. Тот ещё не утратил в то время советского благородства. Как в детстве, он верил людям.
В лагерь, где выживали голодные воины, вело две дороги. Одна из них петляла низами около реки и патрулировалась комендатурой. На берегу была пекарня. Особо голодные солдаты отлучались в неё за хлебом и выпрашивали подачки. Их ловили для наполнения гауптвахты рабочей силой. Вторая дорога была пустынна и малоинтересна. Она вела в гору. Зимою пешему человеку, глотая ветер, трудно было по ней идти. Развилка, ведущая к палаткам товарища, находилась за перевалами. Кротов не вёл, а «тащил» грузовик по обледеневшей дороге. Его машину потянуло на встречную полосу. Колея на ней была устойчивой, но когда до вершины осталось немного, из-за гребня появилась большая колонна техники, слепившая фарами…
Рассказ девятый. Потехи час
Иван Иванович вернулся в реальность.
– Где металл, я спрашиваю, Крот?
– Ты же знаешь, Толян, его забрали менты…
Константин-золотые зубы поднял тяжёлый камень. Чтобы не оплошать перед друзьями, он размахнулся и ударил им Кротова между глаз. Так не единожды он бил непокорных ему мальчишек в школе и знал, что после удачного попадания в переносицу любой человек на время слепнет, его лицо синеет и отекает. Хрустнула кость.
– Он для тебя не Толян, а Анатолий Николаевич. Ты слышал это, Крот? Как звать Толяна? Повтори, – процедил он через коронки.
– Анатолий Николаевич, – глотая кровь, ответил Кротов.
– Так и обращайся к Толяну. Ты дружишь с ментами, Крот?
– Я ненавижу ментов.
– А кто тебе помогал в добыче меди?
Иван Иванович промолчал.
Беспощадная техника снова покатилась навстречу из прошлого, тираня память. Везли баллистическую ракету. Головная машина пошла на таран и отодвинула мелкий кротовский самосвал на обочину, другой тяжёлый «Урал» опрокинул его в кювет. Ванька и напарник едва успели целыми вылететь из кабины. Они побежали к лесу, утопая в сугробах, но их настигли вооружённые люди и положили лицом в снег. В округе гудело, пульсировало, сверкало. Земля дрожала от колёс многочисленной силы, идущей по дороге. С высокого кедра на голую шею Кротову упала охапка снега. Иван хотел отбросить его рукой, да тяжёлый сапог чужого злого солдата отпихнул эту руку вбок и придавил каблуком. Оружейный приклад опустился между лопаток. Ивану было приказано лежать, не поднимая глаз. Десять минут спустя, когда колонна исчезла из виду, Ваньку и его никудышного друга поставили на ноги и избили. Это была значимая веха в истории страны. Третья ракетная армия встала на боевое дежурство…
Утром земляки-товарищи расстались. Кротова арестовали. Его разбитую машину спасли. За нею приехал трактор и выдернул на дорогу. Работники государственной безопасности истязали Ивана. Били его в одну и ту же точку, поочерёдно, словно заколачивали в стену гвоздь, в то место, где медная пуговица касалась низа грудины ушком. Под нею болело долго, дышать было трудно. Потом лупцевали по лицу за упрямство, вытягивая командами «смирно» за то, что оказался в неположенном месте в неположенный час. Пытали: «Куда ты поехал на ночь глядя, где напарник?»
– Кто он? Откуда? Отпустим…
Иван отвечал, что напарника не было в помине, что в машине он находился один, что дрова перевозил в деревеньку для обмена на водку. И хотя в той стороне, куда он тащился на машине, не было никакой деревеньки, ему как будто поверили и оставили в покое, когда пошла из носа кровь. Через месяц Кротова отправили в дисциплинарный батальон за самовольное изменение маршрута и угробленную в дороге машину, но более за то, что он не раскололся на допросах, не предал слабого друга.
– Ты помнишь, я тебе обещал, что отпущу на свободу, если ты назовёшь его имя? – спросил дознаватель. – Теперь кусай свои губы…
Уже потом, через год после этой злополучной аварии, кто-то рассказал Кротову, что его приятель – туберкулёзник. Того комиссовали из-за болезни.
Светлана Фельдман сидела в машине, как на иголках, глядя через тонированное стекло салона расправу подопечного ей мальчишки над пожилым человеком. Большого криминала в разбое молодых людей она не наблюдала. Новые методы работы в юриспруденции позволяют сегодня любое уголовное деяние классифицировать как ответ на провокацию со стороны потерпевшего, и пропорционально сумме денег, вложенной нарушителем в делопроизводство, можно добиться оправдательного вердикта. «Как выжить юристу в условиях рынка?» Эта научная работа Светланы имела успех в аспирантуре. В ней она предположила некий математический подход, регулирующий стоимость околосудебных затрат от общего положения дел в экономике региона, где совершаются убийства или разбои. Особо тяжкие преступления против человеческой личности стали распространёнными в обществе начиная с расстрела Белого дома. Они находились под микроскопом у всех социологов, изучавших феномен Каина в российской политике. Несмотря на все последующие метаморфозы жизни: на отсутствие денег в Сберегательном банке, на гиперинфляцию – такса на услуги Фемиды была разумной. Умышленное убийство каралось лишением свободы на срок от шести и более лет в зависимости от умело составленных материалов защиты и обвинения. Делиться добытыми в жизни деньгами нарушителю надо было по-братски со всеми участниками процесса. В ходе аналитических бесед с популярными адвокатами Светлана Фельдман установила, что полный набор смягчающих обстоятельств в денежном эквиваленте равен средней стоимости пятидесяти квадратных метров жилья в районе, где находится суд. Практическое значение её работы было настолько великим, что повсеместно в милицейские базы данных включили людей, не нуждавшихся в жилье и способных рассчитаться после продажи квартиры за правосудие, чтобы наказание вышло минимальным. У Гвоздева были такие деньги. Наставница знала, что ей не составит никакого труда убедить судебную власть в невиновности питомца, если покалеченный Кротов обратится за помощью государства.