Ключевой вопрос

1

В дождливое октябрьское утро хорошо и долго спится.

Андрей Евгеньевич Маков проснулся, открыл глаза – половина десятого. Подмигнул картине в золотистой рамке на стене, где, недавно вышитая дочкой разноцветными нитками темноволосая девушка в светлом платье, сладко спит, положив голову на огромную лапу тоже спящего тигра. За ними часть берега озера или реки с деревьями и розовато-жёлтой зарёй. Закинул руки за голову, сладко потянулся и увидел на полу сына в красных трусах и белой майке. Светлые волосы дыбом, будто по дороге сюда волка встретил. Что-то вырезает ножницами из журнала «Культурная столица». Губы вытянул, щёки надул. Во всём лице его, в светлых волосах видна мамочка, и немного отцовского – в широких бровях и ровном, классическом носу. Возле ноги личный телефон и бело-голубая антиковидная маска.

– С добрым утром, Жень! Чем занят?

– Сам видишь, девушку вырезываю.

– Не вырезываю, а вырезаю. И для чего тебе?

– Понравилась. Даже поцеловал её.

– Покажи?

Он вскочил, протянул. Отец вгляделся, почмокал:

– Молоток! У тебя хороший вкус.

– Сам знаю.

– Но целоваться тебе ещё рано.

– Кто сказал?

– Я.

– Так я ж понарошку. Только показал ей, что нравится.

– Ну, если понарошку, сойдёт. А для чего тебе маска?

– Я с нею тренируюсь, чтобы не чихать. Когда надеваю, то обязательно чихаю.

– Ну и что?

– Тогда она мокрая. Как носить мокрую?

– У тебя на неё аллергический синдром. Чаще нужно чистить нос.

– Он и так чистый. Вот Катя в маске не чихает.

– У неё чистый нос. Кстати, а что наши девчонки?

– На кухне. Завтрак кухарят.

– Кухарят? Экое словцо. Откуда оно?

– Воспиталка по телефону говорит. Я запомнил.

– Солидный у тебя набор слов. Мне никто не звонил?

– Нет. Я твой телефон вырубил.

– Как вырубил, кто позволил?! – Андрей Евгеньевич резко отбросил одеяло, схватил с табуретки телефон. Включил его, но смотреть, кто звонил, не стал. – На будущее прошу этого не делать. У меня такая работа, что связь должна быть постоянной.

– Сам знаю. Но и поспать надо. Хотя бы в субботу. Мама говорит, сон – лучший доктор.

– Не лезь в мои дела, думай о своих. Везде, понимаешь, командиры. Даже дома. К тому же до смешного малолетние! Я, между прочим, твой телефон никогда не отключаю. И в голову такое не придёт.

– Мне и не звонят, как тебе. А если звонят, не вылетаю из дому, как ты. После каждого звонка. Мама говорит, папин телефон, как ошейник: кто захочет, тот и дёрнет.

– Можно подумать, ты и мама не знаете, какая у меня работа.

– Знаем, бандитов ловишь. Потом их судят. Катя говорит, что про твою работу в книгах написано. И читает дективы… нет, как их?

– Детективы. Или для краткости дюдики. Детектив, значит сыщик или расследователь.

– Да, Катька их любит. И мама тоже.

– Их любят не только мама и Катя. А знаешь, почему? Потому что в них всегда есть положительный герой.

– Какой герой?

– Положительный. Который всегда за правду, за справедливость и против зла. И делает всё, чтобы зло наказать.

– Следователь, что ли?

– Именно. Полтыщи лет назад жил итальянец Джордано Бруно. Он говорил: «Стремление к истине – единственное занятие, достойное героя».

– А что такое истина?

– Правда. Чистая, без всяких примесей, правда.

– Когда стану совсем большим, буду тебе помогать. Ты хочешь, чтобы я тебе помогал?

– Ты же хотел стать футболистом?

– А, прошло. Мой дед, когда был живой, то говорил, что теперь нет нашего футбола. А играют сплошные… забыл слово.

– Легионеры, что ли?

– Нет. Эти. Ворюги.

– Варяги?

– Да, варяги.

– Не все, конечно, хотя да, многие. И даже если команда побеждает, при чём тут мы? Выходит, чужая победа?

– Я и отдумал. С тобой буду.

– Хорошо бы! Вместе мы порядок наведём.

– Легко. Ты где учился, чтобы стать следователем?

– В нашем университете. Но ты и теперь мне помогаешь. Когда я смотрю на тебя и на Катю, или даже просто думаю про вас, чувствую, что у меня есть душа. И во мне растёт сила и решимость. Я действую, словно бы спасая вас от будущего зла.

– Тогда я хочу скорее вырасти.

– Не торопись. Наше детство никогда не повторяется, потому что остаётся с нами навсегда. Как самая лучшая пора жизни. Как драгоценный дар, без которого мы были бы вечными оборванцами.

– Согласен. Мы с Ваней давно это видим. Бывает, надоест писк и визг в нашей игровой. Так выйдем в коридор и уткнёмся в телефоны. Лучшая дружба получается. Ему хорошо со мной и мне тоже.

– То не дружба у вас, то гадость. Телефон гадость, если он тебя лишает твоей собственной жизни.

– Откуда ты знаешь?

– Твой дед Евгений говорил, что телефоном нужно пользоваться только при острой необходимости. Как спичками. Скоро год будет, как его не стало.

– Жалко, что его нет. У Вани два дедушки и две бабушки. Бывает, что они вместе приходят забирать его из садика.

– Богач твой Ваня. У меня вообще не было дедушек и бабушек.

– А дед мой тоже был следователем?

– Нет, разве ты не помнишь? Он был железнодорожником. Начальником пассажирского поезда. Всё время на колёсах! Видел совместно написанные буквы РЖД?

– И что?

– Они означают «Российские железные дороги». А твой дед говорил, что эти буквы прямо относятся к нему, к его профессии: «Редко живём дома». Представляешь?

– Нет, не представляю. Потому что он часто играл со мной в кубики и учил кататься на велосипеде. Зато я буду с тобой следователем. А бабушка моя кем работала?

– Поваром в кафе. Людей кормила. Хочешь быть поваром?

– Нет. Я уже сказал: следователем.

Отец встал, высокий, широкоплечий, с тёмно-каштановыми волосами и большими серыми глазами. Лицо бледное, щетинистое с едва заметными морщинками на лбу и крупным, ровным носом. Надел футболку, натянул спортивные тайтсы и снова взглянул на вырезанную девушку.

– Я вот что подумал. По-моему, ты уже вырос из детского сада. И он ничего не добавляет к твоему развитию, наоборот, тормозит его.

– Почему?

– Потому что нередко разговариваешь, как взрослый. Читаешь, как диктор телевидения. К тому же, целуешь журнальных девушек. И это на седьмом году жизни.

– И чего?

– Зря мы тебя в сентябре не отдали в школу. Был бы сентябрёнком.

Женя едва слышно помычал какую-то свою песенку, сунул нос в страничную дырку от вырезанной девушки и подтвердил:

– Тем более. Наша воспиталка и психичке так сказала.

– Не психичке, а психологу, не коверкай слова.

– У нас все так называют.

– И что твоя психичка?

– Сказала, что после детсада меня можно выгнать сразу во второй класс.

– Так и сказала? Когда это было?

– Ещё вчера. Когда я самый первый отгадывал загадки из книжки.

– Лёгкие были загадки?

– Для меня да. У нас дома такая книжка.

– Интересная жизнь в детсаде, – Андрей Евгеньевич спрятал подбородок в кулаке. – Мне бы к вам…

– Ага, чтобы все разбежались.

– Ты думаешь? Ладно, тогда повременю. Однако пора на кухню.

К ним в розовом коротком платье и зелёном переднике с жёлтыми подсолнухами, которые сама намалевала масляной краской, вошла Женькина сестра, шестиклассница Катя. Тоненькая и серьёзная, как драматическая актриса, она встряхнула упавшими на плечи светлыми волосами и негромко сказала:

– Между прочим, завтрак на столе. Мама… Ну, вы её знаете, Марина Глебовна. Так она велела позвать мужиков.

– Спасибо, Катенька, мы сейчас. Я вот смотрю на твою вышивку и всякий раз думаю, что будет с ними, когда они проснутся?

– Ничего не будет. На самом деле никакого тигра нет. Мы с мамой решили, что он ей снится.

– Как интересно: сон во сне?

– Да, потому что она мечтает о защитнике, чтобы её никто не посмел обидеть.

– Конечно, кто ж рискнёт, при таком защитнике! А кто художник?

– Не знаю. Мы с мамой эту картину в Интернете нашли, там про художника не сказано. И вышили.

– Вообще-то был у нас такой художник. Константин Сомов. Он любил изображать сонных девушек. Может, он автор?

– Да, мы видели Сомова. Но среди его картин не было девушки с тигром.

Отец и Женя привели себя в порядок и явились на кухню. Женька хотел включить телевизор, но мама нахмурила брови и усадила за стол. А на столе – горка блинов, кусочки курицы в тарелках и вишнёвое варенье в розовых розетках. На плите закипает чайник. Мама, чуть-чуть полноватая, светлая, с причёской каре и в зелёном переднике, но без подсолнухов, вытирает вафельным полотенцем вилки и ножи, и раскладывает их на скатерти. А запах самый свежий и аппетитный.

Рассматривал всё это Андрей Евгеньевич, поглядывал на детей и на жену, и думал о том, что кто-нибудь со стороны, мог тут увидеть образцовую семью. Даже позавидовать мог, настолько благопристойно и обстоятельно выглядит каждая в ней особа. Если бы не беда. А точнее, если бы не заноза в душе хозяина. Колющая, не отпускающая почти два месяца, не позволяющая ни на день забыть о выходке жены. И добро бы, какая-то простушка, а то ведь человек с высшим образованием, зав отделом статуправления. Родители сибиряки, научные сотрудники. Мама физик, кандидат наук, отец учёный палеонтолог; к несчастью, полтора года назад его не стало.

Маков с юношеских лет придавал большое значение связям с людьми, занимающими высокое положение. И был рад, что его девушка Марина из хорошей семьи, дочь известных учёных и сама прекрасно образованная для своих лет студентка. После университета они поженились и радовали друг друга своими служебными успехами. А когда родились дочка и сын, он увидел, сколь благодатными для них являются знания родителей, в особенности, матери. В обычном, казалось бы, общении, в простых разговорах проявлялась не только эрудиция родителей, но также их убеждённость в своей правоте. Андрей любил жену. А с рождением детей более всего стал ценить её редкостную материнскую особенность – быть равной с ними, но понимать чуточку глубже и видеть чуточку дальше. Она и в близких отношениях с мужем была искренней и открытой, и ему в голову не приходило, что может быть как-то иначе. И тут…

– Приступайте, ребятки. Накладывайте блины и ешьте сначала с курочкой, после с вареньем и чаем. Да, творог же! – вспомнила она и достала пачку из холодильника.

Женя рукой взял из горки два блина и положил на тарелку.

– Вилки не видишь? – упрекнула Катя. – И не рви ты их, для этого есть вот что, – подала ему ножик.

– Нет, пальцами вкуснее, – хихикнул Женя и взял кусок курицы.

– Не пойму, где он всего этого набирается? – вздохнула сестра. – По-моему, у них теперь не садик, а рассадик дикости. Когда я туда ходила, у нас такого не было.

– У нас ещё и не такое бывает. Особенно Вадик и Лёня. Из рогатки лампочку расколошматили.

– Упитанные такие? – спросила мама.

– Два толстяка. Воспиталка их пузотёрами зовёт.

– Может, бузотёрами? – спросила мама.

– Нет, пузотёрами. У них во такие пузы. Будто по футбольному мячу проглотили.

– Ужас! – хихикнула Катя. – Подальше от них, а то заразишься. Возьми, пожалуйста, вилку.

– Отстань, всё равно не буду.

– Эт-то ещё почему?

– Я кино про рыцарей видел, – жуя, проговорил брат. – Дак они там курицу руками держали и зубами грызли.

– То ж рыцари. А ты кто? Варвар, что ли?

– Я не знаю, кто такой варвар. Я рыцарь уже давно. Ваня даже Дедом Морозом хочет быть. Уже бороду примеривал.

– Чего её примеривать, когда ещё только октябрь? – не смогла удержаться Катя.

Мама посмотрела на мужа и подмигнула ему, – дескать, пускай рассуждают, за столом полезно. Андрей Евгеньевич положил ещё блинов, и тут дал себя знать телефон.

– Сиди, – встрепенулась Марина Глебовна. – Скажу, ты в ванне.

– Нет, сам, – проговорил он и взял сотовик. Мгновение слушал и стал кивать: – Был, был дома… Потому что сын отключил… И что теперь?.. Опера́ уже там? Нет, еду… Повторите… Запомнил, запомнил. Пока. Свяжемся.

Он сжал телефон в руке, мельком взглянул на блины и нетронутую курицу.

– Завтракайте. Ждут на улице Смоленской. Я помчался.

– Что за чушь? Куда, куда помчался? – встала Марина Глебовна. – Доешь, Смоленская подождёт.

– Спасибо, я потом. Пока.

– Я тоже хочу, – сказал Женя, беря в руки ножик.

– Со временем, сказал отец и выскочил из-за стола. Переоделся, выбежал на двор и сел в машину.

Событие, о котором сказали ему по телефону, для него не новое. В квартире на Смоленской обнаружен труп мужчины.

2

Николай Перекатов и Виктор Малинин с детства друзья. Перекатов среднего роста, плечистый, коротко стриженный. На слегка вытянутом лице ничего лишнего, никаких изъянов. Чуть-чуть курносый нос, выпуклый лоб и неширокий рот с некрупными губами; глубокие серые глаза смотрят прямо и почти не моргая. Малинин высокий, слегка сутулый, густоволосый и бородатый. Лицо как лицо, и только «лазоревые, живые и манящие глаза», как он сам их называет, говорят о том, что их владелец человек общительный и незаурядный. Учились они в одном классе, потом в одной группе на вечернем отделении экономического факультета. И работали в морском порту с паллетами – специальной тарой для транспортировки бананов из Эквадора. Николай изумлялся: – Вот жизнь настала: бананы дешевле картошки! – Временно, – обнадёживал Виктор. – Когда придём к нормальным отношениям с нашей родненькой сестричкой Украиной, всё будет как прежде. – Но придём ли? – сомневался Николай. – Обязательно придём! «Жаль только – жить в эту пору прекрасную уж не придётся ни мне, ни тебе», – цитировал Некрасова начитанный Виктор и посмеивался в ладонь. – Не пророчь, оракул, скушай банан, – улыбался Николай и освобождал ему экзотический фрукт от кожуры.

Свободное время, а это были, в основном, выходные, они проводили в дискотеке «Метро Центр» на Обводном канале. Хорошее, весёлое место. Если бы ещё официанты были чуть-чуть культурнее, а то не клиентам помогают, а тусуются между собой, будто привязанные друг к другу. Зато девушки – только успевай разглядывать. Одна беда: редко кто из них мог пригласить к себе домой для радости общения и прочих нежностей. Почти у всех родители, братики, сестрички – не до приёмов.

Стали друзья серьёзно задумываться, не снять ли им квартирку студию, а ещё лучше квартирку однушку на двоих. И таким образом решить вопрос о приюте. Уже почти договорились, начали торопливо подыскивать подходящий объект в Интернете. И радоваться, что предложений видимо-невидимо и на любой вкус.

Не успели. Николаю пришлось на год прервать обучение и послужить в армии. Виктора из-за плоскостопия не призвали, и он после университета остался в порту, в отделе экономики производства и затрат. А Николай после армии продолжил учёбу, и вскоре тоже пришёл в порт. Но как недавний военный получил специальное звание лейтенанта и сделался сотрудником таможенной службы.

Их дружба не прерывалась в армейское время Николая, а когда его демобилизовали, стала ещё крепче. На юбилее одного из руководителей порта они познакомились с двумя красавицами подружками: товароведом Ирой – тоненькой, изящной и весьма общительной брюнеткой, и бухгалтером Любой – рослой, с белой кожей и голубыми глазами блондинкой. В отличие от своей подруги, была она немногословной, вдумчивой и расположенной больше слушать, чем говорить. Не долго повстречались, и вскоре Николай женился на Ире, а Виктор на Любе. Причём обе свадьбы устроили в один день, в одном и том же кафе.

На их торжество приехала Любина мама Анна Семёновна, сельская учительница из Курской области. Стройная блондинка с голубыми глазами и едва заметным шрамом на левой щеке – однажды, ещё одиннадцатиклассницей, ехала с поля на подводе, а какой-то дядька вёз между колен косу. На рытвине не удержал её и коса, падая, задела носиком Анютину щёку. Отец Анны, сельский механизатор Семён в сердцах отметелил дядьку до потери сознания, но тот даже никому не пожаловался – понимал, что виноват. Горяч был дед Любы Семён Петрович, любую мелочь и невзгоду принимал с душевной страстью, оттого и пожил недолго. Девять лет назад, когда не было и шестидесяти, ушёл в мир иной.

Горячим оказался и Любин отец Константин, муж Анны Семёновны. Только в ином смысле. Работая в Курске на стройке прорабом, влюбился в молоденькую электросварщицу Лену и развёлся с Анной Семёновной. Так у Любы появился брат по отцу Игорь, которого она ни разу не видела.

После того как Люба уехала учиться в Петербург, Анна Семёновна стала жить одна. Как-то Люба спросила:

– Ты такая красивая, видная женщина, почему замуж не выйдешь?

– За кого, доченька? За кого-нибудь мне не надо, а хороший человек не часто попадается.

– Перебирайся в город, там много хороших людей. И обязательно встретишь. Твоя дочка тому пример.

– Нет, моя ласточка, я наших деток люблю. Не смогу я там без них.

Как же она обрадовалась за дочку, когда увидела её мужа Виктора. И пригож, и умён, и родители у него заслуженные люди: отец подполковник, преподаватель военного вуза, мать сотрудница аудиторской фирмы. Блеск парень! Дай Бог им счастья нескончаемого!

Отец Ирины Фёдор Михайлович и мама Лариса Владимировна местные, петербуржцы. Хотя сами называют себя ленинградцами. Ну, во-первых, родились в Ленинграде, а во-вторых, потому что их Северная столица – Город-герой Ленинград. – «И никто и никогда не переделает его в Город-герой Санкт-Петербург», – смеялся Фёдор Михайлович. Трудятся они в колледже при судостроительном заводе. Мама – преподаватель информатики, отец – мастер производственного обучения судовых маляров. Ещё у Ирины есть старший брат Сергей, который окончил Университет точной механики и оптики, и вкалывает теперь в конструкторском бюро оптико-механического объединения. Умный, красивый парень, которому жутко не повезло. Женился на студентке Луизе – маленькой, черноокой и чернобровой красавице. Сергей с отцом отремонтировали квартиру и дачу Луизы. Её родители ни словом, ни делом не стали помогать. Жили они на другом конце города в небольшой квартире своих умерших родителей. Была у них закадычная подружка Бутылочка, и, может, поэтому они крайне редко встречались с дочерью. А беременная дочка взяла академку в университете, и к несказанной радости Сергея, родила близняшек Инну и Кристину. Так бы и жили они, и растили своих дочерей, что более всего похожи на маму. Но…

Была и у Луизы подружка Лола (полное имя Лолита), которая знала, что дочек Луиза родила не от Сергея, а от заезжего эстрадного певца Альберта Сиянова. Однажды Лола, будто бы в шутку, сказала подружке Луизе, что Сергею вряд ли понравится, если она расскажет ему правду о «его» дочерях. И потребовала за своё молчание немалую сумму. Луизу возмутила эта, как она сказала, подлянка подруги, и она отправила её на все четыре стороны. Лола исполнила обещанную угрозу. После чего Сергей пригласил специалистов по ДНК, чтобы они установили отцовство и родство дочерей. Их анализ и экспертное заключение показали, что на девяносто девять и девять десятых процента дочери не его.

Сергей тяжело и небезопасно для психики заболел. Из весёлого, жизнерадостного парня, каким он был всегда, превратился в бессловесного, мрачного мужика. Жить вернулся домой. Родителям и сестре сказал, что просто у них с Луизой пока что не сложились «взаимоотношения», мол, надо немного подождать и всё образуется. И признался в своём несчастье только после того, как развёлся с Луизой. Она же после развода бросила ему в лицо лишь одно слово – «изверг»! Казалось бы, бросила и бросила, что ей оставалось? Но он воспринял это слово как удар хлыстом по его беззащитности, по оскорблённым чувствам только что пробудившегося в нём отца. И ничего не произнёс в ответ.

Ира утешала брата, предлагала познакомить со своими, как она говорила, самыми лучшими на свете девушками. Ноль внимания. Напоминала ему где-то услышанное изречение о том, что лучшее средство от любви новая любовь. Но Сергей не придавал ему никакого значения, – его орган слуха и равновесия отказался хоть как-то реагировать на инициативы сестры. И не оставил без внимания её слова про новую любовь: «Если новая любовь отменяет прежнюю и вытесняет её, то новая боль соединяется со старой и лишь усиливает её».

Однако сестра не успокоилась. «Глупости это! – возражала она. – Так рассуждают лишь горюны и непрушники». А когда родители уехали на дачу, она и Николай пригласили к себе подругу Ирины Свету Орлову, тоже экономиста. И позвали Сергея. Красивая, большеглазая и остроумная Света произвела большое впечатление на брата Ирины. Он разговорился, рассказал о новых открытиях в оптике, прежде всего о материалах, которые пропускают свет и тех, что его задерживают.

– Да, без света нам – как без воды: и ни туды, и ни сюды, – с улыбкой проговорила Света. А Ира подчеркнула:

– И без Светы тоже!

– Так оно и есть, – поддержал их Сергей. И, видимо, от смущения, тронул свой лоб и добавил первое, что пришло в голову: – Одно, интеллектуалы вы мои, настораживает – лысеть начинаю. И это всего лишь на двадцать шестом году жизни.

– Не переживайте, – сказала Света. – У лысых мужчин глаза выразительнее.

И всё. Они вместе ушли от гостеприимных Иры и Николая. А на следующий день брат позвонил и душевно поблагодарил её за такое «укрепляющее», как он сказал, знакомство.

Отцу Николая Фёдору Михайловичу и матери Елене Григорьевне, работающим на фабрике «Веретено» (они свою фабрику иногда простецки называют то шпулькой, то катушкой), их невестка Ирочка пришлась по душе. Лёгкая, весёлая, готовая к шутке и улыбке, она прибавляла семье радости и уюта.

А вот родители Виктора, прежде всего мама, не особенно приняли жену сына Любу. Её молчаливость и уравновешенность посчитали чем-то скрытным, будто бы она замышляет что-то недоброе против семьи и сына. Александр Васильевич сдержанно относился к замкнутости невестки, а Клавдия Викторовна не скупилась на замечания, причём, в присутствии сына: – «Почему это, помыв посуду, не вытерла её полотенцем?» – Хотя мытые тарелки Люба помещала в сушилку. – «Почему, выйдя из ванны, не погасила свет?»

Был ещё случай, когда Любе совсем сделалось неуютно и одиноко в квартире Малининых. Как-то в субботу она решила приготовить обед. И принялась варить борщ и жарить котлеты. И увидела, что Виктор с отцом и матерью куда-то собираются. – «Только недолго, пожалуйста, скоро будет всё готово, – попросила она. – Ты кушай, кушай, – отозвалась Надежда Викторовна. – Мы где-нибудь перекусим».

Обедала Люба одна, а когда убрала стол и помыла посуду, вернулись они. Оказалось, Виктор и его родители были в кафе. И впервые она отважилась на решительный поступок – схватила кастрюлю с борщом и направилась в туалет. Но Виктор остановил, отнял кастрюлю и вернул на плиту.

Он не подавал виду, что обеспокоен обстановкой в доме. Хотя изредка стал подумывать о разводе. При этом испытывал некоторую неловкость: только-только поженились – и нате вам… Но тут выяснилось, что Люба в положении, и нежданная весть всколыхнула в нём глубинные чувства. Он поделился переживаниями с Николаем, а тот лишь развёл руками:

– Синхронные у нас с тобой дела. Моя тоже. Скоро станут мамашами, а мы кем? – спросил он и прищёлкнул пальцами.

– Ох ты! Понимаю так, что тебя несказанно радует подобная перспектива, – криво усмехнулся Виктор. – Но прости, пожалуйста, никак не вижу я тебя с детской колясочкой и в розовых подгузничках.

– Почему бы и нет? Неужели ты не понимаешь, что годы наши, как птички летят. Скоро по четвертаку отметим. Ты чуть раньше, я чуть позже.

– Само собой. Во всяком случае, для прикола, можем оба юбилея, как наши свадьбы, назначить на один день. И в том же кафе. Смотри – по моим расчётам, это нам обойдётся в полтора раза дешевле, чем ежели по отдельности. Но вот насчёт папаши лично я не совсем готов. Хочу предложить Любе подождать с детками.

– Аборт, что ли? – почему-то шёпотом спросил Николай.

– Вроде того. Понимаешь, первый, лирический азарт отношений с Любой прошёл. И теперь кажется, что Люба мне не люба. Это подтверждает всплеск моей души, выраженный стишатами. Вот слушай: «Красотка Любаша, красотка Любаша, заварена нами невкусная каша. И скажем сурово, без всяких прикрас, что выплеснуть нужно её в унитаз».

– Ну, выразил так выразил! – восхитился Николай. – Сам Пушкин такое не осилит. Особенно про кашу и унитаз!

– Молодец, узнаю твою иронию. Или ты понимаешь так, будто бы только со мной что-то нехорошо? Но и мама ею недовольна. А сама она ничего не замечает. Ни песенку не запоёт, когда по дому что-то делает. Ни пошутит по какому-нибудь поводу. Молчит, как рыба об лёд, и ходит на работу. Риторично говоря, типичный характер провинциальной наседки.

Николай не был готов к такому откровению и не знал, чем отвечать. За многие годы их дружбы ещё не случалось, чтобы он был в чём-то не согласен с Виктором. Он не попрекнул друга даже в тот день, когда Виктор избил своего соседа Славика, двадцатилетнего глухонемого, который, играя с братом, вылетел из подъезда и выбил из рук Витьки арбуз. Однако нужно было что-то ответить, и он сказал: