Не щадя себя и своих врагов
- -
- 100%
- +
Нелетная погода! Будь ты неладна! Сколько придется ждать? Сколько бы ни пришлось, воздушный разведчик не может и не должен «перегореть» перед стартом. Как поступали разведчики в таких случаях? Сначала молча забирались на нары в землянке и старались заснуть. Не получалось. И тогда одно вдруг сказанное слово цеплялось за другое. О чем говорили летчики? Да о том же, что обсуждаем мы сегодня, собравшись на семейный праздник или встречу Нового года, – о судьбах нашей Родины, о своей работе, друзьях, родных.
Виктор Петров обычно первым прерывал молчание. Он помнил много фронтовых историй. Если допускал неточность или пропускал важный эпизод, его поправлял Юра Дерябичев. Как-то начал разговор о профессии воздушного разведчика:
– Помню, однажды Анатолий Попов – он тогда был еще рядовым летчиком, – спросил меня: «Виктор, а что бы ты сделал, увидев перед собой «мессера»?» Ну, я ему прямо сказал: наверное, вступил бы в бой. А Попов мне в ответ: «Нет, брат, неправильно. Разведчик на «пешке» не должен сражаться с «мессером». Надо попытаться уйти, а как это сделать – другой вопрос…»
– Разведчику, Витя, прежде всего, нужны хладнокровие и расчет, – заговорил Юра Дерябичев. – А какой расчет? Обойти, скрыться, обмануть, если надо. Ведь наша шутливая фраза «За Родину! И в облака!» имеет глубокий смысл. Где-то я читал, что Суворов учил: хоть храбрость, бодрость и мужество всюду и при всех случаях потребны, только тщетны они, ежели не будут истекать от искусства… Наше искусство – скрытно подойти к цели и незаметно уйти… Из нас выживет тот, кто умеет летать в облаках. И кто умеет их использовать для маскировки при подходе к цели. Облака – верное укрытие от «мессеров»…
Юра стал рассказывать о полете на разведку аэродрома города Луги:
– Вышли точно на цель, пробили облачность и включили аппаратуру. Довольны! Все хорошо складывалось. Вдруг увидели, как с аэродрома взлетают истребители. Надо уходить! Нырнули в облака. Шли долго. Вижу, Иван уже мокрый от напряжения. Снижайся, говорю ему, пора! Выскочили из облаков и что же? Внизу тот же самый аэродром. С перепугу назад в облака. Ходили-ходили и решили повторно снизиться. И опять под нами оказался проклятый аэродром. Что за чертовщина! Будто неведомая сила привязала нас к этому месту. И тут я стал внимательно смотреть за курсом. Оказывается, Иван едва удерживал машину в горизонтальном полете, не отрывал глаз от приборов, помогавших пилотировать вслепую. А следить за компасом и выдерживать курс не хватало ни внимания, ни опыта. После этого случая мы стали нарочно забираться в облака, чтобы освоить вождение по приборам.
– А мы с Малинкиным в облаках свалились в штопор, – вспомнил Виктор Петров. – Жутко! На волоске от смерти были. Мы вошли в облака, чтобы безопасно пересечь линию фронта. Стрелка высотомера приближалась к отметке шести тысяч метров. Облачность не кончалась. Нервы напряжены. Кажется, что самолет идет с большим креном, хотя приборы показывают норму. От нетерпения я потянул штурвал на себя, хотел скорее вырваться из плена. Стрелка высотомера медленно пошла вверх и на какое-то мгновение остановилась на нуле. Затем так же плавно стала двигаться вниз. Тут я сообразил, что «пешка» потеряла скорость, беспорядочно падает. Начал работать рулями, чтобы выйти из штопора. До земли оставалось метров восемьсот, когда «пешка» наконец выровнялась. Немного пришли в себя, встали на прежний курс и снова в облака…
– Один момент, Витя, – прервал его Дерябичев, – помнится, ты рассказывал эту историю по-другому. Вы же тогда здорово блуданули и сели на вынужденную?
– Ты спутал. Это случилось раньше, когда я летал со Шмулькой, – ответил Виктор.
Шмулькой прозвали штурмана Ивана Строева. Он слыл самым медлительным разведчиком и вместе с тем любителем шуток. Шмулька находился в землянке, но ничего не слышал. Он похрапывал на нарах, уткнувшись головой в бок Богданову, с которым его соединили в один экипаж после неудачных полетов с Петровым. А случилось вот что.
– Блуданули мы тогда отменно, – признался Петров. – Я предложил Строеву снизиться до бреющего, пройти над станцией какого-либо городишки и прочитать надпись. Спустились, проносимся над станцией. Где там! Разве на большой скорости разберешь? Делаем еще разворот – и снова не можем прочитать название станции. Задание, конечно, сорвали. Поняли, что проштрафились, теперь отстранят от полетов, заставят зубрить наши летно-штурманские науки и сдавать зачеты, чертить на память карту района боевых действий в радиусе тысячи километров…
– Постой, Виктор, ты что-то путаешь… А когда же ты сел на лес? – перебил Петрова дремавший на нарах Богданов.
– То было позже. Нас со Строевым разъединили. Более того, десять боевых вылетов, что мы с ним сделали, не засчитали. Мы должны были все начинать сначала. Мне дали опытного, бывалого штурмана Алексея Малинкина. Так вот с ним я летал на разведку аэродрома Резекне. Там зенитки пробили нам правый мотор. До линии фронта двести километров. Кое-как перетянули на одном моторе передовую. От перегрева единственный исправный двигатель отказал, и мы стали падать в густой привалдайский лес. Самолет врезался в деревья. Обе плоскости и винты сразу отлетели в стороны, фюзеляж переломился, а мы остались невредимы. Пришли в себя, сняли кассету с фильмом, взяли с собой бортпаек НЗ и три дня выбирались из леса до Андреаполя.
– Все мы были зелеными, слепыми, как котята, – вмешался вдруг в разговор Слава Ящук.
К его голосу прислушались все разведчики. Некоторые привстали с нар, чтобы получше слышать, что скажет обычно немногословный штурман, считавшийся идеальным авиатором. Недаром ему вместе с Мелахом присвоили Героя. «Блудежек» и прочих приключений за экипажем Мелаха никто не помнил.
Ящук рассказал историю, которая случилась осенью 42-го во время разведки аэродромов гитлеровцев под Смоленском и Вязьмой. Осколок снаряда зенитки повредил компас. Погода была хуже некуда. Видимость отвратительная. Ящук назвал Мелаху примерный курс на восток. Вот пересекли незнакомую дорогу, развернулись и пошли вдоль нее. Авось куда-нибудь приведет! И впрямь удача – впереди показался аэродром. Ефим решил с ходу приземлиться, уже выпустил шасси и щитки. И вдруг ему померещились на стоянках самолеты с крестами на фюзеляжах. Не успел он принять решение, как в шлемофоне раздался крик стрелка-радиста: «Фрицы на аэродроме!» Мелах дал газ и скрылся в облаках.
– Теперь оставалось лететь куда глаза глядят, – рассказывал далее Ящук. – Бензин кончался. Вынырнули мы из облаков и увидели внизу большую деревню. Домам нет конца! Впереди вдруг другой незнакомый аэродром. Много самолетов. Краснозвездные! Приземлились, спрашиваем: «Что за деревню мы пролетали?» Москву, говорят. «А аэродром с «мессерами»?» Наш, Кубинка. Там поставили трофейные истребители для изучения их слабых и сильных сторон. А вот за пролет через небо Москвы с нас строго спросили. Мы, оказывается, причинили большие хлопоты командованию авиации ПВО, которое вынуждено было поднято по тревоге истребителей…
Не знаю, сколько еще продолжались бы эти воспоминания, но в землянке раздался телефонный звонок, Малютин приказал выпустить в полет экипаж Богданова на разведку погоды в тылу врага. Одновременно он должен был сфотографировать намеченные объекты. Конечно, если позволит погода.
Витюнчик – его по-прежнему так звали, несмотря на то, что грудь Богданова уже украшали два боевых ордена, – лихо взлетел и через час радировал: «Погода неважная. Иду на цель». Еще через сорок минут: «Есть разрывы в облаках», «Веду визуальную разведку объекта». Затем он передал: «Возвращаюсь».
БОЕВЫЕ ПОДРУГИ
Наше одиночество кончилось. Еще две эскадрильи воздушных разведчиков перебазировались в Смоленск, а на подмосковной базе осталась одна учебная эскадрилья, в которой стажировались новички.
Мы с радостью встретили друзей-товарищей. Вместе с ними прибыла группа девушек-мотористок. Мы удивились такому сюрпризу, а начальство сочло, что на бомбардировщиках мотористкам будет работать нелегко, и решило переквалифицировать их в укладчиц парашютов – работа физически не тяжелая, требующая ловких женских рук. Но главный довод – не хватает укладчиц. Парашюты нужно было в определенные сроки распускать, тщательно проверять, если надо – стирать и гладить, затем укладывать. Словом, как и самолетам, им обязательно в срок надо делать профилактику.
Группа укладчиц парашютов, несколько девушек-фотограмметристок да два-три ефрейтора в юбках, работавших писарями, не могли не привлечь внимания молодых офицеров и сержантов. В часы отдыха на танцплощадке стало оживленнее. Заядлые преферансисты забыли о картах. У меня родилась новая тема для стихов:
Когда ночное небо сине,
А воздух холоден и чист,
Подходит девушка к машине —
Мой белокурый моторист.
Пусть чуть заметны грязи сгустки —
Она найдет их все равно,
Как на любимой белой блузке
Едва заметное пятно.
Все на моторной установке
Заметит острый женский взор,
Как у подруги на обновке
Красиво вышитый узор.
И если же хозяйским взглядом
Она мотор окинет мой —
Моя машина без отказа
Приказ исполнит боевой!
Эти стихи не имели конкретного адреса, так как никто из прибывших девушек не растревожил моего сердца – срок, видимо, не пришел. Одной из тем лирики наших ведущих поэтов в пору Великой Отечественной была переписка между фронтовиками и оставшимися дома любимыми, их постоянными мыслями друг о друге, ожиданием встречи после победы. Эти стихи и песни не оставляли равнодушными и нас, хотя, правда, большинство в нашем полку надели курсантские шинели сразу после десятилетки и не успели завести подружек.
И вот вдруг наши огрубевшие на фронте сердца почувствовали женскую ласку. Мне приглянулась укладчица парашютов Женя Смирнова, милая белокурая москвичка. Я читал ей первой все мои новые стихи. Но она, в свою очередь, понравилась летчику Константину Дунаевскому, и вскоре я с ней почти перестал встречаться. Ефрейтор Шура, штабной писарь, проводила свободное время с моим новым командиром Валентином Сугриным.
Война продолжалась. Теперь летчики и штурманы, которые встречались с боевыми подругами, стали еще строже относиться к себе, к своим полетам. Они испытывали двойную ответственность – перед Родиной и перед любимой. «Иди в огонь за честь отчизны, за убежденья, за любовь…» Эти некрасовские строки я переписал в один из боевых листков эскадрильи в те дни. Думал, политрук Пронькин забракует, но он ничего не сказал. Девушки старались не показывать волнения, когда их дружки улетали в тыл врага. Но можно ли сохранять спокойствие, если твой любимый мог не вернуться, погибнуть, попасть в плен?
Мой новый командир, малоразговорчивый Валентин Сугрин был отличным разведчиком. Он умел концентрировать в воздухе всю свою энергию и внимание. Крепко сбитый, Сугрин и в небе выделялся напористым характером. Его штурман Евгений Романов очень хорошо знал свое дело. Ребята летали на разведку почти каждый день. Мой третий самолет – тьфу, тьфу! – работал безотказно.
И вот однажды в конце июня Сугрин не вернулся. Уже на исходе был третий час с момента вылета. Ждать было бессмысленно, но мы не уходили с аэродрома и пристально всматривались в сторону заходящего солнца. Ведь могли сесть на вынужденную, подзарядиться горючим и прилететь. Но они не прилетели. Когда в тяжелом раздумье я добрел до наших казарм, то увидел на крыльце сгорбившуюся Шуру, писаря нашей эскадрильи. По щекам ее текли слезы, она шептала какие-то невнятные слова и, казалось, обвиняла в гибели ее любимого Валентина нас. Я попытался было ее успокоить, но вызвал лишь еще более громкие рыдания у девушки.
«СМОЛЕНСКИЕ ВОРОТА»
После освобождения Смоленска наши войска остановились на подступах к Витебску и Орше. Гитлеровцы создали тут мощный оборонительный рубеж не только на земле, но и в воздухе. Но дальним разведчикам было сподручнее переходить линию фронта именно здесь, через «Смоленские ворота». За ними лежал прямой путь на разведку и фотографирование важных объектов на территории Белоруссии, Литвы и Латвии. Однако «ворота» денно и нощно охранялись гитлеровскими стервятниками. Разведчиков стали сбивать. Чтобы сохранить боеспособность полка, командование решило посылать разведчиков в обход «ворот». Опыт показал, что наиболее безопасный маршрут пролегал севернее, между Витебском и Полоцком.
Летчикам приходилось целый час лететь над своей территорией, а затем они пересекали линию фронта. На полет в тыл оставалось мало горючего. Но другого выхода не было. «Смоленские ворота» были заперты – все подходы к ним защищались мощными средствами обороны. Еще осенью 43-го Сугрин с Романовым узнали, чего стоит полет сквозь эти «ворота». Они вылетели на разведку рубежей гитлеровцев на участке Витебск—Орша и впервые по-настоящему встретились лицом к лицу со смертью. Как раз этот полет и заставил командование задуматься, как воевать дальше.
Осень выдалась теплой, хотя и дождливой. Сугрин, как всегда, даже в непогоду приехал с непокрытой головой. В шлемофоне на земле ему было жарко, а пилотку не хотелось брать в полет. Романов же был при полном снаряжении. От его шлемофона, словно косичка, болтался шнур с вилкой подключения, а на боку – планшет с полетной картой. Как и стрелок-радист, Евгений обычно надевал широкие очки, и оба были похожи на мотоциклистов.
Но вот отданы последние указания. Валентин забрался в кабину, опробовал, плавно ли работают элероны, и, высунувшись в окошко, крикнул:
– От винтов!
– Есть от винтов!
В этот момент летчик надел наконец шлемофон. Метеобоги обещали неважную погоду в районе разведки. И они не ошиблись. Шел дождь, небо было в сплошных облаках. Когда пробили облачность, увидели, что находятся на подходе к цели. Евгений включил фотоаппарат, и почти одновременно вражеские зенитки открыли ураганный огонь.
– Маневр, Валя, маневр! – крикнул ему штурман и потянулся к выключателю фотоаппарата.
– Наплевать и забыть про зенитки! – зло крикнул Сугрин. – Вперед, к цели! Пусть попробуют сбить…
Снаряды рвались справа и слева от фюзеляжа. Чувствовалось, как мелкие осколки стучат об алюминиевое тело самолета. Но Валентин не собирался пикировать или сворачивать в сторону. При любом маневре объектив аппарата оказался бы смещенным. Фотографирование пришлось бы повторять, а значит, делать второй заход на цель.
Начинать все сначала было равносильно самоубийству. Сугрин всполошил всю противовоздушную оборону врага. Поблизости от объекта разведки находился вражеский аэродром с истребителями, они уже поднялись на перехват. Не успел Сугрин подумать об этом, как навстречу из облаков вынырнули два «фоккера». Фашистов явно наводили по радио с земли. Один из них мелькнул перед носом «пешки», но реакция Сугрина была мгновенной. Он нажал на гашетку переднего крупнокалиберного пулемета и увидел, как огненные трассы прошли под крылом стервятника. Валентин потянул штурвал на себя, дал форсаж моторам и скрылся в облаках.
– Ух, аж вспотел, – облегченно вздохнул Валентин и, сдвинув шлемофон на затылок, вытер пот со лба и спросил штурмана: «Сколько лететь до дома?»
Оставалось триста километров, около половины из них над вражескими войсками, засевшими в окопах у «Смоленских ворот». На подходе к линии фронта разведчики снова попали под ураганный заградительный огонь зенитной артиллерии. Снова снаряды взрывались рядом с бомбардировщиком. Валентин постоянно маневрировал, менял курс, снижал или увеличивал скорость «пешки». Самолет словно заколдованный мчался сквозь зенитный огонь. Но вдруг тупой треск заглушил ровный гул моторов. Самолет тряхнуло. Валентин взглянул на правый мотор и заметил в капоте огромную зияющую дыру. Из нее сифонил зеленоватый антифриз и била коричневая масляная пена. Давление масла одного мотора упало до нуля.
Какое-то мгновение самолет летел по инерции, но вот «пешку» стало кренить вправо – заклинило мотор, винт остановился. Валентин с трудом выровнял машину и крикнул штурману:
– Романов, плохи дела! Полетим на одном моторе!
Но штурман не отвечал.
– Романов, ты жив?
В наушниках шлемофона тишина.
– Женька, – изо всех сил закричал Сугрин. – Отзовись! Что с тобой?
Штурман по-прежнему молчал, но он был жив. Осколок снаряда
полоснул ему по бровям. Кровь заливала глаза Романову, и он ничего не видел. От сильной боли в глазах он решил, что ослеп.
Во время крена Евгений потерял равновесие и скатился в дальний угол штурманского отсека кабины. Сугрин крутил головой, но за толстой бронированной спиной не мог разглядеть Романова. Падая, тот шнуром шлемофона задел за какой-то рычаг, и связь прекратилась. Прошло минут пять, пока «слепой» Евгений нащупал шнур, присоединил его и наконец услышал крики Сугрина.
– Не ори, – спокойно сказал Романов, – не на пожаре мы.
– Жив, жив! – обрадовался Валентин. – Хорошо, что не на пожаре. Этого не хватало. Скажи, какой курс домой?
– Боюсь, командир, я тебе больше не помощник. Ранен я, глаза заливает кровью. Возьми планшет, посмотри – курс указан на карте.
Пока Валентин маневрировал, уходя от огня, самолет потерял высоту. На одном моторе летчик сумел поднять «пешку» до 800 метров, пролететь 270 километров в густой облачности и благополучно приземлиться на своей базе в Смоленске. К счастью, Евгений скоро поправился.
…Что же могло случиться теперь с опытнейшим экипажем? Я глубоко переживал случившееся. За время боевой работы мы с Сугриным и Романовым крепко подружились.
День клонился к вечеру, когда, удрученный, я пошел на ужин в технарскую столовую. Но не успел спуститься с лестницы казармы, как – глазам – своим не верю! – мне навстречу идет Женька Романов с забинтованной головой. За ним, как всегда вразвалочку, шагал целехонький Сугрин.
Крепко обнялись, будто не виделись сто лет. Романов коротко рассказал, как над Витебском, когда уже возвращались домой, «тройку» подожгли зенитки. Аварийно приземлились «на живот», добрались до Смоленска на автомашинах. Валентин, не изменив себе, и на этот раз отмалчивался, развел лишь руками, что означало «оплошали». Увидев счастливую Шуру, я вспомнил ее рыдания на крыльце казармы, несправедливые упреки, в том числе в мой адрес, и сказал:
– Ну что? А кричала: «Вы убили моего Валентина!» А дело, оказывается, не в самолете.
– А разве я твой самолет имела в виду? – возразила острая на язык Шура.
– А что же?
– Забыл? Кто устроил вчера гулянку на всю ночь? Полетели на задание невыспавшиеся… Что, неправда?
Верно, вчера мне исполнилось двадцать два года. Когда о дне рождения узнали мои боевые друзья, они дружно настояли отметить это событие. Никакой «гулянки», однако, не было. Шура ее вообразила. Она не присутствовала на дне рождения.
ПРОЩАЙ, «ТРОЙКА»!
В июне 1944 года, когда немцы предчувствовали, что наши армии вот-вот перейдут в наступление на рубежах «Смоленских ворот», они усилили бомбардировку Смоленска, «юнкерсы» стремились уничтожить эшелоны с подкреплением, которые шли на фронт через город. Фашисты развешивали по ночам осветительные бомбы и методично бомбили район вокзала и железнодорожного узла, возле которого находилась наша казарма.
Та памятная многочасовая бомбежка аэродрома Выползово, когда сгорела «пешка» Гриши Вольского, казалась теперь обычным налетом по сравнению с бомбовым адом, который устраивали фашисты каждую ночь над Смоленском. В первый раз нашлись среди нас ухари, отказавшиеся укрыться в бетонном бомбоубежище. Они пошли посмотреть, как наши зенитчики вели дуэль с фашистскими «бомберами». Фашистам не удалось поразить нашу батарею. Зенитчики храбро сражались, сбили один самолет, но вынуждены были прекратить стрельбу. Почему? Докрасна нагрелся ствол их орудия, и стало опасно стрелять. Когда один из наших разведчиков возвращался с батареи, осколком взорвавшейся бомбы ему перебило щиколотки.
Во вторую ночь бомбоубежище было переполнено. Вражеская атака была еще мощнее и продолжительнее. Казалось, бомбы взрывались рядом с нашим укрытием. Стены качались.
Налеты на Смоленск продолжались, и мы получили приказ перебазироваться из города в малоприметную отдаленную деревушку. С ней установили телефонную связь. В избах поселили нескольких старших авиамехаников, которые по команде могли быстро добираться до стоянок и отправлять самолет в разведку.
Операция «Багратион» началась внезапно для фашистов и, увы, для нас, праздновавших день моего рождения в тихой деревушке. Поздним вечером, когда тосты были уже сказаны, обсуждены лучшие эскадрильские дела, спеты песни под аккомпанемент баяна, когда я трижды сыграл Малютину «Дунайские волны», а Попову его любимую песню «Мама», Иван Голубничий решил послушать по радио последние известия. Мы вышли на крыльцо покурить, как вдруг Иван закричал:
– Ура, братцы! Прорвана оборона под Оршей. Идут бои на улицах Витебска…
Из репродуктора раздавался треск и шум, голос диктора был едва слышен. В конце сводки он снова сказал о наступлении на нашем фронте, об упорных боях за Витебск и Оршу.
– Началось, братцы авиаторы! – воскликнул Юра Дерябичев. – Теперь нам будет легче!
– Это почему же?! – переспросил кто-то.
– Немцам будет не до нас, – разъяснил Юра, – только успевай отбиваться от наших истребителей и бомбардировщиков да сматывай удочки…
– Хватит, пограбили наши города и села! Настал срок держать ответ! – гневно сказал Попов.
Давно пора было расходиться, но мы все еще обсуждали радостное событие на нашем фронте. Разошлись, когда уже начинало светать. Я успел лишь снять хромовые сапоги, расстегнуть красивую коверкотовую гимнастерку – в день рождения я, разумеется, принарядился, – как вбежал возбужденный радист Миша Пономарев и сказал, чтобы я срочно отправлялся на аэродром. Позвонили из штаба, приказали послать на разведку экипаж Сугрина. Валентин и Евгений уже сидели в кузове грузовичка. Они не успели переодеться, лишь накинули на плечи меховые куртки-«американки» да сменили хромовые сапоги на унты.
Сон как рукой сняло. В радостном настроении мы помчались на аэродром. Столь ранний и поспешный вылет Сугрина подтверждал весть о нашем наступлении. Помню, я спешно стягивал промасленные чехлы с моторов и кабин. Помню, как бегал по плоскостям «тройки» – от горловины одного бензобака к другому, – проверяя, полностью ли самолет заправлен горючим, достаточно ли воды и масла. Я запыхался один без механика и моториста, да и отвык от такой работы, давно доверяя ее помощникам. Помню, как «тройка» порулила по смоленской земле, скрылась в пыльном облаке, которое сама и подняла. Самолет как птица вспорхнул и растаял в предрассветной дымке.
Мои товарищи легко выполнили сложное задание. Они сразу почувствовали, что вражеские истребители заняты в жестоких боях с нашей штурмовой и бомбардировочной авиацией. Мощная оборона немцев, простиравшаяся далеко в тыл, дрогнула. Не хватало ни сил, ни времени на борьбу с одиноким советским воздушным разведчиком.
Сверху Сугрин и Романов увидели взломанные рубежи обороны, которые им не раз приходилось фотографировать. Они разглядывали колонны наших войск, двигавшиеся по шоссе уже западнее Витебска, и пришли к заключению, что крепкий орешек наконец-то расколот. Естественно, теперь нет нужды «давать кругаля» в сторону Полоцка, и разведчики взяли прямой курс домой через Витебск.
Город горел. Разведчики снизились. Радостные и взволнованные, они решили сделать победный круг над центром. Валентин прижал «пешку» еще ближе к земле. Увидев краснозвездный бомбардировщик, наши пехотинцы и танкисты начали махать руками, бросать вверх пилотки. И вдруг из церкви, что была в центре города, стали палить из зенитки недобитые гитлеровцы.
Первый же снаряд угодил в бензосистему. Из-под плоскости «тройки» показалось пламя. Сугрин быстро развернул машину на восток. Пламя разрасталось. Разведчики были уверены, что Витебск еще не взят, что им предстоит перелететь линию фронта, а поэтому надо тянуть и тянуть, пока есть возможность, до своей территории.
Вот и знакомая картина: изрезанная траншеями передовая. Теперь можно выбирать площадку для посадки. Пламя, однако, охватило уже левый мотор, подползло к кабине штурмана, к ящику с патронами. Да и бензобаки в любой момент могли взорваться.
– Садимся! – крикнул экипажу Валентин.
Впереди небольшой луг, за ним, кажется, гороховое поле. Вокруг, в пойме мелкой речушки, низкорослый кустарник. «Тройка» грубо приземлилась «на живот». Романов поранил лоб, ударившись о бронированную спинку кресла летчика. Все трое быстро покинули машину, отошли подальше, ожидая взрыва.
Пламя перекинулось на второй мотор, на мгновение ожило и затем стало утихать. Разведчики возвращались с минимальным количеством бензина, и, когда он выгорел, пожар прекратился. Сняв кассету с фильмом, экипаж на попутных фронтовых машинах к вечеру возвратился в Смоленск.