Не щадя себя и своих врагов

Впрочем, в ответах на вопрос «Чему радуешься?» однополчане не распространялись о своих трудовых подвигах после демобилизации, на гражданке. Скромничали? Нет, считали достаточным сообщить свою новую профессию, и, мол, станет ясно, какой вклад фронтовик внес на благо Родины и процветания народа. Не мудрствуя лукаво, они использовали язык советских газет, радио и телевидения. Для них слова «народ» и «Родина» были святыми.

Когда мои однополчане писали, что радуются жизни, они имели в виду советское время. Радость жизни, настоящее счастье мы испытывали до самых последних дней, когда еще был священен и жив великий Советский Союз. Тогда уважали фронтовиков, гордились ими. Нас приглашали на торжества по случаю Дня Победы, снимали на телевидении. Мы были в почете у народа, и это были самые радостные минуты нашей жизни. А гарнизон Шаталово, где до последнего времени базировался 47-й гвардейский полк, стал для нас вторым родным домом.

Однажды в Шаталово прибыла солидная съемочная группа из Останкино подготовить фильм для популярной телепередачи «Ты помнишь, товарищ?!» об участниках Великой Отечественной. Получился интересный, часовой фильм. Расскажу лишь наиболее яркие, запомнившиеся его сюжеты. Летчики уже тогда освоили грозные Миг-25. Телевизионщики просили показать их в действии, в сумерки, более эффектные для съемок. Никогда во все годы войны я не был вблизи взлетной полосы. Такая вольность строго запрещалась. Мало ли что могло случиться при взлете. Лопнуло колесо, отказал мотор, и самолет резко развернет в сторону. Также и при посадке, когда «пешка» на стремительной скорости ударялась колесами о землю, вставала на дыбы как лихой конь, снова падала на колеса и так трижды, пока, наконец, не утихомиривалась. Только опытные летчики-асы могли посадить ее сразу на три точки. Дело в том, что у «пешки» посадочная скорость была значительно выше, чем у тогдашних новых истребителей – минимум 150 километров в час.

И вот, на взлетной в Шаталово мы стояли в двадцати метрах от полосы, в точке, откуда Миг-25 отрывались от бетонки или, напротив, рулили, когда приземлялись. Я заметил Валентину Сугрину, что такое близкое расположение телевизионщиков небезопасно. Он ответил: «Не беспокойся! Сегодня другая техника. И потом, все отработано до мелочей».

– Столько лет прошло, – сказал я, – а технарская житуха мало изменилась.

– Это почему же? – кто-то возмутился.

– Я вот был вчера на полетах и заметил, как летчик приземлившегося «мига» сбрасывал два огромных тормозных парашюта. Летчик нажал кнопку, и болтавшиеся за хвостом бело-желтые купола упали на бетонку. А кто их подбирал и стаскивал со взлетной полосы? Два «технаря». А кто заносил хвосты «мигам», толкая в капониры? Опять- таки «технари».

Все рассмеялись, чего я и хотел. По правде сказать, нынешние «технари» не копаются в моторах. Двигатели снимают в мастерских. Там их ремонтируют и на каждую деталь ставят пломбочку, мол, все в порядке, отвечаем.

Моя шутка вызвала еще один веселый рассказ. Герой Анатолий Попов, на фронте молчальник, а на гражданке большой говорун, вспомнил историю с механиком Филипповым. Анатолий сел на вынужденную на учебном У-2. Думал, садится на поле, а оно оказалось болотом. Самолет ткнулся носом в воду, прижав летчика, а механик Филиппов повис вверху на хвосте. Не может вылезти, зажатый канистрами с бензином. Попов кричит ему, вылезай, помоги. А механик в ответ: Командир, оглянись, сколько тут. клюквы.

Опять смех. Взял слово Юрий Дерябичев. Говорил:

– В Польше это было. Вызвал меня командир полка Тюрин. Говорит: читал афиши на городских тумбах? Отвечаю: «Я же польского не разумею». Тюрин: «А я тебе переведу. Завтра местная городская футбольная встречается с лучшей командой Красной Армии. Так вот, слушай приказ, обыграть поляков!»

Смех. Далее Юра рассказал, что сшили трусы, нашли судью-подполковника. Он бегал по полю в кителе при орденах. Надо же, мы выиграли – 2:0.

Неугомонный Виктор Петров воскликнул:

– А у нас в эскадрилье был свой Теркин! Баянист, песенник, поэт. Володя Силантьев.

– И лучший забивала в волейболе, – добавил Иван Строев.

Раздались возгласы: дайте ему в руки гармонь. Я столько лет не играл на баяне, вспомнил лишь вальс «Дунайские волны». Хорошо, что в телефильме «Ты помнишь, товарищ?!» мой проигрыш подхватил оркестр и заиграл «В лесу прифронтовом», а кончил знаменитым маршем «Все выше, и выше, и выше».

Но был у нас еще один родной дом. В Калинине, на квартире прекрасного человека и его добрейшей жены Лили Дерябичевой. Именно там, в Калинине, произошла наша первая и последующие встречи однополчан. Самые радостные и незабываемые. Дом Юрия Павловича располагался на проспекте Ленина, который тянулся в сторону аэродрома Мигалово. Там воевали много месяцев наши разведчики. Калинин памятен мне зимой 41-го, когда вскоре после освобождения мы проезжали через темный полуразрушенный город в Выползово. Мы пытались найти хоть один целый дом с печкой. Хотелось согреть дорожные консервы. Но в темноте и развалинах не нашли. Перекусили холодной тушенкой и отправились в путь.

Спустя тридцать пять лет я увидел в одной из комнат Дерябичевых прекрасную картину в золоченой раме. Юрий Павлович оказался не только рисовальщиком шаржей для боевых листков, но и живописцем. На картине тщательно были выписаны каждая тростинка и солнечные блики. Недаром все восхищались грозным орлом с распростертыми крыльями, изображенным Юрой на моей второй «пешке». Сам же он считал свою живопись простым увлечением. Его супруга была мастерицей по оформлению и, разумеется, приготовлению праздничного стола. Я заметил, что в провинции жалуются на скудость продуктов в магазинах, зато могут угостить собственными солениями и вареньями, каких нигде не встретишь. Лиля работала в БАО по снабжению военнослужащих питанием. Служила вольнонаемной с необычной энергией.

Главные наши пиршества проходили в загородной гостинице на берегу Волги. Скорее всего, это был охотничий дом на несколько номеров, построенный со вкусом в расчете на визит в СССР Фиделя Кастро, любителя охоты. Но кубинский вождь не навестил Калинин. Праздничный стол для нас был накрыт в уютной столовой. За сдвинутыми в один ряд столами разместились многие ветераны нашей 3-й эскадрильи, а в последующих встречах участвовали однополчане из первой эскадрильи Остапенко, Дрыгин, Лысый. Несколько столиков пустовали для посетителей «Березовой рощи». Торжества открывали комиссар Настоящий, замкомандира полка Александр Петрович Романов. Как принято, минутой молчания почтили память погибших и пропавших без вести однополчан.

Меня избрали тамадой. Во время застолья многие делились фронтовыми воспоминаниями. Ни один не обмолвился словом о жизни на гражданке, о многих славных делах, свершенных уже после войны. Все вспоминали дни бесстрашия, если хотите, лихачества, свою молодость. Торжества начались вечером. Ваня Строев, огромного роста плечистый мужик, все время вставал, прося слова. Я ему разрешал. Но язык его уже заплетался, и он охрип после порции мороженого. Всем было смешно. Однако я призывал публику понять Ивана:

– Он хотел рассказать, как однажды с Витей Петровым потерял ориентировку и предложил лететь куда глаза глядят. Полетели вдоль железной дороги на восток (смех в зале, ибо многие слышали не однажды эту историю). Снизились. Виктор прочитал на одной станции надпись «Кипяток». И заставил искать на карте такую станцию. Смешно, но во время войны и позже на всех крупных станциях имелись такие указатели на чанах с кипяченой водой.

Смех в зале не дал мне досказать историю до конца.

В этот момент за пустым столиком напротив нас присела молодая парочка. У меня родилась идея. Я подошел к парню и прошептал, кто мы, зачем, и попросил его поприветствовать нас от имени калининской молодежи.

– Друзья, герои войны! Вечер продолжается. Нас придут приветствовать пионеры Калинина, профсоюзы. А сейчас я предоставляю слово молодому человеку – уроженцу славного города на Волге. Он поприветствует нас от имени калининской молодежи.

И вдруг смотрю, парень ни с места, подружка его толкает, мол, поди, скажи. А он артачится. Наконец поднялся. Приблизился. И сказал четко, баритоном горячие слова ветеранам. Вызвал взрыв аплодисментов. Я к парню с рюмкой водки, поблагодарить. «Спасибо, – говорит. – Я из милиции, на дежурстве. Нельзя».

В этот момент слово попросила жена стрелка-радиста Дидоры. В нашей эскадрилье ее звали «ветродуй» или колдунья. Она была метеорологом и каждый день составляла карты погоды.

– Помню, какими славными ребятами были вы все на войне, – говорила Дидора. – А я, молоденькая, тушевалась перед офицерами. Всем отдавала честь, за что меня прозвали строевиком. Вызывает меня однажды комэск и спрашивает: «Какая будет погода завтра, летная или нелетная?» Обещала по своим расчетам летную. «А тумана не будет?» – спрашивает комэск. «Нет, не будет». Выхожу на улицу, а вокруг туман. Я назад к командиру, извините, говорю, на дворе туман. Я вышла в слезах на крыльцо, а туман исчез. Другой раз Сугрин со своей Сашей спрашивают насчет завтрашней погоды. Отвечаю: полетов не будет, гуляйте всю ночь. А утром проснулась, солнце светит. Сугрин, хмурый, невыспавшийся, покачал головой. «Куда же ты полетишь?» – отговариваю его. «Ничего, все будет в порядке», – ответил он. Вот все они такие были мальчишки. Один не вернулся, второй пропал без вести, а третий дергает командира за рукав и просится в полет. У них не было понятия смерти.

Снова поднялся Ваня Строев, что-то пробормотал, махнул рукой и сел. Слово взяла Лиля Дерябичева.

– Дорогие мои, – заговорила. – Вы были для меня родными и остаетесь такими сейчас. Уже на фронте некоторые поженились, и я, как могла, устраивала им свадьбы. Когда мы находились в Торуне, родились дети. Наши молодые мамы разгуливали по улицам с колясками. А одеты – кто в чем. Меня знакомые полячки спрашивали:

– Богато живете вы, русские. У каждой мамаши по няньке. А где же сами жены офицеров? Что-то их не видно.

Я им без улыбки отвечала:

– Крым-Кавказ. Круглый год на курортах.

Пока продолжался смех, вызванный воспоминанием Лили, я взглянул на соседние столики и увидел за одним из них мужчину нашего возраста. Ну, думаю, ветеран. Пусть поприветствует, и громко объявил, что пришел с поздравлением представитель от жителей города-героя Калинина. Налил стакан водки и к одинокому посетителю шаг-два. Посетитель, однако, резким движением отодвинул стакан, шагнул к ветеранам и строго заговорил.

– Гляжу я на вас, летуны. Розовощекие. В начищенных орденах, аж глаза ломит. Гуляете-веселитесь. – Он сделал короткую паузу. – А скажите, где вы были, мать вашу, когда мы, пехота, драпали от Бреста до Смоленска, а потом по морозу в обмотках от Смоленска до Москвы? Так скажите, где вы были? Колотил нас фриц как хотел, и ни одного нашего самолетика на подмогу. Где вы были? Где? Скажете, Сталин виноват, не угадал начала войны? Но вы-то где были? Ведь писаны и для вас, как для пехоты, уставы. Чтобы за полчаса быть в строю при полном снаряжении. А что говорить? Я понимаю вас – и снаряжения у нас не было достаточно, и дисциплинка хромала.

Посетитель умолк при воцарившейся в зале полной тишине и смущении на лицах однополчан. «Черт меня дернул обратиться к этому пехотинцу!» – злился я в душе. А пехотинец вдруг снова заговорил:

– И все же мы победили! И танкисты, и артиллеристы, и саперы, и пехотинцы.

Он шагнул к нашему столу и низко поклонился. – Спасибо вам, авиаторы. Что бы мы без вас смогли сделать? Ведь обороняясь до самой Москвы, в окопчиках укрывались. А наступали на запад по дороге, расчищенной артснарядами, вашими самолетными бомбами. Низкий поклон вам от старого пехотинца.

Десятка два авиаторов, в ярких синих френчах с золотыми погонами майоров и подполковников, увешанные боевыми орденами, не остались незамеченными в городе. Девочки и мальчики, посланные мамашами, вручали нам цветы. Когда мы снимались у обелиска Победы в центре города, собралась толпа горожан и аплодировала нам. Все дни мы переживали необычную радость, сознание того, что нас ценят как спасителей отечества. Местное туристическое бюро организовало нам турпоход по местам сражений за Калинин. Мы прокатились на катере вдоль Волги до места, где на левом берегу установлен монумент артиллеристам. Они до последнего сражались с захватчиками и в конце концов выбили их из города. Руководитель турбюро оказался весельчаком, отличным баянистом и обладал прекрасным баритоном. Конечно, мы перепели вместе с ним все песни военных лет и разучили только что родившуюся «День Победы» Давида Тухманова. И естественно, праздник не обошелся без танцев и плясок. В них отличались неугомонная Лиля Дерябичева и Валя Петрова.

Настал момент самый торжественный и впечатляющий. Мы посетили Музей имени Лизы Чайкиной, калининской партизанки, погибшей, защищая Родину. Архитекторы музея с большой любовью декорировали зал под мемориальный комплекс. В зале боевой славы нас приветствовали пионеры и комсомольцы. Под звуки траурных мелодий мы подходили к девушкам, дарили грамоты и представлялись – летчик или штурман, техник или стрелок-радист, кавалер стольких-то наград. Потом лампы замигали, под световые эффекты артиллерийских взрывов звучала Ленинградская симфония Шостаковича. Раздавались скорбные слова диктора:

– Помните погибших! Я заклинаю вас: ПОМНИТЕ!

Вспыхнул свет, и нас подвели к декорированной мрамором стене. На ней были высечены имена и фамилии героев войны. Среди них четко значилось имя Константина Дунаевского, призванного на войну военкоматом г. Калинина. По просьбе товарищей я сделал запись в книге отзывов. Прежде чем отыскать чистую страницу, я пробежал некоторые отзывы, сделанные советскими и зарубежными делегациями. Вот наша запись:

«Самые глубокие и искренние чувства благодарности сотрудникам этого музея выражаем мы – ветераны-фронтовики 47-го Гвардейского авиаполка. Нам особенно радостно, что музей бережно хранит память о нашем боевом друге, боевом товарище Герое Советского Союза Константине Дунаевском, с которым мы прошли путь побед до Берлина».