Не щадя себя и своих врагов

Давид Тухманов

Незабываемой остается встреча с фронтовиками, однополчанами в Калинине, на квартире полковника в запасе Юрия Дерябичева. Тосты произносили Герои Советского Союза Попов, Мелах, Ящук и их товарищи в синих кителях, увешанных орденами Ленина, «боевиками», Отечественной войны первой степени. Потом начались воспоминания. Без тостов. Друг с другом. Громкими голосами. Шум, гвалт.

И вдруг в дверях раздался оглушительный аккорд баяна. Баянист протиснулся и запел незнакомое: «День Победы! Как он был от нас далек.» Бодрая музыка марша остановила разговоры. Воцарилась тишина. А когда баянист красивым баритоном пропел припев:

«День Победы! С сединою на висках.

Это радость со слезами на глазах!

День Победы! День Победы!»

Раздался гром аплодисментов. «Ура! Качать баяниста!» Им был знакомый Дерябичева руководитель калининского экскурсионного бюро. Три дня он показывал нам славный город.

Я спросил, нет ли у него нот марша? Кто его автор? Он ответил, что услышал мелодию случайно по радио, запомнил некоторые слова и припев. Прошли недели, месяцы. И я волею судьбы оказался за одним столом с замечательным композитором, автором полюбившегося народу марша «День Победы», молодым Давидом Тухмановым. Он пригласил меня с супругой Еленой по совету жены Натальи, пианистки, с которой я познакомился еще на Кубе. Вскоре к нам четверым присоединилась пара солистов хора им. Пятницкого, если не запамятовал, Катя и Роман. Они появились сразу после концерта и не успели переодеться. И хорошо, очень хорошо. Катя – в белой блузке, расшитой украинскими узорами, а Роман – в русской косоворотке.

Давид любил их, мог часами слушать их народные песни. И Роман, и Катя показали композитору новинку. Я спросил их, остались ли в репертуаре хора популярные довоенные песни – «Вдоль деревни», «И кто его знает». Вместо того чтобы ответить «Да!», они лихо запели: «Вдоль деревни от избы до избы, зашагали торопливые столбы. Загудели, заиграли провода. Мы такого не видали никогда». Догадываетесь, читатель, эта радостная песня об электрификации деревни. А вот лирическая, шутливая: «А вчера прислал по почте два загадочных письма. В каждой строчке – только точки – догадайся, мол, сама. И кто его знает, на что намекает».

Давид поднялся из-за стола и пригласил меня посмотреть его рабочий кабинет. Я думал, что увижу письменный стол, кресло, шкафы с книгами. Нет! Большая комната была заставлена роялем, двумя электронными пианино, звукозаписывающей аппаратурой, а посередине микрофонами на подставках. Тут он, возможно, написал «День Победы».

Конечно, мы не замедлили пригласить с ответным визитом Тухмановых к себе домой. Я приготовился записать на магнитофоне «День Победы», если Давид согласится оставить такой необычный автограф, сыграв на моем любительском электропиано «Ямаха». Инструмент имел десятки клавишей. Нажимая любой на выбор, «Ямаха» звучала то как обычное пианино, а то как гитара, кларнет, орган и так далее, даже «играла» колокольчики.

Давид попробовал «Ямаху», но его знаменитый марш звучал, будто играл малыш одним пальчиком. Он перешел на незнакомое мне самбо. Спросил, играю ли я по нотам. Я ответил, что эстрадные песни редко продают в магазине на Неглинке. Показал ему книжицу почти на триста страниц: «Песни советского народа. Песенник». Давид полистал, прочитал указатель песен из кинофильмов и заметил: «Это кладезь советской музыки. Даже более того. Музыкальная история Советского Союза».

Действительно, сборник был исторический. Первый раздел – дореволюционная песня: «Варшавянка», «Замучен тяжелой неволей», «Вы жертвою пали» и другие. Второй раздел – Гражданская война. Эти песни я слышал по радио еще мальчишкой. Назову несколько: «Красная армия всех сильней», «По долинам и по взгорьям», «Там, вдали за рекой», «По морям, по волнам», «Орленок», «Партизан Железняк», «Песня о Каховке» и много еще.

Большое спасибо нашим композиторам и поэтам за их патриотический настрой и труд. В «Песеннике» более 120 песен. Они озаряли нас: «Чем смелее идем к нашей цели, тем скорее к победе придем» (из песни «Эх, хорошо!»). Песня открывала необозримые просторы: «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью, преодолеть пространство и простор» (из «Все выше и выше»). Песня была честной: «До тебя мне дойти нелегко, а до смерти четыре шага» («Землянка»). Песня сплачивала народ: «Если завтра война, если завтра в поход. Как один человек весь советский народ за свободную Родину встанет».

Композиторы и их коллеги воспитывали в нас высокие нравственные принципы и, конечно, поднимали наше настроение в трудный час, обращаясь к народным шуточным частушкам. Вспомните конец фильма «Веселые ребята»: «Эх, подруга, выходи-ка и на друга погляди-ка, чтобы шуткою веселой переброситься! Эй, грянем! Подтянем!»

И разумеется, кинокомедия «Волга-Волга» с ее шутками, «Песней водовоза» («Без воды и не туды, и не сюды»). А Соловьев-Седой подарил нам две песенки про авиаторов, которые распевают и сейчас с большим удовольствием. А великолепный композитор В. Захаров, руководитель хора Пятницкого?! Кроме упоминавшейся здесь «И кто его знает», пошла в поговорки его веселая песня «Провожание» и слова из нее: «Дайте в руки мне гармонь, золотые планки».

А что же Давид Тухманов? Войдет в историю лишь как автор знаменитого марша? Не только. Вернувшись в Москву из Германии, куда уехал в лихие годы, он вскоре выступил с творческим вечером перед многотысячной аудиторией в крупнейшем столичном концертном зале. Он сразу представил свой композиторский бренд задорной песенкой. Исполнял сам: «Мой адрес – не дом и не улица. Мой адрес – Советский Союз». В кремового цвета костюме с белыми артистическими отворотами и с бабочкой, он пританцовывал в такт знакомой советским людям песни. А в конце речитативом три раза проговорил: «Советский Союз».

Значительную часть концерта выступали молодежные группы. Они исполнили песни в модном современном стиле, для дискотеки. Давид Федорович Тухманов как бы передавал эстафету молодому поколению, которые скоро-скоро станут «звездами». Это с одной стороны. С другой. У меня хранится песенник «Ради мира на земле», изданный в 1983 году. Можно только радоваться, что в нем собраны творения наших композиторов- корифеев: С. Туликова, Д. Шостаковича, И. Дунаевского, А. Новикова, В. Соловьева-Седого, В. Мурадели и предпоследний в сборнике – «День Победы» Д. Тухманова на слова В. Харитонова.

Этим маршем закончился творческий вечер. Зрители поднялись с кресел. Подпевали. Хлопали в ладоши. На глазах поэта Танича я видел слезы. Они появлялись на глазах многих, когда в ходе концерта прозвучали ставшие «хитами» тухмановские шедевры: «.Тише, тише. Аист на крыше – Мир на земле», «Мы дети Галактики, но самое главное – Мы дети твои, дорогая Земля!», и в сопровождении хора Ансамбля МВД коронная И. Кобзона «Я люблю тебя, Россия, дорогая наша Русь!». «.Мне всю жизнь тобой гордиться, без тебя мне счастья нет!» Таков Давид Тухманов, последний истинно советский композитор.

Михаил Шолохов

Михаил Александрович Шолохов, заслуживший мировую известность своим романом «Тихий Дон», стал первым советским писателем-коммунистом, удостоенным Нобелевской премии по литературе. Когда он прилетел в Лондон с супругой и сыном, мне позвонил Аджубей: «Возьми интервью у Шолохова». И повесил трубку. Я знал, что Шолохов дает интервью лишь газете «Правда». Но задание есть задание. Обратился к Михаилу Алексан

дровича, когда он на посольской машине собирался поехать осматривать знаменитый Британский музей. Я к нему с просьбой от Аджубея. Он грубо ответил: «Не намерен давать интервью» и захлопнул за собой дверцу. Молодой дипломат Владимир Семенов шепнул: «Садись в машину. Ты давно не был в музее? Поедем». Он сопровождал Шолохова. Увидев мой фотоаппарат, Шолохов сказал: «И позировать для вас не собираюсь».

Три часа мы ходили по залам музея. Возле выставленных гробниц с мумиями египетских фараонов Шолохов покачал головой. Промолвил: «Ох, сколько награбили колонизаторы». Я сказал: «А в Каире, в музее нет ни одной. Растащили по всему миру». Шолохов молчал. Он встрепенулся, когда зашли в огромный зал рыболовных снастей африканских аборигенов. Каждую снасть Шолохов пристально рассматривал, словно изучал. Они висели на стенах, были спрятаны за стеклом. Я достал фотоаппарат. Будь что будет! И когда он поднял голову, я щелкнул затвором. Он будто не заметил этого.

Тогда малоопытный журналист-международник, я не знал многого о подковерной борьбе в Кремле. Теперь думаю, что интервью являлось попыткой привлечь Шолохова на сторону Хрущева. Как выдающегося писателя, Шолохова очень ценил Сталин, оперативно реагировал на его письма о бедственном положении сельских жителей Дона, откликался на просьбы защитить товарищей.

Однажды, в связи с юбилеем Шолохова, я поспешил в «Известия» к редактору отдела литературы. Показал ему оригинальную фотографию Шолохова, снятую мною в Британском музее. Редактор, мой старый знакомый, сказал: «Шолохов не наш, не демократ, – и выругался. – Ладно, напечатаем оригинальное фото». Но фразу «Ух, сколько награбили колонизаторы», упомянутую в конце моего комментария к портрету Шолохова, зачеркнул. Что же, шел не первый год перестройки. Надо привыкать к «свободе слова», гласности и «бесцензурной» на словах печати.

Но в душе я кипел. Почему это Шолохов не наш? Не он ли правдиво описал коллективизацию в «Поднятой целине»? Тринадцать раз беседовал со Сталиным в его кабинете, о чем говорят записи в книге приема посетителей? Да, наш он до мозга костей! Советский, с мировой известностью, дважды Герой соцтруда, четырежды избирался депутатом Верховного Совета СССР. В Мехико, недалеко от моего корпункта, в магазине Санбернс, продавали сладости, фрукты, косметику и книжки. При входе, в центре круглого стеллажа, лежал «Тихий Дон». Среди книг других зарубежных классиков.

В Лондоне в книжном магазине я также видел в переводе на английский «Тихий Дон». Переводчики, видимо, мучились над заглавием романа. Сошлись на трех словах: по-английски получилось «Медленно течет Дон». Критических материалов о Шолохове в лондонских газетах я тогда не встречал. Однако в нашей перестроечной прессе 80-х использовались предлоги для того, чтобы вернуться к старой проблеме авторства гениального произведения. Дескать, Михаил Шолохов не мог написать столь талантливое произведение в юном возрасте, один пожилой историк выразился хлеще: не мог, мол, мальчишка сочинить шедевр. Использовал чужую рукопись, издал ее под своим именем. Впоследствии была обнаружена рукопись Шолохова, она была официально признана властями.

В связи с этим мне вспомнилось, что мой любимый поэт Михаил Лермонтов написал шедевр – драму «Маскарад» в свои юношеские годы. Ему исполнился тогда 21 год. Как и Шолохову, когда он напечатал свои «Донские рассказы», спустя два года появились две первые части «Тихого Дона». Лермонтов в этом же возрасте начал первую главу романа «Герой нашего времени».

Критики Шолохова отказывали ему в авторстве, восклицая: почему за многие десятилетия после окончания «Тихого Дона» в 1940 году писатель ничего не создал достойного талантливого художника. «Поднятую целину», «Они сражались за Родину», «Судьбу человека» они не принимали в расчет.

Интересно, не так давно в Ростове-на-Дону обнаружены документы, проливающие дополнительный свет на жизнь и творчество Михаила Александровича. Эти документы находились около двадцати лет в семье сотрудника старочеркасского музея Андрея Афанасьевича Земнова. Он в течение многих лет был техническим секретарем Шолохова. Помогал писателю в большой общественной работе. Об этом – найденный архив, состоящий из пяти больших ящиков. Здесь уже говорилось о депутатской деятельности писателя. Сессии Верховного Совета СССР длились несколько дней. Шолохов не только выступал с трибуны сессии. Он выполнял большую работу, участвуя в заседаниях комиссий и комитетов. Отвечал на обильную почту с различными просьбами. Молодые писатели просили мэтра высказать мнение об их произведениях. Шолохов был членом Всемирного Совета мира, присутствовал на съемках «Они сражались за Родину», познакомился с тогдашними «звездами» нашего кинематографа: Шукшиным, Никулиным, Лапиковым. И, конечно, писатель дружил с режиссером фильма Сергеем Бондарчуком.

Не знаю, как оценил Михаил Шолохов немой, черно-белый фильм «Тихий Дон», снятый в 1930 году студией «Союз кино». В фильме играют, если не ошибаюсь, будущие знаменитости нашего кино Э. Цесарская – Аксинья и А. Абрикосов в роли Григория. Я с большим наслаждением смотрю эту киноленту. В ней сохранен в титрах удивительный колорит казачьего говора, крестьянских привычек и обычаев. К сожалению, в последующих уже цветных и озвученных версиях «Тихого Дона» этот колорит утерян.

Мне думается, Михаил Александрович запретил мне его снимать во время экскурсии в Британский музей просто потому, что не любил фотографироваться. Среди найденных ящиков писателя один полон фотографий на рыбалке, во время бесед с делегациями, посещавшими его родную станицу. Есть фото – Шолохов играет в карты со своими знакомыми. Этот ящик с фотографиями писатель счел неинтересным.

Однако его облик невысокого, молодцеватого мужчины, с короткими усиками знаком миллионам советских людей. Его выступления на сессиях Верховного Совета были яркими, завораживающими, приправленными известными с детства казачьими прибаутками. Я запомнил одно его выступление, вызвавшее бурю аплодисментов. Он критиковал, иронически улыбаясь, советских бюрократов. Это короткое появление писателя на трибуне показывали в очередном выпуске «Кинохроники». Показали, как оратору хлопали в ладоши члены Политбюро, министры, сидевшие в президиуме. Все они были депутатами. Я хорошо помню эту речь Шолохова, так как находился в гостевой ложе в зале. Тогда в группе «известинцев» я работал над речами депутатов, представлявших все братские республики и крупные области СССР. Мы помогали исправить стилистические погрешности, если требовалось, сократить длинные речи. Заготовки депутатов начинались сообщением о достигнутых успехах. Далее, в пространной критической части отмечались недостатки в хозяйственной и культурной жизни. В конце депутаты заверяли партию и правительство, что выполнят решения очередного съезда КПСС.

Много лет я жил на Сивцем Вражке, в небольшой комнате с одним окном. Из окошка был виден на углу Староконюшенного переулка многоэтажный красивый дом старинной постройки. В этом доме была квартира Михаила Александровича. В ней он редко появлялся. Только наездом из станицы Вешенская. Часто гуляя по Староконюшенному, я гадал, не встречу ли великого писателя. Увы, лишь однажды я увидел его выходящим из двери подъезда. Я ускорил шаг. Подошел, когда Шолохов садился в ожидавшую его автомашину. Приблизился, поклонился ему. Лондонский «знакомый» меня не узнал. Жаль! В Лондоне любительской кинокамерой я успел снять короткий сюжет. Михаил Александрович вместе с супругой и сыном выходят из советского посольства и направляются на прогулку в Гайд Парк.

СТИХИ, ПЕРЕВОДЫ

Моя мать Мария Степановна, в молодости крестьянка, внучка крепостной, была рада, что два ее сына заканчивают десятилетку. Как-то она сказала: «Хватит, детки, я помогала вам в учебе. Завтра ухожу на курсы медсестер. Вот вам деньги, будете ходить обедать в заводскую столовую». Мать отказывала себе в обновках, покупала нам книжки, классиков литературы. Однажды она принесла в дом толстенный том, страниц семьсот. Они были пропечатаны мельчайшим петитом. На обложке значилось: М. Ю. Лермонтов. Полное собрание сочинений. Цена – 3 р. 50 к. Переплет – 40 к. Государственное издательство, 1930 год. Я был тогда подростком, но погрузился с головой в волшебный мир поэзии. Лермонтов стал для меня на всю жизнь любимым поэтом. И я начал пробовать писать, как я говорил, стихосложения. Ибо их содержание было наивным.

Первое напечатанное стихотворение появилось в многотиражке «Ильичовец», принадлежавшей заводу имени Владимира Ильича, как и пионерлагерь, где я провел лето и сотворил что-то про пионерский горн, барабан и яркое солнце. Второе стихотворение опубликовал в многотиражке авиаучилища в Ленинграде. Оно рассказывало о лыжном походе курсантов и о неудачнике, пришедшем последним на финиш. По-настоящему я стал писать на войне. Два стихотворения были опубликованы во фронтовой газете, где литературным отделом заведовали или печатались там наши маститые поэты. Некоторые стихи я помещал в «Боевые листки», которые мне поручал выпускать политрук эскадрильи. А большинство сокровенных стихов я читал в узком кругу однополчанам. Помню, что читал наизусть, не записывал и со временем позабыл. Их было около 140. Вспоминаю отдельные названия и строчки. Например, как проклинал танцы, когда приходилось громко-громко играть на баяне одни и те же фокстроты и танго. «Вы посходили с ума, вы потеряли разум: Танцы – это чума, это – зараза. Ну, поглядите сами! Словно баранов стадо бьете друг друга боками и … рады».

Шагая до полевого аэродрома в Польше, проходил возле пасущихся красивых жеребят. Пугливых. Лишь один позволял приблизиться и погладить. Обращаясь к милым юным лошадкам, написал: «Скоро, скоро еще молодыми оседлают и вас, как меня». Надо же, однажды комиссар полка, услышал эти строки, но только усмехнулся и погрозил мне пальцем.

Война закончилась, началась студенческая жизнь. Я расстраивался, когда читал стихи перед студенческой аудиторией на концертах, ибо мне вежливо хлопали и только. Зато мои песни вызывали горячий прием. Они звучали в исполнении профессионалов, будущих выпускников консерватории, учившихся в нашем вечернем заочном отделении. Среди студентов были свои отличные голоса – тенор Юра Волков, баритон Николай Серегин и другие. Я им аккомпанировал. Сколько радости, счастья приносили эти концерты! Выпускница консерватории И. Стебакова, ставшая известной пианисткой, аранжировала и записала ноты для пиано свыше сорока моих песен. Папка с нотами хранилась много лет в ящике на лоджии. За годы лишь пожелтели края бумажных листов. А однажды вдруг обнаружил другую папку, со стихами. Страниц 90 на машинке. Я про них забыл. Прочитал заново. Мне понравились. Некоторые даже очень. Я предлагаю их вашему вниманию. Прочтите, надеюсь, не пожалеете.

Посвящение

Когда мой ум и сердце негодуют,

Когда тоска, бессилие, слеза,

Я Музу призываю и целую

Ей руки, плечи, шею и глаза.

Она мне шепчет рифмы и мотивы.

Беру перо – дрожит моя рука.

Строку окончу – я уже счастливый!

Стихотворенье кончу – где тоска!

Бессилье, слезы, ненависть? – Я снова

Спокоен, тверд, упрям в своем пути.

Так, может, чувство переходит в слово,

Других тревожа. Но в моей груди

Стихает боль. И рана заживает.

Пусть ненадолго, пусть не навсегда!

(Не тот счастлив, кто вовсе не страдает.)

Так я лечился радостью труда.

Была причина слезам и бессилью,

Тоске, всему, что веет от стихов.

А каждый стих был взмахом юных крыльев,

Что поднимали ввысь до облаков.

Не выбираю лучшие – их нету

И не сжигаю худшие. К чему?

Здесь все, что в молодости спето,

Предназначалось сердцу моему.

29.06.49 г. Истра

У костра

Люблю у костра я о счастье мечтать;

Пока его жар не остынет,

Из тысячи горных дорог выбирать

Прямую к заветной вершине.

Люблю я смотреть, как пылают дрова,

А пламя охвачено дрожью.

И думать, что где-то родная Москва

Мне будет надежным подножьем.

Огонь то утихнет, то снова лизнет

Сухие сосновые доски.

Мне в жизни шагать то назад, то вперед

Сквозь радости, горе и розги.

Костер догорает, еще угольки

Сверкают. Пока не погасли.

Есть время понять, отчего нелегки

Дорожки, а цели – неясны.

От досок сгоревших лишь дым голубой,

Да сажа и пепел остались.

Я знаю, мне надо быть в топке людской

Крепче кованой стали.

25.11.45г. Торн

Что может быть?

Вспомнишь мечты – задергает веки,

Руки, дрожа, окунутся в вине.

Брызнет слеза по годам, улетевшим на ветер,

Брызнет слеза по ушедшей весне.

Взглянешь назад – передернутся плечи,

Смотришь вперед – и качнешь головой.

Тем тяжело, кто судьбою навек искалечен,

Тем нелегко, кто остался живой.

Стоит ли, друг, хмурить брови и лица?

Стоит ли нам унывать и хандрить?

Хуже того, что прошло, что во сне не приснится,

Хуже того что еще может быть?

05.12.45 г. Торн

Роды

Был тихий, теплый, майский вечер,

Когда шептал ей, обнимая

Тугие неземные плечи:

«Я… я… беременен, родная».

О, сколько месяцев забота

Бросала в жар и пот холодный,

Когда вынашивал кого-то

Подобно женщине дородной.

Тайком стонал, когда все спали,

Вертясь с лопатки на лопатку.

Мне все казалось: вот, начало,

Идут предродовые схватки.

И в этот трудный час вся в белом

Она спускалась мне в объятья.

Как будто права не имела

Прийти к роженцу не в халате.

И не припомню, как все было:

Во рту полынь, в глазах двоится.

Казалось, труд мне не под силу

И никогда не разродиться.

Но я родил, родил в мученьях.

Как мне хотелось, мальчугана.

Назвал же я свое творенье…

р о м а н о м.

28.08.44 г. Крынки (Полльша)

Голубь

Ноябрь. И безмолвно и голо

В лесу опустевшем и грустном.

Чу! Где-то воркует голубь,

Валежник под снегом хрустнул.

Головку под крылышком спрятав,

Беспечный на ветке дремал,

Не видел, как ствол автомата

Поднялся и целиться стал.

Хоть век голубиный небыстрый,

В нем долго глупышка не пробыл.

Скосил его выстрел,

Обидно: случайный, пробный.

То, меряя силу и меткость,

Стрелял автоматчик лихой.

Ломались посохшие ветки.

О кочку удар глухой.

Снежок окровавленный таял

На голубе сизом, как дым.

Наверно, как люди, не чаял

Погибнуть таким молодым.

А бой впереди. Еще лягут

Не голуби – люди, солдаты.

Стрелявший приподнял беднягу

И крылья сложил аккуратно.

Готов был кормить его крупкой, —

Распахнут у мертвого клюв.

Узнает, заплачет голубка,

К своим голубятам прильнув.

18.10.44 г. г. Крынки

С именем Суворова

Аэродром. Ноябрь. Сорок первый!

На лицах техников слезятся капли пота.

Приказ получен! На пределе нервы

У летчиков, шагавших к самолетам.

Стрелок-радист еще раз для порядка

Проверить рацию решил: включил, настроил.

И вдруг Москва звучит!

Спокойно, редко

Слова вождя неслись. (Он там! Он с нами!)

–Пусть вдохновит вас дух великих предков!

Пусть осенит вас ленинское знамя!

Пожарский, Минин, Александр Суворов!

…Взлетели две зеленые ракеты.

–По самолетам! Воздух!

Набирая скорость,

Исчезли в небесах «бомберов» силуэты.

«Вперед, орлы! За Родину, ребята!»

И с той поры прославленный Суворов

Сражался с нами то простым солдатом,

То полководцем, то в строю «бомберов».

И орден имени Суворова на нашем

Сверкал гвардейском знамени недаром:

Мы рвались в бой с суворовским бесстрашьем,

Спасая мир, охваченный пожаром.

Мы с ним ворвались в первый вражий город.

Нас не сдержали ли леса, ни топи.

И маршал русской армии Суворов

Нас вел вперед, как прежде, по Европе.

16.05.50 г.

Молчали вы, а я вас слушал

Я не спешил, и вы не торопились

Уплыть во сне мечтою за мечтой.

И близость эта – силы без усилий —

Манила светом и толкала тьмой.

Да, может быть, холодным равнодушьем

На миг мы были близки и равны,

Молчали вы, а я вас жадно слушал,

Как звук еще не тронутой струны.

Мы шли тогда к взволнованному устью

Реки людской разгадывать сердца.

Вы были сдержанны, а я немного трусил

Красы волшебной вашего лица.

Казалось, бог творил назло уродам,

А жизнь при том старалася не зря.

Светились вы подобно небосводу,

Когда горит вечерняя заря.

Казалось, скульптор долго и упорно

Резцами высек каждую черту:

И строгость глаз, задумчивых и черных,

И дерзких губ святую простоту.

Казалось, это сказка либо

Кольнувший сердце обнаженный меч.

Мой взор припал к божественным изгибам

Высоких бедер и покатых плеч.

И я не раз дыханьем черный локон