- -
- 100%
- +
Я восхищался способностями Саши и хотел быть похожим на него. Я купил фотоаппарат «ФЭД». Мы сами составляли проявители и проявляли фотопленку. По ночам, а иногда и днём, окно завешивалось одеялами, и наша комната превращалась в фотолабораторию, где печатались фото-снимки при свете красного фонаря.
Я посвятил Александру Сергеевичу Фомину единственное стихотворение, сочинённое мною за время учёбы в институте. Написано оно после защиты диплома, когда Фомин был принят в аспирантуру. Я понимаю, что стихотворение это слабое. Однако оно очень понравились Саше, и он даже попросил меня подарить ему на память экземпляр.
Спит в углу, разинув рот,Кривоногий идиот.Лысый, грязный и противныйАспирантик дефективный.Он храпит, как жеребец.Кто он – этот молодец?
Юрий Прейс – крепкий парень, чуть постарше меня. Он учился в Ленинграде в Институте связи, когда началась война. Группа студентов, среди которых был и Юрий Прейс, пришла в военкомат с просьбой зачислить их добровольцами в армию. Ребят направили в «большой дом» на Литейном. Там им предложили войти в состав разведывательно-диверсионного отряда для «работы» в тылу у врага. Ребята согласились. Они прошли со-ответствующую подготовку и были выброшены на парашютах в леса Карельского перешейка. Командование ещё не имело опыта проведения операций такого рода. Неумело высаженный десант был сразу же обнаружен противником. На десантников началась охота с собаками. Вражеским солдатам помогали с воздуха самолёты. Ребята по приказу их командира раз-бились на мелкие группы и пытались скрыться в лесу.
Группе из трёх человек, в которую входил Юра Прейс, удалось к ночи оторваться от преследователей. Ребята были совершенно измотаны. Ведь им кроме автоматов надо было ещё тащить тяжеленную рацию и запасные батареи питания. Они набрели в лесу на охотничий домик, укрылись в нём и, после пережитого нервного и физического напряжения, заснули крепчайшим сном.
Своё пробуждение Юра описывал так: «Сквозь сон я услышал негромкий разговор и почувствовал исходящее откуда-то приятное тепло. Вначале, как это часто бывает со сна, я не понял, где я нахожусь. Потом предшествующие события всплыли в памяти, и я осторожно приоткрыл глаза. В избушке, весело потрескивая дровами, топилась печка. У печки сидели переговариваясь немецкие солдаты. Наши автоматы лежали у их ног. Там же стояла и наша рация. Заметив, что я проснулся, немцы громко расхохотались. Наверное, мой вид и вид моих товарищей показался им забавным».
Утром ребят доставили в штаб части, а оттуда отвезли в лагерь для военнопленных в Латвии. Надо сказать, что в первые месяцы войны немцы были настроены достаточно благодушно. Они были воодушевлены успешным продвижением своих войск, уверены в скорой победе и не испытывали особой ненависти к русским солдатам.
Из лагеря Юру передали в батраки латышскому фермеру. В начале войны была такая форма использования военнопленных. Вероятно, фермер этот поставлял продукцию германской армии. Этот период плена был самый легкий. Кормили его хорошо. Кроме того, к нему была неравно-душна дочка хозяина, которая дополнительно подкармливала молодого, здорового парня.
Ситуация изменилась после разгрома немцев под Сталинградом. Всех военнопленных немцы снова поместили в лагерь. Жизнь в бараках, скудное питание, жёсткая дисциплина, тяжелая работа на строительстве укреплений. Но вот наступил радостный день: нашими наступающими войсками люди были освобождены из немецкого плена. Освобождённых погрузили в товарные вагоны и под конвоем солдат внутренних войск НКВД отправили на родину, опять в лагерь, но теперь уже в наш, родной. Снова бараки, снова конвоиры…
Всё это оправдывалось необходимостью проверки каждого побывавшего в плену. Надо было установить, как человек попал в плен – сдался добровольно или, скажем, будучи раненым. Добровольная сдача в плен считалась изменой родине, то есть преступлением. Кто-то, находясь в плену, мог сотрудничать с немцами или даже быть завербованным разведкой и так далее. Такая проверка часто затягивалась на годы, потому что пленных было гораздо больше, чем следователей.
Юрию Тимофеевичу Прейсу повезло. Его дело следователь начал рассматривать первым. Причина была в том, что следователю, молодому парню, показалось странным сочетание чисто русского имени и отчества с фамилией Прейс, и он из любопытства начал работу именно с этого дела. Юра, ничего не утаивая, рассказал следователю о том, как он попал в плен и чем занимался. Следователь по своим каналам сделал запрос, который подтвердил правдивость показаний Юры. С него были сняты подозрения и его направили дослуживать в армию.
По иронии судьбы, или здесь был какой-то неведомый нам тайный смысл, Юру зачислили во внутренние войска НКВД. Он стал конвоиром. Под Москвой строился секретный центр ядерных исследований. На земляных работах там трудились заключённые – мелкие уголовники с небольшими сроками «отсидки». Прейс должен был утром отвести заключённых на работу, а вечером доставить их в том же количестве «домой». Конвойные функции были, можно сказать, формальными. Осуждённым на короткий срок, бежать не было никакого смысла. Но, тем не менее, один из заключённых сбежал. Юру посадили в тюрьму и начали следствие. Следствие установило, что конвоир точно соблюдал инструкцию по конвоированию заключенных, но при существующем порядке организации работ не имел физической возможности предотвратить побег. Глупого беглеца вскоре поймали и добавили «срок» за побег. Юру продержали в тюрьме около месяца, а затем отпустили и демобилизовали.
У меня была гитара, и мы с Юрой иногда развлекались пением. Репертуар нашего дуэта состоял, в основном, из «жалобных» тюремных песен, которые знал Прейс, и песен, сочинённых на войне танкистами – так сказать, своеобразный танкистский фольклор. К сожалению, я забыл текст этих песен. Я всегда с трудом запоминал стихи. В памяти сохранились лишь обрывки фраз, например: «Только пыль дорожная вьётся из-под гусениц…» При этих словах у меня и сейчас возникает волнующее, щемящее чувство. Я не помню стихов, но я помню, о чём они. Тихий летний вечер. Туда, где небо окрашено в оранжевый цвет заходящим солнцем, по пыльной степной дороге движется колонна танков. Ночью танки выйдут на исходные позиции, а на рассвете пойдут в атаку. И вот уже грохот боя, горят танки. «А молодого командира несут с пробитой головой…», – поётся в песне. Из песен, написанных композиторами, мне больше всего нравилась и нравится до сих пор «Тёмная ночь», которую исполнял Марк Бернес.
Интересно отметить, что на войне люди любили в минуты отдыха петь хором. Пели чаще всего украинские народные песни: «Ой ты Галя, Галя молодая», «Распрягайте, хлопцы, коней», «Ехал казак» и т. п. Любовь к украинским песням объяснялась двумя причинами: во-первых, украинские песни хорошо запоминаются и легки в исполнении, а во-вторых, «заводилами» в хоровом пении были обычно украинцы. У них в крови этот вид общения. Да, да, именно общения. Когда люди поют хором, особенно на войне, между ними возникает какое-то особенное чувство единения, симпатии друг к другу.
По моим наблюдениям все ребята-фронтовики отличались в лучшую сторону от тех, кто не был на фронте. У них сохранился дух фронтового братства. Они терпимо, с добродушным юмором относились к недостаткам друг друга и умели радоваться жизни, несмотря на массу послевоенных трудностей. За пять лет совместного существования у нас не было ни одного конфликта.
Жил в общежитии студент Боря Шумилин. Внешность его – рост, телосложение, розовые щёчки (усы и борода у него не росли) – была как у пятиклассника. Ну, словом, – настоящий лилипут. По словам Бори, родители у него были нормальными людьми. Они умерли во время голода в Поволжье, а только что родившегося Бориса поместили в детдом. Боря очень сердился, когда контролёр в кино останавливал его: «Мальчик, а ты куда? Дети до шестнадцати лет на этот фильм не допускаются». Стараясь говорить басом, Борис возражал: «Я не мальчик» и показывал студенческий билет. Мы жалели Борю, иногда подшучивали над ним, но старались щадить его самолюбие. После окончания института Боря был «распределён» на одно из предприятий Калининграда.
Самыми трудными в материальном отношении были для студентов общежития два года жизни при карточной системе. Тем, кому родственники не присылали посылки с продуктами, приходилось жить впроголодь. Особенно страдали молодые ребята, не привыкшие к трудностям. Они не имели выдержки и съедали месячный запас «карточного» продовольствия за неделю. В оставшиеся дни им можно было рассчитывать только на помощь товарищей. Умудрённый опытом голодания ещё в Свердловске, я выкупал продукты на неделю, делил их на семь частей и съедал равномерно. Родители регулярно присылали мне посылки с сушёной картошкой. Я варил из неё суп в полулитровой кружке.
Несмотря на все трудности, нас не покидало чувство радости бытия. Впереди вся жизнь. Всё остальное – ерунда.
В декабре 1947 года отменили карточную систему, и жить стало совсем хорошо. В доме напротив нашего общежития открылся роскошный гастроном. Чего только там не было! Икра красная и чёрная всех сортов, колбасы варёные, полукопчёные и копчёные, ветчина, консервы всех видов – ну, словом, земной рай. И цены при этом вполне доступные даже для студентов. Питание перестало быть проблемой. Родители вместо продуктовых посылок стали присылать денежные переводы. Ради исторической правды следует сказать, что этот «рай» существовал только в нескольких больших городах СССР. В магазинах других городов, не говоря уже о «сельмагах», прилавки были практически пустые.
Наши студенты в полной мере ощутили прелесть изобилия. По праздникам мы стали устраивать коллективные застолья. На столе стояла водка и красовались разнообразные закуски: лещ в томате, полтавская колбаса, печень трески и прочие аппетитные вещи. Печень трески стояла в магазине штабелями и стоила копейки. Это были самые дешёвые консервы. Если добавить в тресковую печень мелко рубленые яйца и репчатый лук, то получается отличная закуска для водки. Все мы любили выпить и повеселиться, но пьяных почему-то не было.
По утрам общежитие пустело. Студенты уезжали на занятия в институт. Ехали в битком набитом трамвае. Иногда даже приходилось висеть снаружи вагона. В то время трамваи ходили по Невскому, и мы доезжали до кинотеатра «Баррикада». Вход в институт был, как и сейчас, с набережной Мойки. После окончания занятий, если не было других дел, студенты возвращались в общежитие, где каждый занимался своим делом. Один чертил эпюры по начертательной геометрии, другой занимался переводом английского текста, третий делал чертёж для зачёта по теории машин и механизмов. Было, конечно, тесновато, но все умели как-то приспосабливаться, чтобы не мешать друг другу. Кроме того, в общежитии была производственная комната для занятий. Там стояли столы и чертёжные доски. Однако я, как и многие из моих товарищей, предпочитал работать в своей комнате и, если возможно, то лёжа на кровати. Впрочем, никто особенно не изнурял себя учёбой. Студенты активизировались обычно лишь перед экзаменационной сессией.
Жили мы весело, придумывая всевозможные развлечения спортивного характера. Саша Фомин предложил соревнования по сидению на двух задних ножках стула. Надо было сесть на стул, отклонившись назад оторвать передние ножки стула от пола и стараться просидеть как можно дольше на задних ножках, не касаясь пола ногами. Это занятие настолько увлекло всех, что вошедший в комнату посторонний человек останавливался в дверях, изумлённый странной картиной: все обитатели комнаты молча сидели на задних ножках стульев посреди помещения и сосредоточенно дрыгали в воздухе ногами, стараясь сохранить равновесие. Рекордсменом был Александр Фомин. Он просидел на задних ножках стула 6 минут 23 секунды. Если читатель хочет понять, много это или мало, пусть сам попробует посидеть на двух ножках. Что касается меня, то мне не удавалось продержаться и тридцати секунд. Позорный результат.
Зато в другом виде домашнего спорта – толкании, у меня обнаружились выдающиеся способности. Позволю себе подробнее описать суть это-го благородного занятия. Льщу себя надеждой, что «сильная» половина человечества когда-нибудь прозреет и вместо виртуальных «стрелялок», займётся реальными мужскими играми.
Итак, бойцы становятся лицом друг к другу на расстоянии, пример-но, вытянутой руки. Стопы ног каждого бойца параллельны и сомкнуты внутренними сторонами. Отрыв стопы или обеих стоп от пола или смещение с исходной позиции считается поражением. По команде судьи игроки поднимают согнутые в локтях руки ладонями вперёд, и начинается бой. Задача состоит в том, чтобы ударом ладоней в ладони противника (в другие части тела удар запрещён) или иным способом заставить противника сдвинуть стопы с места или совершить другое нарушение правил. Вот и всё. Но за словами «иным способом» скрывается богатая палитра приёмов, составляющих всю прелесть и, без всякого преувеличения, интеллектуальность игры. Поясню сказанное на примерах. Поскольку в общежитии мне не было равных (я с лёгкостью побеждал всех с «сухим» счётом), ко мне привели со стороны здоровенного парня – перворазрядника по тяжёлой атлетике, весом около ста килограммов и выше меня ростом. Мой вес тогда был 76 кг. Комната не вмещала желающих посмотреть на поединок. Совершенно очевидно, что идти на встречный удар при таком соотношении масс было бы глупостью. Я отлетел бы от этой «скалы», как мячик. Некоторое время противник, как бы прощупывая меня, наносил мне удары не в полную силу. Я принимал их на свои ладони, оказывая при этом достаточно сильное пружинистое сопротивление. Это надоело ему, и он решил сокрушить меня одним ударом. Я понял это по искорке решимости, блеснувшей в его глазах. Надо всегда смотреть в глаза противника. Он резко выбросил руки вперёд, одновременно наклонив корпус, чтобы вложить в силу удара массу тела. Я откинул свои ладони назад, ладони противника не встретили привычного сопротивления, и он, потеряв равновесие, рухнул на меня всей массой своего тела. Один ноль в мою пользу. Во втором раунде я также одержал победу, но уже другим приёмом. Самое неустойчивое положение человека – вертикальное. Когда противник, собираясь напасть на тебя, только начал движение рук вперёд и еще не успел наклонить корпус, то легко заставить его потерять равновесие, нанеся быстрый упреждающий удар. Всё искусство состоит в том, чтобы поймать этот момент. Мне удалось провести приём, и мой соперник, помахав некоторое время руками в тщетной попытке удержать равновесие, отступил назад. Два ноль в мою пользу. От третьего раунда противник отказался.
Я очень мало рассказал о той стороне жизни, которая не могла не волновать нас в то время. Проницательный читатель, как принято было выражаться в старинных книгах, я думаю, уже догадался, что речь идёт о взаимоотношениях с девушками. Они были. Разного уровня. По тогдашним понятиям, существовавшим среди ребят, их не принято было обсуждать. Мы прекрасно знали «кто у кого», но не задавали никаких вопросов и сами ничего не рассказывали. Большинство ребят благоразумно откладывали решение семейных проблем до окончания учёбы, однако некоторые студенты почему-то женились раньше и даже начали вести совместное хозяйство. «Женатики» бегали с кастрюльками и тарелками из женской комнаты в мужскую и обратно. Мы же, нормальные мужики, смотрели на эту кутерьму с насмешкой, но ничего не говорили.
У меня тоже была подруга – Паша Лазарева из комнаты 323. Это была скромная, легко красневшая девушка, родом из Рогачёва, маленького белорусского городка. Она рано потеряла отца. В начале войны, во время эвакуации из Белоруссии, в поезде заболела мать Паши. На одной из станций её поместили в больницу. Несмотря на оказанную медицинскую помощь, она умерла. Пятнадцатилетняя девочка осталась сиротой. Всю войну проработала Паша в казахском колхозе в тракторной бригаде. Она на лошади подвозила в поле бочки с горючим. Среднюю школу окончила экстерном. Её мужеством и жизнестойкостью я восхищаюсь до сих пор.
После окончания института мы поженились, и она стала матерью наших детей – Андрея и Татьяны.
3. Отец
В главе «Кувшиново» я рассказал о встрече с отцом, приехавшим в Кузьмовку из Воркуты, где он работал на лесоповале, сперва как заключённый, а затем, после окончания срока заключения, в качестве вольнонаёмного бригадира.
Родители решили поселиться на родине отца в деревне Костешино, в двадцати километрах к северо-западу от Торжка. Я посетил их в первые же каникулы зимой 1947 года. Доехал на поезде до Торжка, а остальной путь прошёл пешком по просёлочной дороге, занесённой снегом. Местами путь преграждали высокие сугробы. Хорошо, что я обулся в военные сапоги с портянками. До Костешина добрался, когда уже совсем стемнело.
Папа с мамой снимали половину дома у одного из жителей деревни. Они были очень рады моему приезду и не знали, чем только мне угодить. Однако гостил я у них недолго. Деревенская жизнь даже летом не отличается разнообразием, а уж зимой-то и совсем замирает. В то время в Костешине не было ни радио, ни электричества. И я заскучал по шумному Среднему проспекту, по общежитию. К огорчению родителей, я уехал в Ленинград, не дождавшись конца каникул. Знал, что огорчаю их, но уехал. Было немного неловко, но в молодости такие переживания легко забываются, и только теперь они снова всплывают в памяти. Чувство вины за своё невнимание к родителям появляется с возрастом. Чаще всего, увы, после их ухода.
Весной 1947 года я досрочно сдал экзамены за первый курс и снова поехал в Костешино, в этот раз на все летние каникулы. К этому времени родители купили небольшой домик на краю деревни, рядом с домом дяди Миши. Дядя Миша— брат моего отца, тот самый, вместе с которым мы жили на хуторе Косой Брод. Он жил теперь в Костешине с тётей Женей, своей второй женой, и сыном Юрой. Тётя Саша, мать Юры и других детей дяди Миши, умерла во время войны.
Я привёз с собой в подарок родителям батарейный радиоприёмник, чтобы им было не так скучно, особенно зимой. Этот приёмник я сделал сам, под руководством Лёни Ротенберга, моего товарища по общежитию. Лёня до поступления в институт работал в Саратове на радиостанции. Он был влюблён в радиотехнику и прекрасно в ней разбирался. Разговаривать о ней он мог сколько угодно, с кем угодно, в любое время суток. Однажды я наблюдал такую забавную сцену: в общественном туалете, перед закрытой дверцей кабинки стоит Лёня Ротенберг и, размахивая руками, ведет темпераментный спор на радиотехническую тему с тем, кто находится за закрытой дверцей.
Мы с папой установили на шестах антенну, которая обеспечила отличный приём радиостанций (она видна на фотографии дома). Приёмником заинтересовался дядя Миша. Я и для него к следующим каникулам сделал радиоприёмник. Другим жителям Костешина тоже захотелось иметь такие приёмники. Я наладил их «серийное» производство. Денег я не брал и не ставил никаких предварительных условий, но те, кто получили приёмники, в течение длительного времени, месяцами, носили нам молоко, яйца, творог, фрукты, овощи и другие плоды своего труда. Люди были очень довольны и на наши протесты отвечали: «У нас этого добра хватает, а вам надо за всё деньги платить».
Любознательный читатель может поинтересоваться: а что, разве промышленность не производила батарейные радиоприёмники? Производила. Под названием «Родина». Это был очень дорогой приёмник. А главное, он «жрал» так много электроэнергии, что батареи приходилось менять чуть ли не два раза в месяц, а они были дорогие, громоздкие, да ещё их не так-то просто было достать. «Родина» не могла конкурировать с моим компактным, экономичным приёмником, работающим от дешёвых общедоступных батарей.
Папа плёл для колхоза из ивовых прутьев большие корзины для переноски сена и соломы. Они назывались «гумёнными» – от слова «гумно». Гумно – это огороженная площадка, куда свозят сжатый хлеб для молотьбы. За это папе начисляли «трудодни». Была тогда в деревне такая форма учёта труда. Осенью, после расчёта с поставками государству, колхозники получали свою долю прибыли продуктами и деньгами в соответствии с количеством трудодней. Кроме того, для себя и на заказ отец плёл корзины для овощей, фруктов и грибов, а также хлебницы, сахарницы (для кускового сахара), шкатулки и другие вещи. Это были настоящие произведения искусства из разноцветных прутьев, украшенные фигурным плетением. Я и не знал о таких его способностях и до сих пор жалею, что не научился у него этому искусству.
К отцу иногда приходили люди с просьбой помочь им получить пенсию. Хорошо разбираясь в пенсионном законодательстве, отец давал им дельные советы, помогал подобрать нужные документы, составить заявление. Люди относились к Ивану Никаноровичу с благодарностью и большим уважением.
Я помогал родителям по хозяйству, ездил на велосипеде загорать и купаться на берег Осуги.
Папе было тогда шестьдесят два года. Здоровье у него было плохое. Особенно это было заметно, когда мы с ним пилили дрова. Он то и дело останавливался для отдыха, тяжело дышал, бледнел. «Сердце прихватило», – говорил он, сдерживая гримасу боли. Теперь-то я знаю, что это были приступы стенокардии. У него не было никаких лекарств.
Отец никогда и никому не рассказывал об аресте, допросах, суде и жизни в лагере. Даже мне и маме. При освобождении с него взяли подписку о неразглашении этих сведений. Внешне, для постороннего взгляда, он выглядел вполне довольным новой жизнью: рассказывал смешные истории, шутил – это было свойственно его натуре. Однако было видно, что его гнетёт пережитое и, прежде всего, то унижение, которому его подвергли. Вероятно, у него было также чувство вины передо мною. Ведь из-за него, хотя и не по его вине, я стал сыном «врага народа». Мне это, правда, особенно не повредило, но могло и повредить. А может быть, ему казалось, что я не верю в то, что он ни в чём не виноват, и поэтому осуждаю его. В общем, в душе у него не было покоя. Мне даже кажется, что на фотографии, где он сидит в лагерной робе рядом с мамой, всё это можно увидеть. Я думаю, что тихая, небогатая событиями деревенская жизнь со временем сняла бы тяжесть с его души, и он спокойно прожил бы отпущенные ему дни.
Отдохнувший и радостный после проведенного в кругу семьи лета, я возвратился в Ленинград. Зимой пришло письмо от мамы. Из письма я узнал, что папу арестовали и увезли в Торжок. В управлении МГБ маме ничего не удалось узнать о его судьбе. «Если будет надо, мы сами сообщим вам о решении по делу вашего мужа», – ответили ей. По стране прокатилась «знаменитая» волна политических арестов 1948 года. Арестовывали и тех, кто уже отсидел свой срок, и новых «врагов народа».
Зимой 1949 года мама получила письмо от неизвестного человека. Этот человек писал, что его, вместе с Иваном Никаноровичем Соколовым и другими заключёнными, везли куда-то в эшелоне. Иван Никанорович скончался прямо в вагоне от сердечного приступа. Автор письма из бумаг покойного узнал адрес его жены и нашёл возможность отправить это письмо.
Официальное свидетельство о смерти папы (он умер 16 февраля 1949 года) мама получила лишь в 1958 году. Место захоронения неизвестно. После смерти Сталина и разоблачения «культа личности» отец был реабилитирован посмертно «за отсутствием состава преступления», что удостоверялось выданной маме справкой с печатью.
4. В гостях у родственников
Во время учёбы в институте я часто навещал своих родственников, живших в Ленинграде. Должен признаться, что посещение родственников, кроме бескорыстной радости общения, давало возможность немного «подкормиться», особенно в первые годы учёбы, когда ещё существовала карточная система.
На Большом проспекте Васильевского острова, недалеко от моего общежития, жил брат мамы дядя Феня (Феодосий Андреевич Станчиц). Тот самый дядя Феня, учитель русского языка и литературы, который гостил у нас на хуторе «Косой Брод», а впоследствии жил с нами в Давлеканове, вырвавшись из блокадного Ленинграда.