К востоку от полночи

– Да я так, как-то..

Они вошли в кабинет заведующего отделением.

– Можно? Матвей Степанович, к нам молодой специалист. Наш институт закончил.

– 12 -

– Приветствую, приветствую. Очень хорошо. Грачёв. Это Мария Николаевна, – он показал на женщину неопределённого возраста, сохранившую, однако, следы былой красоты, – Мой заместитель.

Грачёв поднялся и направился к выходу.

– Оформлением займётесь с Марией Николаевной. Я побежал к главному. Нам опять аппаратуру зарезали по смете.

– Подождите немного, сказала Мария Николаевна, продолжая писать, – Минут через пять я освобожусь и мы поговорим.

– Пошли пока на балкон, – Веселов потянул Юру за рукав.

Они устроились в углу балкона в тени.

– Ну, с шефом ты малость познакомился, – показал Володя на летящего по двору к главному корпусу Грачёва, – Нянчиться он с тобой не будет: умеешь работать – будешь нашим, не умеешь – гуд бай, Америка. Кстати, он кандидат наук, не чужд новых веяний в науке и сам в неё кое-что вкладывает. Питает слабость к восточной и тибетской медицине.. Смотри-смотри – главная достопримечательность клиники: хирург-кроликовод широкого профиля! Всю траву в больнице скашивает и кроликов откармливает.

– Да это же Титов, – ахнул Юра, – Это он мне на экзамене единственный трояк в жизни вкатил. Ох, и зверь!

– Он и с коллегами такой же. Но хирург классный, божией милостью.

Хирург Титов, грузный мужчина в тренировочных штанах с пузырями на коленях, вышел из глубины парка. В одной руке он держал косу, второй волок по земле мешок, набитый свежескошенной травой. Веселов снова дёрнул Юру за рукав:

– Пойдём, Машка приглашает, рукой машет.

Падали с деревьев перезревшие плоды полукультурок в больничном парке.

Грузовики на телеэкранах везли кумачовые транспаранты с надписями «Хлеб – Родине!», а бойкие репортёры с хреновинами микрофонов в руках наговаривали сводки очередной битвы с урожаем.

Юра Оленев тупо внимал стараниям журналистов убедить его в важности происходящего, меряя шагами закуток холла в родильном отделении.

В родовой палате на столе стонала и потела некогда прекрасная Марина. Врач-акушер призывала роженицу потужиться ещё, ещё сильнее.. Всё хорошо, всё пока идет прекрасно, молодец.. Ну, отдохни секундочку..

Две женщины с большими животами сидели на продавленном диване и с интересом наблюдали, как молодой врач расхаживал по холлу, аж подол халата заворачивался.

– Вроде бы, врач, – шептала одна другой, – а мечется как простой мужик.

– Жена рожает, не иначе. Им-то что – всегда в белом халате. Раз – и пришёл. Не то, что нашим..

– 13 -

– Ага! Вот только наших охламонов здесь и не хватало!

Марина рожала, Мария Николаевна обезболивала роды, время от времени прикладывая маску к лицу женщины.

Юра выскакивал из холла в коридор на любые звуки шагов. Проходили здесь многие. Бегом семенили симпатичные, улыбающиеся Оленеву сестрички, здоровались врачи, едва кивнул слоноподобный Титов. Переваливаясь с ноги на ногу, держась за стенки, ползали по своим делам роженицы.

– Тужься ещё, ещё.. Мариночка, совсем немножко осталось, детка. Молодец. Отсасывайте, отсасывайте! – уже командовала коллегам врач.

Стон, глухой шлепок, словно кусок мяса плюхнули на стол.. и слабый детский писк.

– Девочку родили! – сестра с улыбкой приняла от врача красный, шевелящийся комочек, весь в белой пене.

– Бракодел.. лысый, – Марина сдувала с верхней губы капельки пота, не открывая глаз. И тут же повернулась на детский крик:

– Эй, что там такое? Где моя доченька, покажите скорее солнышко моё!

Когда на экране телевизора был забит очередной костыль в железнодорожную магистраль века, в коридоре показалась Мария Николаевна.

– Поздравляю вас, Юра, с дочкой. Три семьсот, крепышка.

– Спасибо.

– Вы что – не рады? Мальчика хотели?

– Да нет, в принципе, мне всё равно.

– Нет, вы посмотрите, что за равнодушный молодой человек!

– Я не равнодушный, я уравновешенный, Мария Николаевна.

Работал Титов неторопливо, занудливо, заставлял ассистентов потеть, молча злиться и переминаться с ноги на ногу. Сегодня Титов оперировал как-то особенно вяло, обильно потел, и сестра постоянно промокала ему лоб салфеткой.

– Отойди! Держи.. Ровнее держи, иссекаю, мать вашу! Суши. Еще суши. Суши лучше! – и пока ассистент промокал операционную рану, быстро и ловко перехватывая подаваемые тампоны, сердитый Титов швырнул окровавленный скальпель на столик посмотрел по сторонам , заметил Оленева, сидящего у своей аппаратуры и сказал почти пренебрежительно, лениво растягивая слова:

– Э-э, как вас там.. позовите кого-нибудь из врачей-анестезиологов. Наркоз ни к чёрту.

– 14 -

-Анестезиолог я. Наркоз глубокий, параметры стабильные. Продолжайте, пожалуйста, – так же без эмоций, но подчёркнуто вежливо ответил Юра

Пустыми рыбьими глазами Титов смотрел на непокорного мальчишку, но, убедившись, что всё в порядке, продолжал работу.

Летним днём Оленев с пятилетней дочерью шёл по солнечному бульвару, и Лерочка на ходу сочиняла очередную сказку:

– Жил да был на свете человек по имени Оленев. Внизу у него росли ноги, а наверху голова. Как у всех людей, там вили гнёзда малиновки. Поэтому Оленев осторожно обращался с головой и спал стоя, чтобы не раздавить маленьких птенчиков. А Падший Ангел никогда не был Ангелом. По характеру. Но по внешности – хоть куда. Только намного лучше. И Печальный Мышонок ничего общего с мышами не имел. Это его так звали иногда. А имя у него такое – Великая Лесная Дыра, а прозвище у него – Ванюшка.

Оленев остановился, поражённый.

– Валерия! Вот такой сказки я от тебя ещё ни разу не слыхал. Я тоже считался вундеркиндом, но не до такой степени! Я понимаю: Оленев – это я. Падший Ангел – ты. Кто такой Печальный Мышонок – я догадываюсь. Но откуда ты можешь знать про всё остальное?!

– Ангелы знают всё, – загадочно ответила дочь, – даже если они – Падшие.

Но Оленев уже не слушал Леру. Он увидел Титова. Тот сидел на скамейке, развалясь и выпятив живот, а к его руке были привязаны поводки. Сдерживаемые ошейниками с медными бляхами, на газоне паслись кролики.

Лерочка, завидев пушистых зверушек, забыла про свою загадочность и многозначительность сказки, и как обычный ребёнок бросилась к ним:

– Ой, какие красивые! А можно их погладить? А они не кусаются?

Титов не отозвался ни одним движением. Оленев оставил дочь на газоне и с независимым видом уселся рядом с хирургом.

– Пересядьте, пожалуйста. Место занято.

– Кем, астральным телом?

– А-а, это вы, коллега, – Титов приоткрыл один глаз.

– Как поживают ваши кролики?

– Неплохо. А как вы?

– Гораздо лучше. Меня не держат на поводке.

– Это вам только кажется. Вы на поводке у жены, у дочери, у работы..

– Вы их сами едите, или продаёте? – нескромно перебил Оленев.

– Это не мясо. Это разумные существа. Как и мы с вами.

– Ой, ли? Слишком уж мы далеки друг от друга на древе жизни.

– Вы полагаете? – Титов зевнул, – Чем же кролики отличаются от человека? И они едят, пьют, размножаются.

– 15 -

– Ну, вы скажете. Человек мыслит! Я вот, разговариваю с вами на отвлечённые темы…

– М-да, невелика честь говорить с вами, ну да ладно: пора с вас и спесь сбить. Манечка, детка, иди сюда.

Толстая белая крольчиха приподняла голову от газона и уставилась на Титова.

– Ну иди, иди, моя хорошая, – ласково уговаривал хирург, – Не стесняйся, здесь все свои.

Тяжёлыми полупрыжками крольчиха подкатилась к скамейке и уткнулась носом в ботинок хозяина.

– Скажи, детка, как тебя зовут?

Крольчиха поднялась на задние лапы, засучила передними по брюкам Титова и внятно проговорила:

– Манечка, ты же знаешь.

– А меня зовут Юрий Петрович Оленев, – Юра наклонился в её сторону и заговорил, нисколько не удивляясь, – Как вам нравится погода?

– Чудесный день, вы не находите? – поддержала Манечка беседу.

– Он находит, – перебил Титов, – Оставим светские разговоры. Скажи, детка, ты разумна?

– Конечно! – воскликнула крольчиха, – Я мыслю, значит, я существую, утверждал Декарт.

Если бы я не мыслила, то и не существовала бы.

– Логическая ошибка! – возразил Оленев, – Камень не мыслит, но существует вполне реально.

– Здесь я не могу с вами согласиться, – назидательно откликнулась Манечка, – Камень тоже не лишён э-э.. своеобразного мышления.

Мягко опустившись на все четыре лапы, крольчиха с достоинством отвернулась и продолжила щипать травку.

– Это вам ничего не напоминает? – улыбнулся Титов.

– Только искусство чревовещания. У вас редкое хобби.

– Жаль. В тринадцать лет вы были намного смышлёнее.

– В детстве я вас не встречал, у меня отличная память.

– Разумеется, хирурга Титова вы не знали.

Лениво пошарив в кармане, он достал что-то в горсти. Пальцы Титова разжались.. и растаяли. Растаял и он сам. В воздухе неподвижно висел розоватый камешек, напоминающий обнажённый человеческий мозг в миниатюре!

В трёх метрах от скамейки Лера возилась с кроликами, шли мимо редкие прохожие, но никто из них ничего не замечал. Оленев облизнул пересохшие вмиг губы и овладел собой, припомнив то, что произошло с ним в детстве.

– Всё ясно. Вы и есть тот самый Философский Камень, Панацея Жизни, Ван..

– 16 -

Ван..

– Ван Чхидра Асим, – подсказал невидимый Титов, – Хинди ещё не забыл, Юрик?

– Я ничего не забыл, Ва-ню-ша, – попытался шутить Оленев, – Безграничная Лесная Дыра, – он мельком глянул в сторону дочери, – Что.. наш Договор.. он ещё в силе?

– Несомненно, – повернувшемуся назад Оленеву отвечал вновь восседающий на скамье грузный Титов, – Если я не найду через пять лет, то будешь искать ты. Я убедился, что именно ты способен найти ЭТО. От тебя исходит волнующий аромат открытия.

– И Договор нельзя расторгнуть? – осторожно спросил Юра.

– Он подписан твоей кровью. К тому же, ты получил неплохой задаток.

– Тогда я был мальчишкой и не мог задумываться серьёзно. И я не представляю себя, свою дочь, жену в роли искателей того, чего нет на свете.

– Это не страшно.. Потом вы все привыкнете и даже будете счастливы! Никто не будет страдать и мучиться. Если ты сам не станешь причиной этого.

– А.. для чего вам кролики?

– Они тоже ищут. Вернее, искали. Очередной тупиковый путь. Я искал месторождение Разума, полагая, что там скрывается моя потеря. Нейрохирургия, генная инженерия.. Годы работы, и всё впустую. Я сделал кроликов разумными, но это – не моя истина. Кролики умрут. И я тоже.

– Отчего же?

– Я больше не нужен в форме учёного, хирурга. Сегодня я специально навёл тебя на встречу, чтобы напомнить о Договоре. До свидания, Юрик.

– Прощайте, – тихо ответил Оленев, – Значит, ничего нельзя изменить?

– До свидания! – интонацией подчеркнул Титов, – В следующий раз я появлюсь через пять лет, жди. Вернее, ты сам ко мне придёшь.

Титов встал, натянул поводки. Крольчиха Манечка повернулась и сказала вежливо: «Прощайте, Юрий Петрович!». Нестройным хором это повторили её братья и сёстры и живыми белыми комками зашлёпали по газону. Вслед за ними шагал Титов, ещё не старый, но очень усталый, по виду не вполне здоровый человек. Шли они прямиком на стелу посреди аллеи, что держала на себе скромный, но с достоинством, лозунг: «Перестройку начни с себя!».

Утром в ординаторской было как-то необычно тихо. Веселов не травил анекдоты, Грачёв не гремел басом, а у Марии Николаевны, казалось, покраснели газа.

Оленев поздоровался, в ответ ему только кивнули. Возникла пауза, которую нарушил Веселов.

– Слыхал новость хреновую? Титов ночью крякнул, прямо в операционной. Инфаркт.

– Володя! – возмутилась Мария Николаевна, но выговор сделать не успела:

– 17 -

Оленев огорошил её, поспешно заявив, что знает о смерти хирурга.

– А кто тебе сказал? – удивился Веселов.

Оленев замер, осознав оплошность, затем продолжил натягивать халат.

– Не помню уже.

– Я удивляюсь вам, Юрий Петрович! – Мария Николаевна хлопнула о стол какой-то папкой, – Иногда мне кажется, что вы бездушный человек. Или вместо сердца у вас камень?

– Не знаю, – пожал он плечами, – Вроде, обычное сердце.

В переполненном автобусе Марина пробивала дорогу к передней двери.

– На следующей выходите? Так проходите, не мешайте. У горисполкома сходите?

На остановке сдавленный народ вывалился из дверей и как-то мгновенно исчез. Марина свалилась со ступенек последней, прижимая сумочку к груди. Подняла голову и замерла.

Бесшумно отъехал автобус. Марина стала обмахиваться сумочкой.

– Чёрт побери, я опять не так одета!

– .. и потом как, ну вот скажи, как они могут утверждать, что существует секретное приложение к пакту Риббентропа-Молотова? Договор – открытый, а приложение, значит, секретное? Они что – имеют какой-то доступ к секретным документам? Никакого! Не те люди. Но, допустим, каким-то образом, через кого-то могли узнать. Так, значит, тех надо судить открытым судом за разглашение государственной тайны, ведь так?

Оленев и отец возвращались с прогулки. Пётр Васильевич был очень рад редкой возможности провести время с сыном и рассказать, наконец, о том, что волновало его в последнее время. А волновало всех и вся в стране лишь то, что творилось в зале заседаний народных депутатов, и что щедро показывало телевидение чуть не круглые сутки. Юра тоже размышлял о договоре, но совсем о другом. «Срок не подошёл, но Философский камень-Ванюшка уже напоминает о нём. Иначе как объяснить Расчёску для Арбузов, новогоднюю ёлку на потолке, зеркало, что мельком показало меня в детстве и маму.. Эта чертовщина с комнатами, исчезновениями Марины, Леркиными заскоками. И главное, что все воспринимают это как должное, никто ничему не удивляется! Полтергейсты с барабашками отдыхают!».

Вот и сейчас, после прогулки, Оленев вводил отца в квартиру не через дверь, а сквозь какие-то парадные ворота типа византийских. Но ни отец, ни соседка сверху, что спускалась вниз и поздоровалась как раз перед воротами, не заметили этого! Сам Оленев осмотрел ворота снизу вверх и неодобрительно хмыкнул.

– 18 -

Юра накрывал обед для отца перед любимым телевизором. Чёрный ящик по имени «Сони» щедрой палитрой всех цветов живописал картину очередного поиска правды и справедливости в зале заседаний народных депутатов.

«Вот и они ищут. Который год уже. Причём, их сотни, и они знают, что им надо найти и как это выглядит. И ничего дельного так и не могут найти. А я? Что и где искать? Эх, Ван Чхидра, Ванюшка ты озабоченный», – говорил сам себе Юра, краем уха прислушиваясь к надрывным речам.

Провожая отца в его комнату, Оленев заметил, что интерьер квартиры изменился, и в стене гостиной появилась ещё одна дверь. Юра уложил отца и вышел в зал. Телевизор уже почему-то демонстрировал мультик на японском языке. Оленев выключил его, но звуки японской речи не исчезли вместе с изображением. Тогда Юра подошёл к новой двери и открыл её. За красной лакированной дверью оказалась комната, обставленная в японском стиле. На циновке-татами играли дети – мальчик лет пяти и девочка раза в два старше. Оленев оглядел комнату, придвинул европейский стул, сел на него верхом и стал молча наблюдал за детьми. Девочка приподняла голову и, хитро прищурившись, улыбнулась Юре. Он подмигнул и состроил смешную гримасу. Девочка прыснула и толкнула мальчика локтем. Тот оторвался от кубиков и вежливо произнёс:

– Конбанва, софу! (Здравствуй, дедушка!).

– Я, ке ва нани-о ситэ ита но? (Привет! Чем ты занимался сегодня?).

– Нанииро годзэнтю дзуто яттэта мон дэ нэ. Кутабирэтэ симмата ё. (Всё утро играл. Из сил выбился), – ответил мальчик.

– Ну, и чьи же вы будете? – спросил Оленев по-русски.

– Мы твои, дедушка, – ответила девочка тоже по-русски, – Мама велела тебе присмотреть за нами, а то мы такие кручёные! Вот и смотри.

– Здравствуйте, я ваша дедушка, – протянул Оленев в раздумье, – Поздравляю, Юрий Петрович, вдругорядь сподобился в тридцать два года. Есть не хотите? – выдал он русский вариант продолжения знакомства.

– Ужас как! – согласилась девочка, – Мама говорила, что ты приготовишь нам тако с овощами.

– И-и-и.. где же я вам найду осьминога? – вздохнул Оленев, – Овощи худо-бедно здесь водятся, а вот со спрутами напряжёнка. И закупать валюты нет. Может, обойдёмся борщом? Кстати, папу-то вашего как зовут?

– Ямада, – ответил внук.

– Всё ясненько. Ладно, внуки мои японские, играйте, а я что-нибудь с обедом придумаю.

На кухне Оленев увидел жену. Марина сидела в длинном розовом платье на табуретке, картинно откинув голову и покуривая сигарету с золотистым

– 19 -

фильтром. Стол был завален свёртками с разноязычными этикетками, а поверх всего громоздились рога какого-то зверя.

– Привет. Стол-то хоть освободи. Нам новых внуков кормить надо.

– Опять внуки, – поморщилась жена, И когда это кончится? Девушке всего двадцать пять, а ей то и дело подбрасывают внуков!

– Двадцать дэвять, дэвушка. Мне-то чего заливать?

– Ну да, а выгляжу на двадцать! – раздражённо возразила Марина и тут же сменила тон, – Ты только посмотри, какой чудный сувенир я привезла тебе. Это рога зомбара, но в Бирме его зовут шап. Они тебе понравятся, не правда ли?

– Так ты из Бирмы? – спросил Юра, открывая холодильник.

– Лучше не спрашивай! Устала зверски. Восток так утомляет. Жара, духота, коктейли скверные.. Мой английский, сам знаешь, какой: едва-едва объясняюсь, торговцы дурят почём зря..

– Учи. Английский не сложный.

– Конечно. Для тебя. Ты их и так штук десять знаешь.