Бунт. Исторический роман. Книга II

Козлов стоял, будто кол проглотил, не зная, что ответить и как уйти от женщины.

Присмотревшись к казаку, Разина заметила, что с ним что-то неладное, и спросила испуганно:

– Не заболел ли ты, Афанасий? Или пьян?

Казак молчал. И что мог он ответить казачке? Рассказать о том, что предал своих товарищей за кошелек серебра, и о том, как бежал из разинского войска? И вдруг его охватила такая злоба на себя, на Разина, на эту женщину. Ему захотелось сделать плохо Алене и не видеть этих счастливых глаз, полных ожидания и радости за мужа, атамана, освободителя и радетеля за народ. Бешеная злоба переполнила Козлова и выплеснулась жестокой подлостью, как у всех трусливых людей.

– Наверно, муженька своего дожидаешься? Ждешь не дождешься? Жди! Жди! Только забыл он тебя давно, казачка! Завел он в любовницы ханскую дочку – княжну. Любится, целуется с ней, сам видел – и не шибко-то домой торопится. Привезет ее к тебе в курень второй женкой. Будете жить, как басурмане. У них-то по несколько женок, – и, совсем разойдясь, плюнул на землю и сказал: – Тьфу ты, какой грех, Господи!

Алена сначала с удивлением слушала казака. Затем побледнела, лицо ее как бы одеревенело, в глазах заходили злые искорки. Казачка схватила Афанасия за грудки, притянула к себе, затем вдруг резко, по-мужски, ударила его кулаком в подбородок, и он, как подкошенный, покатился в придорожную пыль.

Развернулась и пошла, не оглядываясь, к себе домой.

Размазывая пыль по лицу, Козлов медленно встал на кара – чки, затем кое-как сел на задницу, хлопая от удивления глазами. А вокруг собрались казаки. Посмеиваясь, спрашивали:

– Это за что она тебя так?

– Наверно, за дело, – сказал кто-то. – Алена за так не уго – стит.

– Ловко она его уважила! – опять кто-то крикнул.

– Плохого человека ничем не уважишь, – ответил ему другой казак.

Стоявшие вокруг Афанасия казаки опять захохотали. Один из них поднял его, поставил на ноги, спросил:

– Сказывай, за что она тебя так?

– А черт ее знает за что! Не казачка, а сатана, – плаксиво загнусавил Афанасий, еле шевеля челюстью.

– Не может быть такого! Сказывай, за что! – наступали казаки.

– Она стала спрашивать про Степана, а я возьми да и скажи ей, что, мол, везет твой казак, окромя больших богатств, ясы – рку-княжну. Вот она мне и влепила, – стал оправдываться Коз – лов.

– Ну, это за дело. Болтать не будешь, чего не надо.

Афанасий вытащил из-за пазухи мешочек с серебром, под – бросил его в руке и позвал окруживших его людей:

– Айда, ребята, в кабак. Я угощаю.

– Коли так, то мы не против, – ответил один из казаков, и они всей гурьбой поспешили за Афанасием.

Этот вечер для Козлова и Корнилы был неудачным, можно сказать, пустым.

Афанасий пропил заработанное предательством серебро, а затем был избит развеселившимися на его деньги казаками и выброшен на улицу. Явился он в свой курень без кафтана, ру – башки, почти нагой – в одних разодранных шароварах.

Корнило же Яковлев, собрав своих ближних домовитых ка – заков у себя дома, за полночь засиделся с ними. Судили-ря – дили, что же им делать, когда на Дон явится Степан Разин. Так ничего не придумав, недовольные друг другом, разошлись, проклиная удачливого атамана.

6

На 25-й день августа Степан надумал появиться в приказной палате и решить все дела с астраханскими воеводами.

В город атаман прибыл в сопровождении большой толпы горожан. Люди с любопытством разглядывали Разина, его бли – жних есаулов и сопровождающих казаков, дивились на их богатую одежду.

Степан Тимофеевич милостиво одаривал горожан золотыми и серебряными монетами, убогим и нищим давали казаки товар и одежду. К приказной палате подошли в определенном порядке. Впереди шел Разин с ближними есаулами, неся в руке атаманский бунчук. За ними Ефим под уздцы вел двух белых аргамаков, подаренных персидским шахом русскому царю. Кони были необыкновенной красоты, выгибали шеи, всхра – пывали, пытались встать на дыбы, но, чувствуя сильную руку Ефима, покорно шли за казаком. За Ефимом двигались пленные – ханский сын Шабалда и купеческий сын Сехам-бет – в сопровождении казаков, которые несли два сундука с посу – лами.

Подойдя к приказной палате, казаки остановились. На крыльце их уже встречали князь-воевода Львов, дьяк Игнатий и приказные люди.

Сделав навстречу Разину с крыльца несколько шагов, Семен Иванович сказал:

– Давно поджидаем тебя, Степан Тимофеевич! Что-то ты не торопишься нас навестить и решить неотложные дела.

Разин ничего не ответил воеводе, только улыбнулся чуть за – метно, его так и подмывало отпустить какую-нибудь шутку по этому поводу князю Львову, но сдержал себя атаман, дабы не испортить дело.

– Прошу, казаки, заходите в палату, – пригласил Львов и первым взошел на крыльцо, а затем и в дверь.

Атаман, не спеша, поднялся на крыльцо, повернулся в сто – рону казаков, заломил баранью шапку набекрень, весело под – мигнул, затем попросил:

– Иван Черноярец, Григорий, Фрол Минаев, айда со мной, а остальным всем пока ждать, – и вошел в приказную палату.

Здесь было много людей, они куда-то сновали, что-то писали, разговаривали, но как только появились казаки, все притихли, подняли головы, неотрывно уставились на атамана, зашушукались.

Разин первым подошел к столу, за которым сидели князь Львов и дьяк Игнатий, положил бунчук, знак атаманской власти. Черноярец и Минаев положили на стол войсковые зна – мена.

Степан и его есаулы не стали кланяться перед воеводой и приказными людьми, хотя поклона от них ждали. Разин сразу начал говорить:

– Наше войско бьет вам челом и поручило нам сложить перед вами бунчук и знамена, а также передать вам пленных и аргамаков. Отпускаем служилых людей, которые в нашем войске поневоле и пожелали уйти от нас.

Львов внимательно выслушал Разина, улыбнулся, затем пригласил атамана и его есаулов за стол, где уже были напол – нены кубки с вином. Пока казаки рассаживались за столом, князь-воевода как бы между прочим спросил:

– А что же ты, Степан Тимофеевич, молчишь насчет мор – ских лодок и пушек? Ведь ты возвращаешься на Дон, они тебе ни к чему.

– Это ты правильно говоришь, Семен Иванович. Они вроде бы нам и не нужны, но если посмотреть с другой стороны, то необходимы.

– А зачем? – живо заинтересовался князь.

– Перво-наперво, для защиты от татар, когда по степи пой – дем от Царицына до Паншина, а также для обороны от кры – мских и азовских людей. Все же идти с добычей будем, и охотников до чужого добра немало найдется, – пояснил Разин.

– А вдруг ты новый поход затеешь? – хитро прищурившись, спросил воевода.

– Устали мои ребята для нового похода: домой хотят.

– Тогда почему лодки и пушки не отдаешь?

Степан побагровел лицом, желваки заходили на скулах, в глазах заиграли злые огоньки, но сдержал себя и ответил:

– На што, на што! Я ж тебе сказал, князь, на што!

– Коли нужны пушки для защиты от татар, – нажимал вое – вода, – тогда возьми четыре медных, шестнадцать железных затинных, а все лишнее отдай, а также сдай нам тринадцать стругов морских. А взамен возьми мелкие речные суда.

– Добре, – согласился Степан после раздумья, радуясь в душе, что князь не упоминает о товарах, отобранных у персид – ского купчины под Астраханью, а также о пленных, захва – ченных в Персии и Туркмении.

Князь Львов взял в руки кубок с вином, подмигнул Степану Разину:

– За здоровье персидской княжны!

Степан сменился в лице и промолчал.

– Что же ты, атаман, не похвалишься своей ясыркой?

«Пронюхал все-таки и про княжну» – подумал про себя Разин, а Львову ответил:

– Об этом буду говорить с самим воеводой, – и тут же спро – сил с любопытством: – А где же сегодня воевода Прозо – ровский?

Князь Львов переглянулся с дьяком Игнатием, затем отве – тил:

– Иван Семенович сегодня приболел и сам прийти не смог, поэтому все дела с вами поручил вести мне.

Казаки и астраханское начальство, увлекшись делами, забыли про накрытый стол, к вину никто не притрагивался.

Наконец, Львов, опять подняв кубок, произнес: – Давайте, все-таки, выпьем по чарке, тогда легче и дело решить, – и первый выпил крепкого вина. Его примеру последовали остальные.

Иван Черноярец, перекусив после первой чарки и вытерев усы рукавом, заговорил:

– Наше войско бьет челом перед воеводой Иваном Семе – новичем Прозоровским и просит позволить нам послать ста – ницу в Москву, чтобы принести вины казацкие своему ве – ликому государю.

Услышав о станице в Москву, князь Львов поморщился так, будто съел что-то кислое, забарабанил пальцами по столу, за – ерзал на лавке: по всему было видно, что затея атамана со станицей воеводе не нравится.

Подумал про себя князь: «Еще воров там, у государя, не хватало». Но делать было нечего, в споры вступать с казаками из-за станицы у воеводы в планы не входило. Он ответил:

– Что ж, об этом я сообщу Ивану Семеновичу, – и опять по – думал: «Пусть едут, а за это атаман может мне посулы хорошие отвалить», – и скосил глаза на два туго набитых сундука, стоящие у двери.

Перехватив жадный взгляд воеводы, атаман обратился к Черноярцу:

– Не пора ли нам, Иван, одарить посулами наших астра – ханских начальников?

– Пора, Степан Тимофеевич, пора! – и, встав с лавки, заспешил к сундукам.

Черноярец достал из них дорогие товары, меха, украшения, золотую и серебряную посуду и стал одаривать приказных лю – дей. Те жадными глазами следили за раздачей подарков, завидуя друг другу.

Князя и дьяка Игнатия Разин одарил сам лично. Два тюка аксамита и зарбафа, горлатную шапку с узорочьями атаман положил перед воеводой и прошептал ему почти на ухо:

– Сегодня, князь, жду тебя на своем струге. Поговорить на – добно.

Львов даже не подал виду, что слышит шепот атамана. Про – должал внимательно рассматривает узорочье, но в ответ шепнул:

– Ладно, жди.

Уловив шепот между князем и атаманом, дьяк Игнатий навострил уши, прислушался, но в это время по знаку Разина перед дьяком поставили золотую и серебряную посуду, по – ложили тюк парчи и камки мисюрской. Дьяк так и впился глазами в подарки, обрадованный, обхватил тюк с парчой дрожащими руками, пощупал товар тонкими, костлявыми пальцами, поросшими рыжими волосами. Алчные глаза Игнатия горели, он с жадностью продолжал глядеть на сундуки.

Разин снова сделал знак, и казаки поднесли дьяку кафтан голубого цвета, расшитый канителью. Дьяк живо примерил его: кафтан пришелся ему впору.

После подношения подарков казаки и приказные люди выпили вина. Разговор за столом оживился. Уже через неко – торое время дьяк Игнатий сидел в обнимку с Ефимом и попом Феодосием. Тот бубнил басом, рассказывая о своей ясырке, которую он, изрядно подвыпив, решил подарить дьяку:

– Ты, дьяк, от подарка не отказывайся, я ведь эту бабенку, почитай, за так отдаю, потом не пожалеешь.

Дьяк, уже изрядно выпив, тупо соглашался, потом вдруг спросил:

– А на что мне эта басурманка? Что я с ней делать буду?

– Как это на что? – удивился Феодосий.

В это время Ефим, расправив могучие плечи, запел:

Захотела меня мать

За Ивана отдать, —

Найду, найду, маменька,

Пойду, не подумаю:

У Ивана в саду яма,

Завсегда я буду тама.

Захотела меня мать

За Степана отдать, —

Найду, найду, маменька,

Пойду, не подумаю:

У Степана три стакана,

Завсегда я буду пьяна.

Захотела меня мать

За Филиппа отдать,

Найду, найду, маменька, —

Пойду, не подумаю:

У Филиппа в саду липа,

Завсегда я буду бита…

Когда Ефим закончил песню, дьяк Игнатий, совсем развесе – лившись, хрипло запел:

Захотел меня казак

За ясырку отдать…

Все застолье покатилось со смеху. Князь Львов хохотал от души, даже прослезился. Игнатий же, закончив песню на полу – слове, с удивлением озирался на всех.

Видя, что веселье зашло далеко, князь Львов решил сего – дняшнюю встречу с казаками закончить. Поднял чарку и гром – ко сказал:

– Выпьем за здоровье государя нашего Алексея Михайло – вича!

Все застолье вскочило на ноги с криками: «За государя нашего! За Алексея Михайловича!»

Князь исподволь наблюдал за Разиным, как же он поведет себя в подобной ситуации. А атаман, налив полную чарку вина, подошел к воеводе и сказал: «Выпьем же, князь, за государя нашего и будем ему верными слугами!»

7

Шестеро казаков во главе с Лазарькой Тимофеевым сегодня станицей отбывали в Москву, чтобы принести вины разинского войска великому государю всея Руси Алексею Михайловичу.

Степан Разин, провожая станицу, говорил с Лазарькой с гла – зу на глаз, наставлял, как вести себя и что говорить в Москве государю. Потом расцеловал на прощание каждого казака крест-накрест, по русскому обычаю, и затем долго глядел вслед уплывающей вверх по реке станице, до тех пор, пока лодки не скрылись из виду.

Дни летели за днями, а встречу с воеводой Прозоровским Степан Разин откладывал. Казаки по-прежнему ходили в город, торговали товаром, лечили раны, мылись в банях, братались с черными людьми. Сам атаман тоже частенько наведывался в город, а на воеводский двор не заходил.

Жили разинцы напоказ, безмерно сорили деньгами, без устали бражничали, радуясь передышке от похода. Атаман с ближними есаулами часто устраивал праздничные катания по Волге с шумными пирушками, на удивление и зависть астра – ханцам. В это время по берегу реки собирались большие толпы народа. Простой астраханский люд восторженно кричал, славя с берега атамана и его войско.

Еще когда первый раз казаки собрались идти в город, атаман всех крепко-накрепко предупредил: «Упреждаю, ребята! Жи – телей астраханских не задирать, женок не трогать. Торговые дела с купцами и простыми людьми, а также любовные дела с бабами решать миром. А тот, кто нарушит мой наказ, узнает, остра ли моя сабля! Помните, вы пришли домой, в Россию, вы – защитники простого народа!»

И этот наказ никто из разинцев за все время пребывания у Астрахани не нарушил. Но сегодня случилось непредвиденное. Проводив станицу, Разин уединился с княжной на своем стру – ге. Вдруг внимание его привлекли голоса множества людей, крики, перебранка:

– Эй, вы, отпустите казака! – гневно кричал кто-то из разинцев.

– Чего его тащите?!

– Глядите, ребята, как они избили нашего Леску! – опять закричал кто-то из казаков.

Разин резко отстранил от себя княжну, схватил саблю и выскочил на палубу. Около мосточка, у струга, Степан увидел огромную толпу астраханцев и казаков. Два здоровенных му – жика под руки держали Черкашина. Вид у есаула был ужасен: одежда изорвана, избитое лицо в синяках и кровоподтеках. Один глаз у Лески совсем заплыл, другой беспокойно бегал.

Атаман хмуро взглянул на толпу:

– Что же это такое? Почему мой есаул избит?!

Вперед вышел русобородый, небольшого роста астраханец, снял шапку, поклонился атаману в пояс:

– Батюшка ты наш, атаман! Вот этот твой казак изна – сильничал мою женку. Зазвал я их к себе в гости, как добрых, угощал, а они выгнали меня из моего дома и давай тешиться с ней. Хорошо, что люди помогли от них отбиться, – и астра – ханец указал на толпу народа.

Степан сразу же сменился в лице, побледнел, прорычал:

– Ах ты сволочь! – выдернул резко из ножен саблю и кинулся на Леску. Толпа астраханцев и казаков отпрянула на – зад, оставив Черкашина один на один с разъяренным ата – маном. Есаул стоял, боясь взглянуть на Разина.

– Предупреждал я всех или нет?! – взревел Разин, подступая к Леске с саблей.

Есаул молчал.

Молнией сверкнула сабля атамана, и лежать бы в песке Черкашину с отрубленной головой.

– Батько, стой! Что ты делаешь?! – крикнул Семен Андреев, лучший друг Лески Черкашина, кинулся к атаману, подставив свою саблю и, тем самым, отвратив смертельный удар от еса – ула.

Но от сильного удара оружие вылетело из рук Семена и покатилась по песку, а разгневанный атаман уже снова занес клинок над головой Семена. Сверкнул клинок, но к атаману кинулись Фрол Минаев, Якушка Гаврилов, Иван Черноярец, заломили ему руки, отобрали саблю, потащили на струг. Ата – ман рычал, страшно матерился, упирался, кричал:

– Убью подлеца! Чтобы духу его тут не было!

Казаки втащили атамана на струг, а испуганная толпа разо – шлась. Виновника же укрыли до поры до времени, пока батько не отойдет.

Долго Степан неистовствовал у себя на струге, проклиная Леску.

Испуганная княжна забилась в угол. Потом атаман затих, потребовал себе вина. Хмурый и злой, пил в одиночестве водку без закуски. Вздыхал, ругал себя в душе за неудержимую свою ярость. А у атаманова струга на берегу роптали казаки:

– Сам, небось, с княжной тешится, а тут казак бабенку на – шел, и из – за этого его жизни лишать? Да где это видано?

Кто-то из мужиков сказал:

– Да эта баба сама, по согласию, отдалась Леске – за узо – рочье. А муж ее шум поднял, народ созвал.

Прислушивался Разин к словам казаков, еще больше про – клинал себя за горячность, но что было делать, жалеть поздно…

Заскрипел мосточек, на атаманов струг зашел Иван Черно – ярец и, как ни в чем не бывало, сказал:

– Степан Тимофеевич, большие лодки для катания по Волге готовы. Натянуты разноцветные паруса, приготовлены снедь и вино.

Атаман поднял голову, непонимающе уставился на Ивана, спросил упавшим голосом:

– Какие еще катания?

– Ты же сам с утра распорядился приготовить лодки.

Степан молчал, не зная, что ответить.

Тогда Черноярец стал его успокаивать:

– Не горюй, Тимофеевич, всякое бывает. Не надо бы тебе, атаман, перед казаками-то скисать.

Разин с надеждой посмотрел на своего есаула, думая про себя: «Хоть он меня не судит!»

А Черноярец с нетерпением заторопил атамана:

– Поспешай, Тимофеевич, пошли в лодку, вон она уже у борта твоего струга стоит.

Атаман неуверенно поднялся, направился к лодке, где уже сидели ближние есаулы, перешептываясь между собой. После – дним туда прыгнул Черноярец, и судно медленно отчалило от берега. Казаки выгребали на середину реки. В лодке не было веселья.

Разин сидел один на носу струга, молчал, хмуро глядя из-под густых бровей на берег, где собирались уже толпы астраханцев.

А сзади чуткое ухо Степана улавливало негромкие речи его есаулов.

– Сам тешится с княжной, а нам нельзя!

– Вожжается с этой басурманкой, а с нами даже чарку вы – пить не хочет!

– Ребята, ведь он через нее бабой стал!

Слушал атаман такие речи своих казаков, и все в нем кипело. Неукротимая натура его искала выхода. Выпив водки, утерев рукой губы, атаман вдруг встал.

В струге все примолкли, как завороженные, уставились на Разина. Он медленно подошел к борту лодки, затем останови – лся и печально произнес:

– Вернул я княжну. Персидские купцы выкуп внесли.

Кое-кто из ближних есаулов от удивления привстал с места. Кто-то хотел высказаться, но осекся и замолчал.

Степан смахнул рукой набежавшую слезу, молча сел на край борта лодки, опустил голову.

Вдруг он выпрямился и крикнул, обращаясь к музыкантам:

– А ну, братцы, плясовую!

Грянула плясовая, неистово загремели бубны, им вторили накры.

– Эй, Еремка, черт, пляши! – крикнул атаман срывающимся голосом и, взяв ендову с вином, выпил до дна, не отрываясь.

Есаулы молчали, избегая взглянуть в глаза атаману, не знали, как вести себя.

А Еремка тем временем волчком крутился в пляске, выде – лывая замысловатые коленца. К нему присоединилось еще несколько есаулов.

Иван Черноярец, подняв чарку, крикнул:

– Братцы, пьем за атамана нашего, Степана Тимофеевича!

Есаулы закричали вразнобой:

– Любо!

– За батьку!

– За Степана Тимофеевича!

Казаки выпили, заговорили веселее. Атаман по-прежнему молчал. Он чувствовал, что бразды правления опять в его руках. Все заискивающе заглядывают ему в глаза, готовы ис – полнить любое его желание, снова идти за ним в огонь и в воду. Разин печально улыбнулся, потом пристально поглядел на сво – их есаулов и сказал:

– Что же вы, братцы, приуныли! – и, подняв свою чарку, крикнул: – Выпьем за княжну!

Казаки выпили вино, атаман же, не допив свою чарку, с раз – маху бросил ее за борт.

Обняв Ивана Черноярца и Фрола Минаева, Ефим запел:

Пока Ефим пел, Разин сидел, устремив потускневший взгляд на реку.

Веселья не получалось. Иван Черноярец дал знак гребцам, чтобы они плыли к казацкому стану.

По прибытии в лагерь Разин уединился, пил несколько дней водку, никого к себе не подпускал, кроме Ефима и Еремки.

Слышались с атаманова струга грустные песни, которые пел Ефим.

Разин тосковал по княжне, клял себя за горячность, прокли – нал себя за то, что отдал персидским купцам красавицу.

Казаки, проходившие мимо, слыша в песнях безысходную тоску, качали головами:

– Эх, как сердешный убивается! Как душу надрывает!

8

Утро выдалось прозрачное, голубое. Небо и Волга на гори – зонте слились в одну светлую линию. Только у берегов, в глу – боких заводях реки, вода была по-осеннему темно-лазурна, и лишь изредка под дуновением ветерка по ее поверхности пробегала серебряная рябь. Кустарник и плакучие ивы, растущие по берегу, были нарядны, кое-где багряны с желтизной в листве.

Сегодня Разин собрался на воеводский двор. Тоску-кручину атаман в это утро отбросил, как ненужную шелуху. Нужно было делать дело и побыстрее уходить на Дон.

Иван Черноярец еще с вечера был предупрежден атаманом о предстоящем визите, и поэтому сундуки с посулами воеводе были уже готовы. Ближние есаулы, при оружии, отделанном золотом и серебром, толпились у атаманова струга, поджидая Степана.

Разин неторопливо вышел из своего шатра, пружинистой легкой походкой направился к ожидающим его казакам. Он ловил на себе виноватые, заискивающие взгляды ближних есаулов, видно, они тревожились за него, за его настроение, знали: дело у него сегодня нешуточное. Понимали, что сегодня решается их судьба: идти им домой на Дон, или еще долго оставаться в Астрахани. Но Степан был сегодня в хорошем настроении и намеревался закончить все дела с воеводами од – ним махом.

Князь Прозоровский встречал Разина на крыльце, как дорогого гостя. С ним рядом стояли воевода Семен Львов, дьяк Игнатий, подьячие, стрелецкие начальники, служилые иноемцы. Атаман перемигнулся с Иваном Черноярцем, тот чуть улыбнулся, кивнул головой, показывая, что, мол, сам воевода астраханский встречает их.

Степан с любопытством разглядывал Прозоровского. Князь был худощав, высокого роста, с седой бородой, строгим над – менным лицом и тонкими губами.

Так вот он каков, его заклятый враг, грозный астраханский воевода?! Переломив свою гордость ради будущего дела, пок – лонился в пояс Прозоровскому и сказал:

– Здравствуй, пресветлый князь-воевода Иван Семенович!

Сделал знак ближним есаулам. Те степенно поднесли по – дарки боярину: тюки тканей, ковер бухарской работы и золотую посуду. Воевода подарки принял, но посмотрел на казаков неприветливо, без улыбки и доброжелательства в лице, а сам то и дело косил глаза на подаренное добро. Видно, взыграло сердце у князя при виде такого богатства.

– Проходите, гости дорогие, давненько мы вас поджидаем, да вы что-то не торопились со встречей, – сказал воевода, провожая казаков в княжеские палаты, где приглашенных ожи – дали накрытые столы, на которых красовались заморские вина, яндовы с хмельным медом, сытные закуски, горы пряных сла – достей.

За столом Разин оказался напротив воеводы Прозоровского. Атаман и князь изучающе рассматривали друг друга, как бы примеряясь для будущего разговора.

После нескольких чарок за здравие государя Алексея Михайловича, его жены и детей начал говорить воевода Прозоровский, обращаясь к атаману:

– Надобно бы нам, Степан Тимофеевич, дела наши решить миром, по добру. Перво-наперво, нужно переписать всех казаков поименно, сдать пушки, которые вы взяли с боем на Волге, в Яицком городке и за морем, в персидских пределах. Отдайте всех пленных людишек, а также шахова гостя пожитки и захваченные вами лодки.

Слушал Степан воеводу, ел, пил, хвалил угощение, но Про – зоровскому пока не говорил ни слова, только иногда желваки на его скулах ходили ходуном, да глаза загорались недобрым огнем. А когда выговорился князь и принялся за еду, заговорил Разин:

– Все наше войско бьет челом великому государю и приносит ему свои вины, на то станица наша в Москву отправлена. Барахло шахова гостя, которое мы взяли на взморье, в лодках, вернуть не можем, потому как оно разделено между казаками, а ясырь мы добыли саблей, и многие казаки за него головы положили или поранены в шаховой области. И тот полон разделен у нас между казаками. А именной переписки всех казаков не бывать! Нигде нас, казаков, никогда не пере – писывали, а в милостивой грамоте государя об этом тоже ничего не сказано. На том тебе, князь-воевода Иван Семенович, наше все казацкое войско челом бьет.