Она спрятала сердце в куклу

Я видела других людей и другие пары; между ними иногда становились дети, порой попадая под удары, и это тоже не останавливало бой. Некоторые пары держали в руках страшные осколки, где отражались их кривые от ярости лица, кровь текла по рукам, каждый удар мог стать последним. У многих на руках уже лежали мертвые, и страшный вой стоял вокруг, жуткий, пронизывающий, словно выли не люди, а волки. На это невозможно было смотреть. Даже мое пластмассовое тело холодело и чувствовало кошмар происходящего. Сердце сжималось от боли и теперь походило на бедную испуганную птичку, забившуюся в угол.

Одна картина также заставила меня остановиться. В воздухе очень высоко зависла тонкая фигура молодой женщины. Невидимые силы сжимали ей горло, от чего ее трясло во все стороны. А напротив нее завис огромный осколок зеркала, в котором отражалось какое-то чудовище с изрезанным лицом, жуткими кровоподтеками и отвратительными искаженными чертами. Сначала я даже не поняла, что именно происходит. Чем сильнее она пыталась освободиться, тем сильнее сжималось невидимое кольцо у нее на шее, тем страшнее кривилось чудовище в зеркале.

И вдруг я заметила, что девушка посмотрела на меня. Это было неожиданно и странно, ибо другие участники поля битвы не обращали на меня никакого внимания, хотя я и пробовала говорить с ними. Она посмотрела на меня с мольбой. Лицо ее становилось неестественно красным, шея начинала синеть. Мне очень захотелось дотронуться до нее, но она так высоко зависла в воздухе!.. Однако как только я об этом подумала, невидимый поток ветра подхватил меня и поднес к ней. Она вновь посмотрела на отражение, и волна ненависти прокатилась по ее бледному лицу.

Я пригляделась к монстру напротив, и меня осенило: сквозь все эти порезы и раны ужасное чудовище оказалось израненным отражением этой бедной девушки. Присмотревшись ближе, я увидела, сколько боли от ран оно испытывает; ярость на лице была всего лишь реакцией на сильное жжение и муки.

Девушка с новой силой попыталась освободиться из удушающих оков, заболтала ногами и прорычала какое-то ругательство. Отражение ответило холодным взглядом, полным ненависти, и усилило хватку. И так по кругу. Эта история стала подходить к концу: девушка больше не смотрела на меня, дышать становилось все сложнее, она билась в агонии. Лицо ее посинело, глаза стали выкатываться. Я приблизилась к ее лицу и сказала:

– Быстрый способ окончить войну – проиграть ее. Ты проиграла. Они выиграли. Все.

В этот момент что-то случилось. Одно мгновение. Только один вдох. Только один выдох. Она посмотрела на меня, и по ее немому бордовому лицу потекли слезы, стирая красноту и синеву удушения. Она сказала, что ее обманули, жестоко предали, и она ненавидит. Я сказала, что, возможно, это так, и она проиграла, к сожалению. Она сказала, что над ней будут смеяться. Я сказала, что, возможно, это так, и она проиграла им и в этом, к сожалению. Она сказала, что ей стыдно за себя. Я сказала, что это пройдет.

Отражение в зеркале плакало, и горячие слезы, смешанные с кровью, еще больше раздражали раны, но чудовище не чувствовало всего этого: внутренняя боль перекрывала боль израненного тела.

Туман окутал отражение в зеркале, и его образ медленно стал растворяться в воздухе. Хватка невидимых оков пропала, и девушка легко упала на землю. Встав на ноги, она побрела в другую сторону. Для нее эта война закончилась поражением, равным цене победы.

Я пошла дальше. И то, что открылось в следующий момент, поразило меня, как гром! Посреди этого поля битвы я увидела свою хозяйку. Увидела ее лежащей на земле в центре разбитого вдребезги зеркала. Тысячи осколков обрамляли ее тело. Бледная и бездыханная, прекрасная и мертвая, моя дорогая хозяйка, пока я медлила, уже окончила свою битву.

И тут случилось то, что навсегда изменило мою жизнь. От этой страшной картины, которую, мне кажется, я предчувствовала давно, словно заранее предвидя невидимые предвестники несчастья по ее тоскующему лицу, по этим грустным улыбкам, по этим побегам во сне, меня словно ударило невидимой волной.

Это разбило мою реальность, мой привычный кукольный идеалистический мирок, который я придумала себе. Это вырвало меня из всех моих представлений о добре и зле, о смысле жизни. Эта картина разбила меня, как зеркало! И я побежала!

Мои ноги стали гибкими и быстрыми, мои движения перестали быть движениями пластмассовой куклы. Я подбежала к ней и упала у ее тела, мои пластмассовые ноги согнулись в живых коленках, а ладони, разделившись на пальцы, нежно обняли ее бледное лицо. И страшный крик отчаяния вырвался из моего живого тела, крик моего сердца, которое давно проснулось и давно трепетало и чувствовало.

В этот миг мое тело перестало быть телом куклы, я перестала быть куклой. Я больше не спала. Я стала человеком. А мой лучший друг, мой самый дорогой человек лежал бездыханным на моих руках. И теперь мои горькие горячие слезы лились по человеческому лицу и падали на холодное тело отражения. Она стала таять у меня на руках, медленно уменьшаясь и растворяясь. И я знала, что́ происходит. Фарфоровый блеск тронул сначала ее стройные ноги – и они превратились в керамические; затем бисквитная волна снизу вверх стала сглаживать все ее тело, превращая, как по волшебству, в фарфоровую красавицу. Я пыталась говорить с ней, отчаянно кричала на нее, но кто, как не я, знал лучше всех, что все это бесполезно, что нельзя жить с разбитым сердцем.

Я кричала от горя, как кричали десятки этих людей вокруг. Я кричала на нее, я била себя по лицу, ведь именно я обещала ей, что все будет хорошо, обещала и не сдержала своих слов. Как быстро изменилась наша с ней жизнь! Теперь я качала ее на своих человеческих руках, ползая среди осколков разбитого зеркала, а она бездушной куклой смотрела на меня как на хозяйку.

Больше всего на свете я хотела, чтобы она стала живой, но последний штрих фарфорового превращения коснулся губ, ее мягких нежных розовых губ, которые часто целовали меня на ночь и утром при встрече. И словно ветерок прошелестел где-то рядом: «Спасибо, Долли», а дальше они застыли, как и все ее лицо и тело, обнажая белые зубки и легкую улыбку бисквитной красавицы. Такой она была при жизни – всегда задорной, активной и веселой. Все это нашло теперь отражение в кукле.

Мой лучший друг, мой единственный дорогой на свете человек, которого я так любила, умер.

Не знаю, сколько прошло времени. Лес стал черным, лишь искры от скрежета бьющегося стекла озаряли его деревья и поляну. Такой же вспышкой память вернулась ко мне, и я увидела у себя на руках удивительную куклу. Ее невероятной голубизны глаза смотрели на меня стеклянным удивленным взглядом. Я бережно взяла ее на руки, и мы пошли туда, откуда я пришла.

Битва вокруг не заканчивалась, однако в этом смертельном поединке каждый видел только зловещих чудовищ напротив. А моя война закончилась.

***

Я проснулась в кровати в нашем доме, на месте, где всегда засыпала и просыпалась моя хозяйка. У меня на руках была кукла, ее звали Молли. Для меня это была самая красивая кукла на свете. Я встала и посмотрела в зеркало в комнате, и меня совсем не удивило отражение, будто я знала, что́ должна там увидеть. На меня смотрело знакомое лицо моей хозяйки и одновременно удивленное лицо молодой незнакомой мне женщины. Но вместе с тем меня посетила какая-то уверенность, какое-то знание, что́ я теперь должна была делать. Я больше не хотела путешествовать и познавать этот мир. Он был прекрасен и удивителен и без проснувшейся ото сна куклы. Теперь вместо тысячи вопросов у меня остался только один. Я есть. Есть Молли. Значит, где-то есть мой настоящий дом и там обязательно должны нас ждать?

Часть 7. Жизнь дома

Руки автоматически находили нужные вещи и складывали их в чемодан. Это было очень просто – пойти на вокзал и купить билет, а потом ждать своего поезда: я, Молли и чемодан. Мы ехали домой, поезд уверенно вез нас туда, куда только он знал, как можно добраться.

Я увидела наш с Молли дом с глиняной черепицей, деревянные окошки, заросшие цветами, милое резное крыльцо, это благоухание вечной весны нашей Италии. Дверь распахнулась, и на пороге показалась моя мама. Мама, которая всегда с надеждой провожала и ждала домой. Ее лицо ничуть не удивилось моему неожиданному появлению, и лишь по крепким долгим объятиям я поняла, чего стоила ей наша разлука. С этого момента началась моя новая, или давно забытая старая, история жизни с ее ранними рассветами, человеческими хлопотами и заботами и мыслями о неизвестном будущем.

***

Прошел целый год. Времена года, прекрасные и удивительные, словно по волшебству сменяли друг друга, даря новый день, который никогда уже не повторялся. Однако и такое чудо становится обычным распорядком дня, деталью; день стал походить на день, мне казалось, что я привыкла к своей человеческой жизни, своим спокойствием и размеренностью она напоминала мне кукольную, вновь я почувствовала себя зрителем, просматривающим фильм про свою жизнь. Часто я застывала на месте, долго всматриваясь в бегущие облака или разглядывая обычные предметы, прислушиваясь к тишине или новым звукам. Мама делала вид, что не замечает моего странного отрешенного поведения. Я же не могла понять себя. Жизнь куклы так неотвратимо повлияла на меня, что, проснувшись, я не ощущаю вкуса жизни? Или это вовсе не то, чего я хотела и ради чего прошла все эти испытания? Или, может быть, со мною что-то не так? Эти мысли делали меня задумчивой и печальной.

Теперь я усадила Молли на кресло напротив моей кровати и подолгу всматривалась в нее. Я искала ответа у моей дорогой подруги или, может быть, сестры. Что делать дальше? Но Молли, как и положено кукле, всего лишь удивленно смотрела на меня своим безучастным стеклянным взглядом, также не зная ответа.

Не было смысла вновь возвращаться в Лес, ведь моя хозяйка, моя Молли теперь была рядом, но это место было единственным, встреча с которым воспламеняла мое человеческое сердце.

Так начались мои полеты во сне. Каждый раз меня встречал густой туман, и я подолгу одиноко гуляла по этому неизвестному мне Лесу, открывая для себя его пространства. Однако то ли в отсутствие живой Молли, то ли в силу каких-либо других обстоятельств ничего сверхъестественного не происходило. Наутро я неизменно возвращалась в свою постель, открывала глаза и встречала удивленный взгляд моей спящей вечным сном подруги. Так прошел еще один год.

Часть 8. Шествие мертвых кукол

Самая ужасная история про приключения куклы Долли, когда она видит живых мертвецов и узнает в них своих детей.

Все надежды на то, что возвращение домой изменит мою жизнь и подарит ей новое дыхание, померкли и отошли на второй план. Я вовсе не жаловалась, но ловила себя на мысли, что с настоящим нетерпением ждала только вечера, чтобы возвратиться в странный Лес с его туманными загадками, которые не могла разгадать. Я смиренно ждала, когда он вновь позовет меня.

И вот наконец это случилось. Я не хочу пугать вас страшными историями и ужасами, о которых хочу рассказать. Мне бы тоже хотелось, чтобы этот мир был похож на яркую открытку с ангельским личиком маленькой баловницы, рассаживающей кукол за парты и вытирающей платочком носики своим ученицам. Открытку, на которой любящие родители нежно целуют дочек и сыночков в розовые щечки и читают им на ночь сказки о добрых феях, порхающих в облачках.

Но мир другой. Хорошо это или плохо, пока мне самой непонятно.

Весь день накануне меня мучили тревожные предчувствия, все валилось из рук, я прислушивалась к звукам, часто открывала дверь в ожидании кого-то, ждала знаков.

Да, предыдущее знакомство с этим странным миром, куда я попадала, где терялась в странных таинственных дебрях, вызывало страх в моей душе. В предчувствии новых потрясений я порой оттягивала момент встречи, но это долгое ожидание еще больше подстегивало вернуться и узнать.

Одно могу сказать: я не верила и до сих пор не верю, что в мире существует абсолютное зло. Порой за маской страха скрываются всего лишь наши детские кошмары, а преодоление слабостей дает нам новый шанс увидеть ситуацию с позиции не инфантильного ребенка, а взрослого человека. И стоит только переступить черту, как наш самый страшный враг оказывается лучшим другом. Но чтобы узнать правду, нужно решиться и смело взглянуть чудовищу в глаза.

В этот раз Лес был тихим и молчаливым, солнце томно пробивалось сквозь зеленые лапы многовековых сосен, лучи рассеивались и приобретали болотный оттенок, отчего весь Лес был больше похож на подводное царство. В такой тишине мое сердце билось особенно беспокойно, и этот звук был слышен в застывшей тишине Леса, ритмы сердца эхом пропадали в глубине чащи.

Я пошла вперед, зная: то, что должно произойти, – случится в любом случае, раз я решилась прийти.

Высокоствольные сосны неожиданно закончились зеленой опушкой, устланной мхом, яркие солнечные лучи прогоняли болотный воздух. Я поняла: вокруг было много воды, поэтому дороги, канавы, ямки наполнились влагой, ковры мха и поросли выстилали холмы и возвышенности, и те стали походить на мягкие подушки. В эту часть Леса я еще не забредала. Большой ли он? И где заканчивается? И что ждет меня после Леса?

Все эти вопросы крутились в голове. Как жаль, что я не птица и не умею летать…

И только я так подумала, как что-то подтолкнуло меня сзади, будто легкий ветерок. Совершенно неожиданно я оторвалась от земли и от неловкости чуть не упала в огромную лужу, но тут же отпрянула от воды и вспорхнула, словно птица.

Это было невероятно! Ветер крепчал и крепчал, поддерживал и подталкивал меня, дул теплым мощным потоком – так, что можно было лежать на нем, как в гамаке. Он трепал мои волосы и приятно касался кожи. Будь мой полет сном, я бы точно подумала, что это реальность. Только в тысячу раз реальнее самой жизни. Невероятное ощущение! Хотя о каких других чудесах может рассказать ожившая кукла?

Я как ребенок кувыркалась в воздухе, перелетала с одного потока на другой, словно прыгала на скакалочке. Я летала и смеялась от души. Мне казалось, что ветер щекочет меня и смеется вместе со мною! Ах, это забытое, но не утерянное наивное чувство безмятежного детства!

Ветер в последний раз подбросил меня, и я резко свалилась на мох, словно на надувную подушку. Удар, хоть и мягкий, слегка оглушил меня. Цвета и звуки на время пропали. Приходя в себя, я стала осматриваться вокруг. Почему я упала? Почему кончились веселые игры с ветром?

Опушка, на которую я так удачно приземлилась, оказалась маленьким островком земли. Его со всех сторон огибали шумные, бурные и грязные потоки. Видимо, здесь раньше проходила дорога, и от дождей или половодья она теперь напоминала реку. Кое-где вода бурлила и пузырилась: наверное, открылись источники воды, бьющие из-под земли.

Вдруг прогремел гром и раздался жуткий грохот. Я резко обернулась и вскочила. Нельзя было точно определить, что могло издавать такой звук. Я слышала человеческие крики, детский плач и стоны, звонкое бренчание и лязг железа, стук колес…

Не в силах сдержать ужас от надвигающейся беды, я зажмурила глаза, молясь о том, чтобы взлететь и увидеть с безопасного расстояния, что это такое. И, легко поднявшись в воздух, я посмотрела вдаль и оцепенела.

Объяснить, что там происходило, пожалуй, может лишь тот, кто видел это собственными глазами.

Вдалеке двигалось шествие множества голых людей. Почему множества? Было невозможно сосчитать их, трудно различить мужчин и женщин. Почти все – безрукие, безногие, часть – лысые, а часть, наоборот, косматые. Шествие походило на человеческую массу безобразного цвета и вида. Изуродованные существа, только отдаленно напоминающие людей. Уродцы. Инвалиды.

Страшное шествие приближалось, и я не могла отвернуться, хотя сильнее всего на свете желала не видеть того, что видела. Однако, как известно, ужасные зрелища и адские терзания всегда привлекают больше любопытных, чем цветущие райские кущи. Так уж устроены люди.

Шествие инвалидов приближалось, я могла разглядеть их лучше, хотя по-прежнему не понимала, что происходит. В начале процессии шли, если можно так сказать, создания с руками и ногами, они тащили за собой более изуродованных. За двуногими плелись однорукие и безрукие, перевязанные жгутами и веревками. Конструкция со всех сторон была облеплена какими-то деревяшками, подпорками, обвязана цепями и кусками ткани. Диким образом человеческие тела – или то, что от них осталось, – лепились друг к другу сверху, сбоку, снизу. Мужчины, женщины, дети, встречались и старики; однорукие, безногие, горбатые, обезображенные. Лица тех, кто держал эту дьявольскую конструкцию, были искажены мукой и напряжением. Некоторые взрослые несли на плечах детей и подростков, тоже покалеченных; младенцы пищали или плакали от усталости и тряски. Самых немощных привязывали к дощечкам на колесиках, безруких и безногих волокли, словно мешки, сильные, но не менее изуродованные люди. Это походило на человеческое тесто, это походило на шествие мертвых поломанных кукол, это походило на процессию мертвецов, которые шли хоронить сами себя.

Шествие двигалось медленно, и казалось, все мешало ходу: нехватка рук и ног, беспомощность людей, тяжесть ноши, крики и стоны страдающих. Непростым препятствием стала вода. Пару раз ямы и пробоины чуть не стали причинами катастрофы, чуть не перевернули нескладную конструкцию. Пришлось остановиться; бурлил поток, толпа стонала все громче. Двое самых сильных мужчин с руками быстро поставили конструкцию на место; другие удерживали ее спинами. Однако нельзя было надолго останавливаться, все могло развалиться на части, ибо люди начинали больше волноваться и раскачиваться. Они должны были двигаться вперед, не теряя скорости.

Смотреть на это было нестерпимо больно. Слезы брызнули из моих глаз. От жалости, от отвращения, от дикой душевной боли. От вида больных страдающих детей и женщин. От увиденного я похолодела, руки и ноги словно окаменели, все тело застыло. И чем больше я смотрела на чудовищное шествие, тем больше чувствовала, как схожу с ума от ужаса и боли. Картинки поплыли у меня перед глазами, я теряла сознание: увиденное не укладывалась в голове. Еще чуть-чуть, и я сама бы упала прямо в эту розовую кашу голых людей, толкающих друг друга вперед… А шествие не обращало на меня никакого внимания. Оно медленно, настойчиво и целеустремленно продвигалось вперед, мешая грязь с водой, болью и страданием. Похоже, эти полулюди непреодолимо желали дойти до какой-то цели туда, где ждало их спасение.

Не в силах более смотреть, я уже хотела улететь прочь и попытаться навсегда забыть то, что увидела. На несчастье, мой взгляд упал на конец этой ползущей розовой змеи, она тонула в серо-зеленой жиже болота, бурлящей грязью. В хвосте, заметно отставая, ползли те, кто пострадал больше всего. Точнее, они были привязаны веревками и цепями к другим; сами они уже не могли идти. Изуродованные увечные остатки мужчин, женщин, подростков и детей. Целые семьи. Люди, смертельно усталые, вяло стонали, прыгая по кочкам, ударяясь о коряги, или молча и бессильно болтали головами. Канаты беспощадно сдавливали им шеи и спины, оставляя багровые следы на коже; куски рук и ног вязли в грязи, вода накрывала тела по самое горло. Дощечки, на которых ползли эти люди, находились слишком низко, почти на уровне груди, поэтому они могли захлебнуться грязной водой или получить по голове прыгающими концами цепей.

От этого жуткого зрелища, от безжалостной, бесчеловечной картины мое сердце чуть не разорвалось от ужаса и отчаяния. Будто оно пыталось выбраться из тела, чтобы исчезнуть, не видеть обрубков человеческих тел, не слышать жутких стенаний. И сердце словно застряло в горле, давясь от собственной немощи и удушающей тошноты. Я задыхалась, не могла овладеть собой, мои мысли замерли, даже глаза не слушались меня и не могли закрыться.

А жуткая процессия все двигалась и двигалась мимо. Женщины и мужчины все тянули и тянули это ярмо, тонули в грязи, заляпанные песком, грязью и мусором, но никто не обращал на это внимания. Чьи-то тела, привязанные неудачно, выпадали из общего строя; у кого-то неудачно свисала и ударялась о камни нога; бедняга кричал от боли, но никому не приходило в голову помочь ему.

Только одно меня останавливало от побега: мне стало казаться, что я знаю этих людей. Я их где-то видела, они мне знакомы. Поэтому ценой невероятных усилий, все еще тяжело дыша от припадка отчаяния, переборов тошноту, ужас, отвращение, я опустилась ниже, ближе к шествию. Мне было очень-очень страшно приближаться. Казалось, что они меня увидят, а если кто-то потащит меня к себе, я упаду в эту смесь из воды и испражнений и тоже превращусь в калеку.

Но люди не обращали на меня внимания.

Когда я оказалась совсем близко, процессия вновь чуть было не перевернулась. Слева не выдержали веревки, и голый розовый обрубок вылетел из общей массы и упал, не в силах подняться и побежать следом. У несчастного была лишь одна нога, она в отчаянии молотила лужу, расплескивая грязь, будто стараясь привлечь внимание собратьев по шествию – или от бессилия, от невозможности забраться назад. Это была женщина. Душераздирающий крик огласил весь Лес. Он словно разбудил толпу, отчего многие обернулись. Но ничего нельзя было сделать; невозможно остановить чудовищное шествие из-за мелких поломок.

Вдруг розовая змея забурлила, заревела, что-то в середине процессии зашевелилось. Какой-то мужчина горько стонал и пытался освободиться из оков шествия. Ему это удалось. Из массы тел, перевязанных канатами, выпал еще один человеческий обрубок.

Тут я забыла про страх и тошноту; я полетела туда, где лежали эти двое. Я поняла, что случилось. Мужчина был не в силах бросить несчастную девушку – или то, что от нее осталось. Это могло означать только одно: теперь оба потеряли последний шанс, ради которого предприняли чудовищное путешествие все эти люди.

Я плакала, по-моему, плакал кто-то еще, слезы полностью застлали мои глаза.

Мужчина, больше похожий на прыгающее полено, неуклюже шлепал по лужам, подпрыгивал, приближаясь к плачущей в отчаянии любимой. Наконец он дополз, последним прыжком оказался рядом с девушкой и обнял ее всем тем, что осталось от его тела, словно согревая и успокаивая.

Меня перестало тошнить, мне перестало быть противным то, что видели мои глаза, и мне перестало быть страшно. С этой секунды я больше не видела чудовищ, уродов, инвалидов, грязные розовые обрубки. Перед моими глазами предстала истинная самоотверженная любовь.

Мужчина обнял женщину взглядом, сердцем, всем своим существом, целовал губами и кожей, отчего она сразу же успокоилась и перестала плакать. Она прильнула к нему, и лица их стали спокойными и умиротворенными. Никто и никогда за ними не вернется, они так и останутся лежать здесь до последнего вздоха, но это неважно – самое главное, что они вместе.

Я вытерла слезы, тяжело выдохнула и, подлетев к ним, замерла в воздухе. Они посмотрели на меня и, слава Богу, не испугались. Несомненно, самое страшное в жизни они уже пережили.

И тогда я слегка коснулась их лиц и тихо произнесла:

– А теперь засыпайте, вот теперь все будет хорошо.

Они легко улыбнулись мне в ответ, посмотрели друг на друга, закрыли глаза, вздохнули и тихо уснули.

Из лужи я подняла двух кукол. У каждой из них осталось лишь по одной ноге. У девочки – левая, а у мальчика – правая. Куклы оказались грязными и старыми, но их лица по-прежнему были детски милыми и чрезвычайно красивыми.

Я отерла их мокрые тельца о свою одежду и положила в карман.

Пока происходила эта трогательная сцена, процессия достаточно продвинулась вперед, перешла за холм, и теперь ее не было видно. Я полетела туда и увидела еще несколько упавших людей.

Вот совсем молодая девушка без рук и ног с невероятно красивым лицом. Неудачно упав, она провалилась в яму. Спокойное красивое лицо выглядывало из воды, смотрело в небо. Девушка не плакала, и мне даже показалось, что она счастлива. Наверное, сошла с ума от таких потрясений.

Я погладила ее по теплой щеке, снова удивляясь необыкновенной красоте, и попросила ее заснуть.

Тонкое тело превратилось в куклу без ручек и ножек удивительной красоты, словно в моих руках оказалась сказочная принцесса.

Я увидела совсем маленьких детей. Они валялись на дороге и уже не кричали, видимо, потеряли сознание. Через минуту милые малыши, обсушенные и чистые, лежали складными пупсиками у меня в кармане.

Я решила подлететь ближе к процессии и что-нибудь предпринять.

В последних рядах страшно кричали: по-видимому, несчастные, кто потерял малышей.

Я приблизилась к одной из таких женщин, но она ничего не заметила, словно смотрела сквозь меня, и продолжала выть. Тогда я вытащила из кармана двух пупсиков и показала ей. Долго я крутила их у лица женщины, и наконец она что-то почувствовала. Если бы у нее были руки, она обязательно взяла бы своих детей. Но она лишь внимательно, не отводя глаз, смотрела на них.