- -
- 100%
- +
В этот день бабушка и тётка были заняты обычными деревенскими делами: тётка, взяв хворостину, ушла встречать коров, а бабушка ушла к соседке на чай.
Сестра Олька была жуткой выдумщицей:
– Давай сошьем сари, – предложила Зита, которая Ольга.
– Нас выпорют, – предположила Гита, то есть – я.
Сестра поманила меня пальцем в бабушкину комнату.
Я на цыпочках отправилась за ней.
В старом бабушкином комоде хранились куски цветных тканей.
– Нас выпорют, – шепотом повторила я.
– Тогда снимем тюль с кухни, а потом повесим обратно.
– Ладно, – согласилась Гита.
Мы сняли с окон тюль, обмотались ею с ног до головы, распустили волосы.
– Давай нарисуем родинку на лбу, чтоб как по правде!
– А чем?
Мы перерыли весь дом, выдвинули все ящики комода – ни одной помады в деревенском доме не нашлось. Бабушка отродясь не красилась, а тётка, хоть и молодая, была с бабушкой заодно.
Выручила нас герань. Мы оторвали несколько лепестков, послюнявили и прилепили на лоб – индийские красавицы!
Под покровом сумерек вышли из дому тайком…
Рядом, в сарае, мычали «священные животные», в траве шуршали индийские змеи, а копёшки сена напоминали индийских слонов.
– Гита, двигай бедрами, – сказала Зита.– Может, нас Васька с Сережкой увидят.
– Я стесняюсь и не умею, – проблеяла я.
– Двигай, говорю!
Пришлось подчиниться.
Так, пританцовывая, мы дошли до родника. Вокруг – ни души!
Несколько раз нам с Зитой совсем не повезло – в темноте вляпались в «священные лепёшки», а по условиям жанра, идти пришлось босиком.
– Фу! – брезгливо зашипела Зита.
– Олька, айда домой! Нас точно выпорют…
– Трусиха!
В воздухе пахло коровьими лепешками, сушеным сеном и парным молоком.
Цикады трещали, как оголтелые. Кто-то крепко матерился:
– А ну стой, зараза!..Дай подоить… Не лягайся!
– Хочу в туалет, – сказала Ольга и, приподняв «сари», присела в траву.
– Ой, мамочки! – заорала Зита через минуту.– Крапива!
Оказалось, и в Индии крапива тоже растёт…
– Ну, нафиг – Ваську с Сережкой. Пошли домой!
Зита сдалась…
Мы двинулись в обратный путь.
В бабушкином доме горел свет.
– Зита, заныла я, – давай еще разочек пройдем мимо Васькиного дома!
– Дура ты, Гита! У меня попа огнем горит, а у тебя – один Васька на уме!
Васька действительно был красивый мальчик – чёрненький, загорелый.
В кромешной темноте две «индианки» подошли к Васькиному дому. Про танцующие бедра мы и думать позабыли.
– Чур, меня! – заорал кто-то в потёмках. Голос показался знакомым…
Оказывается, Васька мирно сидел на лавочке возле дома, лузгал семечки, когда к дому приблизились две фигуры в белом – чистые привидения!
Но Васька был не из робкого десятка. Поборов первый испуг, он двинулся навстречу.
– Бежим! – крикнула Зита, и мы, путаясь в тюли, бросились бежать.
А вот и бабушкин дом…
Мы осторожно открыли скрипучую дверь. В сенцах стояло ведро, полное парного молока.
– Ой, пить хочу, – сказала Зита, наклонилась к подойнику и шумно отхлебнула…
Я перевела дыхание и прислушалась – в доме, кажется, тихо. Может, бабушка спит?..
Я взглянула на Зиту.
Передо мной стояла моя любимая Ольга. Лепесток от герани отлетел, а над верхней губой появились белые усы от молока.
Босые ноги, попав в «священную лепешку», стали грязно-зелёного цвета, волосы растрепались, а подол «сари " – чёрен от деревенских дорог.
– Ну ты страшная! – я рассмеялась.
– Сама дура! – огрызнулась Олька.
Вдруг дверь с шумом распахнулась – на пороге, с хворостиной в руках, стояла бабушка.
– Подьте-ка сюда, красавицы!
И ольгина попа, в отличие от моей попы, пострадала за этот вечер во второй раз.
– Ба-ба-аа! Больна-аа! – орала Зита, а я ей подпевала.
– Ах вы, окаянные! Чего учудили! Вот ужо приедут родители…
Бабушка Таня была строгой женщиной.
Когда гнев её утих, мы смогли насладиться зрелищем: перевёрнутые вверх дном ящики комода, помятая герань, окна без занавесок…
– Марш в кровать, индиянки!
Мы с бабушкой спорить не стали и уснули сразу же.
– А чё это было? – спросил утром следующего дня Васька.
Видать, всё-таки узнал!
– Эх, Вась, ты никогда не был в Индии, – мечтательно сказала Зита.
– И чё?
– А ни чё! – с вызовом сказала Олька.
– Ну и дура!
– Сам дурак!
Васька покрутил пальцем у виска, а мы гордо удалились.
Ваську с Сережкой мы с Зитой разлюбили в это же лето.
А к индийским фильмам охладели окончательно лет через пять.
ПОНЧИК И НЕПЛЯЙ
(часть первая)
ЖЁЛТЫЕ ГОРОШКИ
Мой лучший друг – Сашка Непляев, это правда.
Я прихожу к нему домой и стучу кулаком в дверь.
Если открывает его мамка, я спрашиваю:
– А Сашка выйдет?
Если открывает отец, я вежливо говорю «позовите Сашу», потому что сашкиного отца я немного побаиваюсь.
А если Сашка сам открывает дверь, я обычно говорю:
– Непляй, айда на балку!
Через минуту мы уже бежим по пыльной дороге, мимо водопроводных колонок, виноградников и теплиц – туда, на окраину города.
Карман непляевских брюк сильно топорщится – там лежит большой кусок серого хлеба.
Когда мы проголодаемся, Сашка сначала даст откусить мне, потом откусит сам, потом опять мне. И так до тех пор, пока хлеб не закончится…
Балка – наше любимое место. Там много чего интересного – старая свалка, заросли алычи и абрикосов. Там – запах свободы!
Сашка рвёт незрелую алычу и морщит нос.
– Непляй, опять живот скрутит!
– Не ной, Пончик!
Пончик – это я.
Наверно, потому, что баба Клаша закормила меня вкусными украинскими борщами с пампушками. А ещё – галушками со сметаной.
Хотя сметана – это редко, это только по праздникам…
Непляй снова ест незрелую алычу.
А я что? Я – как Непляй…
Можно подумать, Сашку дома не кормят.
Кормят, конечно, но Сашке не хватает. Может, поэтому он постоянно грызёт ногти?
Нос у Непляя всё время шелушится, видимо, от жгучего крымского солнца.
А ещё Сашка умеет материться.
Я тоже умею, хотя мне не нравится.
Один раз, случайно, при мамке я сказал матерное слово.
Мамка размахнулась и ка-а-ак даст по губам!
– Ах, ты паразит! Смотри у меня!
Материться мне теперь расхотелось…
Сашка старше меня на целых девять месяцев, поэтому много чего умеет.
Он умеет делать танки из шпулек от ниток; он умеет красиво плеваться, а ещё – честно обманывать.
Сашка смотрит прямо в глаза, врёт и не моргает, поэтому все ему верят.
Я так врать не умею, потому что всё равно моргаю.
Один раз мамка спрашивает у Сашки:
– Ну, и где ты весь день шлялся? Опять на балку ходил?
Сашка сразу перестал моргать и говорит:
– Мы евойной мамке помогали…
И на меня головой кивает.
– И как это вы помогали?
– Мы, – говорит Сашка, – весь день рыбу потрошили… У Пончика… ну, у Мишки то есть. Евойный папка много рыбы нарыбачил…
И опять не моргает!
А я моргаю и, бывает, даже краснею… А Сашка краснеть не умеет – я этого ни разу не видел.
Вчера он пришёл ко мне очень рано, и это было подозрительно.
Мы спрятались с ним в саду, в беседке под виноградом, и Непляй зашептал мне в ухо:
– Глянь, чё пацаны за балкой нашли…
Он разжал ладонь – на ней лежали железные штуковины.
– Это что?
– Это патроны… Настоящие!
Я взял патроны и зачем-то их понюхал.
Они пахли точь-в-точь как наш старый железный рукомойник.
– Ух ты!.. Немецкие или наши?
– А фиг его знает, – ответил Непляй. – Сегодня взрывать пойдём!
– Как это?
– Как, как… по- правдашнему! – разозлился Сашка.
За балкой собрались мальчишки постарше, человек двенадцать.
Дело близилось к вечеру, с моря дул лёгкий бриз.
Пахло пылью и коровьими лепёшками.
Мальчишки уже развели костёр и стояли возле него полукругом.
– Ну что, мелюзга, взрывать будете? Или робеете? – спросил высокий и сильно загорелый мальчик.
– Сам ты мелюзга, – с вызовом ответил Непляй.
– Ха-ха! Ну, давай, а мы поглядим…
Я всегда был вторым, после Непляя, но не в этот раз.
Почему-то теперь я решительно шагнул навстречу костру и бросил патроны в огонь.
– Берегись! – крикнул Загорелый.
Мы укрылись в небольшом овражке и затаили дыхание.
Но ничего не случилось, и мы вернулись обратно.
– Отсырели, наверно… Теперь ты давай, – сказал Загорелый и, прищурив глаза, посмотрел на Непляя.
Непляй сплюнул и тоже бросил патроны в огонь.
Мы залегли в овраг и закрыли головы руками… Опять тишина!
Непляй громко матюкнулся:
– Айда, глянем, может дров надо подкинуть.
Сашка пошёл первым, я – за ним.
И тут жахнуло!
Я испугался и как будто окаменел.
Непляй схватил меня за руку и крикнул:
– Бежим!
И мы побежали.
За нашими спинами послышался свист и громкое улюлюканье.
– А Сашу позовите, – попросил я на следующий день непляевскую мамку.
– Ты в порядке? – спросила она и ласково погладила по голове. – Проходи, Мишенька, он в спальне… Несчастье-то какое! Мамка, небось, расстроилась?
Мне почему-то стало не по себе, я весь покрылся потом, но вошёл в дом.
Сашка лежал на старой раскладушке.
На лице его был небольшой ожёг, светлые брови и волосы слегка обгорели.
Рядом, на стуле, висели сашкины штаны. На них было видно несколько чёрных дырок, с подпалинами.
– Непляй, ты чё? Заболел?
– Та не-е-ее! Это я от мамки хоронюсь, шоб не ругалась…
– И чё?
– Я наврал, что у вас дома примус загорелся и пожар начался. Вот я тушить помогал.
– А вдруг у моей мамки спросит?
– Не спросит! Ты же знаешь, они год как не разговаривают.
– Ага! Потому что ты сказал, что это я всю черешню у дядьки Павла оборвал. Так мамка моя и не поверила.
– А хто?! Ты и оборвал.
И Непляй, не моргая, уставился на меня своими синими глазами.
– Вот ты гад, Непляй! Вместе же рвали!
– Да пошёл ты…
– Ты мне теперь не друг, – сказал я и выбежал из комнаты.
Слёзы злости и обиды навернулись на глаза.
Теперь мы с Сашкой не дружим. Целых два с половиной дня!
Я слоняюсь из угла в угол и не знаю, чем заняться.
Вдруг слышу: стук в окно. Выглядываю – никого. И снова стук…
Что же это такое, а?!
Выбегаю во двор и вижу: к раме окна прибит гвоздик, к гвоздику привязана нитка, а на нитке висит картошка.
Другой конец верёвки тянется к старой сливе. А за сливой стоит Сашка!
Он дёргает за нитку и картошка стучит по стеклу.
Кто хошь напугается!
– Что, Миханя, напугался?
– Ещё чего!
– Глянь-ка, что у меня есть…
У Непляя в руках – монетка:
– Десять копеек! Мамка дала, айда в гастроном!
– Ща, я только дом закрою!
Мне вдруг пришла в голову идея.
В нашей горнице стоял огромный, как слон, старинный комод.
Я придвинул к нему табурет и открыл застеклённую дверцу.
Там, в тёмной его глубине, в деревянной шкатулке, лежали деньги.
То отец, то мамка клали туда с зарплаты монеты, а иногда – бумажки.
Я взял самую красивую, красного цвета бумажкуи прочёл по складам: «де-сять руб-лей».
Теперь и я что-нибудь куплю в магазине!
В гастрономе никого не было.
Толстая продавщица в белом накрахмаленном колпаке, зевая, спросила:
– Мальчики, вам чего?
Непляй протянул монетку и важно сказал:
– Взвешайте вон те жёлтые горошки…
Продавщица взяла в руки совок и зацепила им из ящика вкусные конфетки.
Потом на одну сторону весов поставила маленькую гирьку, а на другую – чашку, в которую высыпала горошки.
Мы с Непляем смотрели, как движется стрелка на весах туда-сюда и сглатывали слюни.
Потом продавщица взяла из-под прилавка хрустящую бумагу и свернула кулёк. В него она высыпала жмень конфет и протянула Сашке:
– Держи, мальчик!
Я был намного меньше Непляя ростом, а прилавок оказался слишком высоким для меня.
Поэтому я встал на цыпочки и вытянул руку с денежкой:
– Тётя, взвешайте, пожалуйста, такие же конфетки…
Продавщица взяла десять рублей, внимательно посмотрела на свет.
Потом проворно выскочила из-за прилавка и схватила меня за правое ухо.
– Где взяв деньги, малец? Украл?
– Больна-аа! – закричал я. – У мамки взял, в шкатулочке…
– А ну, геть домой! И шоб деньги положил туда, откуда взяв! Я приду и у мамки спрошу, понял?
Я заплакал и выскочил из магазина, Сашка – за мной.
– Не реви, Пончик! – и Сашка протянул мне кулёк с конфетами…
Деньги я сразу положил обратно, в шкатулку.
– Ты в другой раз десять копеек бери – это вернее… Конфет купишь! – поучал меня Непляй.
– Ладно, – вздыхал я и прикрывал рукой ухо.
– А твои десять рублей были не настоящие! – сказал Сашка, и я с ним согласился.
Настоящие или нет – не знаю, только после этого случая деньги без спроса я не беру.
Ни у родителей, ни у знакомых, ни у чужих людей.
Пусть даже эти деньги будут лежать на самом видном месте.
В этом году Сашка Непляев идёт во второй класс, а я – в первый.
Ура! Я давно хотел в школу, и чтоб новый ранец – за спиной; и чтоб новые, пахнущие краской, учебники и тетрадки.
И чтобы за партой со мной сидела самая красивая девочка с нашей улицы – Маринка!
И чтоб она просила меня поточить карандаш или поменять чернила в чернильнице…
А я бы после школы нёс её портфель до самого дома.
Сашкина мамка с моей, наконец-то, помирились.
А дело было так…
Непляй, накануне первого сентября, говорит:
– Слушай, Пончик, давай наших мамок помирим.
– А как?
– Ты своей скажешь, что моя мамка в гости зовёт. А я своей скажу, что твоя зовёт. И чтоб в одно время, в шесть часов вечера.
– А я время не выучил пока ещё…
– Эх, ты – темнота!
Непляй уже научился по часам определять время, а я никак не мог понять, когда без пяти час, а когда – половина первого.
– Тебе, Михаля, ничего понимать не надо! Ты просто скажи ей про шесть часов и всё.
Сашкина мамка и моя встретились на улице. Поздоровались. Разговорились…
Моя мамка много интересного узнала от непляевской и наоборот.
Потом сашкина мамка всыпала Непляю ремня, а моя мамка – мне.
Но не больно, а так, чтобы знали.
Зато они помирились!
– Посмотри на Мишу, какой хороший мальчик растёт, не то что ты – баловник! Миша и вежливый, и спокойный, и учится хорошо.
А мне теперь Сашку ставят в пример:
– Вон Сашка, твой друг, всё успевает: и в саду помочь, и рыбы натягать, и в магазин сбегать… Не то, что ты – увалень.
Ну и ладно, ну и пускай!
Всё равно мы с Сашкой друзья.
Лучшие!
А кто не верит, спросите у Сашки – он не соврёт.
ДВА ОЛОВЯННЫХ СОЛДАТИКА
(часть вторая)
Вчера мой друг Непляй умер…
Вернее, Сашка Непляев жив и здоров, но как друг он для меня перестал существовать.
Теперь он дружит с Ахмедом, который старше Сашки на целых два года.
У Ахмеда чёрные жёсткие волосы, круглая, как мяч, голова и кривые ноги.
– Айда на балку, – уговаривал я Сашку.
– Нее-а, – отвечал Непляй, – у нас с Ахмедом важное дело.
Какое дело, Сашка не говорил, но при этом делал загадочное лицо.
У Непляя вдруг появились деньги, – не много, но всё-таки.
– Да пошёл ты со своим Ахмедом, – сказал я тогда Сашке и обиделся.
А сегодня Сашка сам подошёл ко мне на перемене:
– Мы с Ахмедом решили взять тебя с собой… Обещаешь держать язык за зубами?
– Я что, девчонка?
– Ладно, Пончик, тогда после обеда за тобой зайду…
Про эти катакомбы я слышал от своего отца.
– Говорят, там партизанский отряд от немцев прятался… Не ходи туда, сынок, страшное это место.
Папку я всегда слушался, но не потому что боялся – просто не хотел огорчать.
– Идёшь с нами? – спросил Непляй. – Ахмед уже ждёт нас на автобусной остановке.
– Это же далеко – катакомбы. Если мамка узнает – убьёт!
– Что, струсил, Пончик? – Непляй смачно сплюнул мне под ноги.
– Ничего я не струсил! Пошли.
На остановке нас действительно ждал Ахмед.
Мы залезли в полупустой пыльный автобус, а потом ехали примерно час.
До конечной остановки мы добрались втроём – остальные пассажиры сошли намного раньше нас.
Я огляделся: в этой черте города мне бывать ещё не приходилось.
Автобус развернулся, обдав нас выхлопными газами и оглушив жутким урчанием двигателя.
Мы двинулись в путь…
Солнце ещё пекло, но не так сильно, как пару часов назад – день близился к концу.
Впереди, по пыльной дороге, шёл Ахмед, за ним – Непляй, последним шёл я.
За спиной у Ахмеда болтался старый, потёртый рюкзак.
Мы миновали большой пустырь, поросший низкорослой полынью и колючками.
Дальше, за пустырём, начинались заросли барбариса и ещё какого-то кустарника.
В глубине этих зарослей, невидимая глазу, тревожно попискивала птичка.
Постепенно начинался подъём, и идти становилось всё труднее.
Густые заросли больно царапали лицо и руки; пот катился градом, заливая глаза.
Вдруг я зацепился штаниной за ветку и неожиданно упал.
– Заткнись, – прошипел Ахмед, когда я вскрикнул от боли.
Я поднялся, отряхнул штаны и взглянул на Непляя – он виновато отвёл взгляд.
А вот, наконец, и пещера…
У меня пересохло во рту, сильно хотелось пить.
Только воды не было – мы забыли взять её с собой.
Вход в катакомбы загораживал земляной вал.
По всей его длине растянулась ржавая сетка, на которой была прикреплена табличка с надписью «Вход воспрещён».
Но кто-то проделал лаз в сетке и мы, пригнувшись, продолжили путь.
Под ногой Ахмеда вдруг что-то хрустнуло, и этот неожиданный звук, словно выстрел, заставил нас вздрогнуть.
– Ты остаёшься здесь, – сказал Ахмед, не называя меня по имени. – Если увидишь что-то подозрительное, кинь камень в пещеру, мы услышим. Понял?
– Мы быстро, – успокоил меня Непляй.
Я молча кивнул головой и опустился в пожелтевшую колючую траву.
Ахмед включил фонарик, и они с Непляем смело шагнули в черноту пещеры.
Я лежал в траве и слушал, как стрекочут в траве цикады; и мне мерещилось, будто это стрекочет партизанский пулемёт.
А ещё я представил, как партизаны ночью, тайком, копают ров у входа в катакомбы.
– Выследили, гады, партизан, – сказал как-то отец.
– Кто, немцы? А кто-то остался в живых?
– Все погибли, – вздохнул отец, – газом потравили. А катакомбы проволокой обнесли. Говорят, археологи или историки скоро приедут. Схрон партизанский, вроде бы, там имеется. Катакомбы на много километров под землёй тянутся, сразу-то схрон и не найдёшь.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.