Безупречная смерть. Детектив

Забор между соседскими участками частично обвалился, хотя и болтался местами серым самодельным штакетником на ржавых железных столбах. Вместо забора густой стеной стоял бурьян. По участку вокруг дома медленно и сосредоточенно ходили оперативники. Дверь была на распашку. Трупу не было холодно. Потапенко вошел вслед за Дашей. Она сразу же пошла в следующую дверь и застыла на пороге.

При дневном свете покойница выглядела еще более страшно и нереально. Часть лица была сметена, оставшаяся вся была залита кровью, уже потемневшей и засохшей. Остановившийся глаз был выпученным и мутным. Даша вскрикнула и отвернулась.

– Почему у нее глаз такой мутный? – испуганно пробормотал она.

– Открытые глаза высыхают через час после смерти, – спокойно произнес стоящий позади нее Потапенко. – Вы узнаете сестру?

– Да, да, – пойдемте отсюда. – Даша сделал шаг в сторону, назад, вон из этой комнаты.

– Еще один момент на сегодня. Давайте вместе обойдем дом, и вы внимательно посмотрите и проверите, не пропало ли чего.

Даша презрительно посмотрела на маленького следователя.

– Да что тут могло пропасть?! Тут нет даже телевизора!

– Ну хорошо. Может, что-то поменяло свои места, сдвинуто, лежит не в том порядке.

Даша, повинуясь, вошла в большую комнату.

– Да тут всегда был бардак, – прошептала она.

Большая комната была и правда большой. Тут стоял диван, большой полированный стол в углу, журнальный столик и несколько стульев. Поверх шоколадного линолеума лежал старенький ковер зеленовато бежевых тонов.

– А это что за древность? – Потапенко кивнул на стенку.

Там висело колесо, черное, местами проржавевшее, очевидно выпиленное от чего-то более целого.

– Это часть от швейной машинки прадеда. Антиквариат.

На диване грудой были свалены журналы и книги.

– А это что такое?

Потапенко подошел к журнальному столику. На нем стояли пустые пластиковые коробочки и два бокала.

– А это из-под салатов. Мы в Истре покупаем готовые, – Даша даже не посмотрела в сторону стола.

– Да нет же. Бокалы. Их два. С кем ваша сестра поехала на дачу два дня назад?

Даша посмотрела на бокалы и расплакалась.

– Я не знаю, она ничего мне не сказала. Тут все как было. Ничего не изменилось. Что вы от меня хотите?

– А это что?

Следователь указал на растерзанную игрушку на полу.

– Доберман. А где собака? – ее голос впервые оживился.

– Как так получилось, что собака не залаяла на чужого? – Потапенко и не собирался отвечать на вопросы.

– Не знаю я, не знаю!

Даша устало опустилась на диван.

– Давайте осмотрим тут все до конца, а потом оперативники вас отвезут домой. А погорим уже потом. Позже.

– Это комната Шевчука, – она махнула головой на дверь, обтянутую черным бархатом. Встала. – Это бывший муж Аньки. Он приезжает иногда. А нам что, мы не против.

Комната была особенной, холодной. Большое окно выходило на север. Огромный, когда-то обеденный стол опять же был завален книгами, вдоль стен были сооружены полки для книг и альбомов.

– Тут все равно никто спать не мог. Холодно.

Свободные участки стен были обклеены картинками из плейбоя вперемежку с классической живописью и иконами. Диван в углу явно использовался как плацдарм для лишних одеял и матрасов.

– И он спит тут? – в голосе Потапенко зазвучали сомнения.

– Редко. Обычно идет спать наверх, в мансарду.

– А что там у вас наверху?

– Там моя комната, в которой я сплю, и танцевальный класс. Анька очень любила танцевать перед зеркалами. Она там себе балетную комнату сделала.

– Что значит сделала?

Девушка медленно поднималась по крутой лестнице на второй этаж. Тут был маленький коридорчик с двумя дверями.

– Вот. Смотрите!

Стену, противоположную двери, занимало большое окно. Оно не было занавешено шторами или ставнями. Противоположные стены были зеркальными. В углу, на двух брусках держалось круглое древко от лопаты. По всей видимости, это был балетный станок. Тут же, с потолка свешивалась синяя боксерская груша. На полу, валялись красные боксерские перчатки. Они отлично сочетались с красным ковром.

– А это кто дубасит? Бывший муж?

– Мы все понемногу.

Следователь посмотрел на тонкую и хрупкую девичью фигурку и первый раз улыбнулся.

– Вот тут он спит, – она показала на квадратуру матраса, лежащего в углу комнаты и накрытого голубым покрывалом.

Даша прошла в глубь комнаты к окну. Сверху были видны два соседних участка и проход в лес.

– Дааа…, не рижское взморье, уныло у вас тут как-то, – следователь поправил очки.

– Ну, соседи справа приезжают редко, раза два за лето, вот у них все и заросло. А левые – старики умерли, а парень, он пьет как собака, и сдавал тут прошлым летом дом хачам.

Забора не было и трудно было сказать с уверенностью, где проходили границы. На участке слева возвышались, по меньшей мере, три кучи мусора, не считая то тут, то там валяющихся старых мягких кресел, полусгнивших деревянных столов. Белое пластиковое кресло с одной ножкой, газовая плита послевоенного образца, два холодильника, и большой дырявый диван – вносили элемент исторической музейности в эту выставку хлама под открытым небом.

– У вас всегда все так было запущено? И кто занимался вообще участком?

– Шевчук весной копал. Немного. Картошку сажал. Чеснок и лук зеленый. Как бабушка умерла пять лет назад, так все и накрылось, и клубника, и вообще.

– А участок чей?

– Ничей. Земля и вода принадлежат только небу.

Даша отвернулась от окна и посмотрела на молодого, невысокого и хлипкого следователя. Он разглядывал качающиеся верхушки сосен.

– Да ну?!!! Поэтому люди и убивают друг друга за все это? Может вы не знаете истории?

– А вы знаете! – она фыркнула. – Настоящей истории не знает никто. Как можно знать настоящие причины того, что было тысячи лет назад?

– Я закончил юридический факультет МГУ. Мы изучали.

– А моя сестра просто разговаривала. И знает пять языков как русский.

– Хорошо, давайте закончим осмотр дома. Кстати, меня зовут Сергей Леонидович.

Сергей Леонидович отвернулся, наконец, от окна и пошел в соседнюю комнату. Дашина комната была чуть-чуть меньше танцевального зала и темнее. Тут было совсем пусто. Матрас на ножках с грудой одеял, кресло-качалка, и кресло-кровать. Все тут было в беспорядке. На креслах валялись вещи, брюки и куртки. Книги и журналы были не только на тумбочке, но и на полу. Смешные фигурки из киндер-сюрпризов попадались прямо под ногами, хотя место им было отведено на подоконнике. Лишь большие репродукции картин Дали вносили ноту порядка и органности в детский кавардак.

– А чашка чья? Это вы пили чай? – Потапенко показал на опрокинутую чашку на тумбе.

– Да не знаю я! Я ничего не знаю, – Дарья заплакала.

– Ну, хорошо. Хорошо, успокойтесь. Я это и без вас выясню. Идите к машинам, вас отвезут домой.

– Ну что тут, ребята? Хоть что-нибудь можно сказать? – Потапенко нацелил свои очки на место возлежания трупа.

У постели колдовал серенький, невзрачный, пухленький и маленький мужичонка. Он обернулся и перестал суетиться.

– Выстрел в упор. Мгновенная смерть, точнее смогу сказать как всегда, после вскрытия.

– По-моему, – следователь поправил очки, – самое главное тут вскрыто.

– Торопыга ты, очкарик, торопыга…

– А что, Николаевич, а может быть это самоубийство? – Потапенко плюхнулся в кресло у входа. Может мы просто записку не там ищем? Может дома есть записка?

Николаич захихикал старой шутке.

– Ну да. Ну да. Голова лежала на записке. Тело отсутствовало. А если ты серьезно, то оружия-то нет.

– Да, мало ли, унес кто угодно. Тут проходной двор какой-то, свалка, мусорка, помойка какая-то. Ходи и бери что хочешь!

– Да нет же, смотри, на столике перед зеркалом, чашка чая. Печенье лежит. Вазочка с медом. Ну кто будет гурманичать и пить чай с медом, чтоб потом разнести себе пол черепа, или собеседнику.

– Николаич, ты только глянь, – Потапенко рассматривал фотографии над креслом, – В комнате молодой девки фотки какие-то военного времени, а внизу, ты посмотри, нет, ты только посмотри, откуда это? Глянь, тут на фотке человек тысяча, и все голые. А тут рокерша какая-то, вряд ли наша.

Николаич подошел к креслу и нагнулся, чтобы получше рассмотреть.

– Дурак ты, Потапенко, во-первых, это не фотография, – он отогнул карточку от стены. – Вот смотри, это художественное фото – видишь? – Женевская галерея. Может она была там на выставке этого фотографа. Девка-то – художница. А во-вторых – если бы ты хоть немного умел строить временную цепочку, а не думал бы о… Бабка-то – старая была! Небось, это ее фотографии.

– Зато девки – молодые! Бабка умерла. А они сюда компании возили. А с кем, скажи, она тут коньяк пила? Тоже с ветераном войны?

Николаич выпрямился. Он посмотрел вверх. Над дверью висели денежные купюры кануна революции 1905 года.

– Вот, посмотри, это подлинные деньги. Наверняка из музея какого-нибудь. Старинные.

– Еще скажи ее из-за этих монеток убили, тоже старинные. Сантимы и еще что-то, песеты, кажется. – Петренко ткнул пальцем в обклеенный монетками голубой бархат.

Потапенко встал и сделал шаг к дивану.

– Не похоже, что рядом кто-то спал. Что скажешь? Она прямо посредине кровати лежит. Да и подушки все у нее под головой. Тело двигали?

Николаич застыл рядом и промолчал.

– Это получается, – Потапенко продолжил свои рассуждения. – Что кто-то вошел в дом, открыл дверь своим ключом, подошел тихо к ней пока она спала, и в упор выстрелил. Даже собака не гавкнула.

– Либо он приехал с ней, выпил коньяка, может даже усыпил ее, и пристрелил среди ночи. Спокойненько ушел и дверь закрыл. И опять собака не гавкнула.

Потапенко распирало. Он вышел в коридор и обернулся.

– В любом случае, это был знакомый человек! Которого знала собака!

Следователь вошел в большую комнату и застыл у стола. Николаич последовал за ним.

– Второй бокал – чистый. Видишь?

– Тогда она ждала кого-то. И поставила бокал. И собака его не растерзала.

– Ты лучше сюда посмотри, – Николаич был уже у окна. Он нагнулся и выдвинул из-под стола вместительный таз. Половину ёмкости занимал сухой корм для собак.

– Ну и что? Корм для добермана. Собака же была.

– Дело в том, что в мусорном пакете у входа, мы нашли три больших упаковки собачьего сухого корма. Все пустые. И посмотри, тут, – он показал под тазом. – Видишь? Ровный ободок пересыпанного корма. Значит, весь этот огромный таз до верху насыпали кормом.

– Так, погоди-ка, погоди-ка. Значит это не доберман слопал полголовы, – Потапенко засмеялся и присел перед столом. – Это же подтверждает как раз то, что я говорю. Убийца был знакомым. Пришел вместе, либо сам открыл дверь. Он не просто не испугал собаку, он ее прекрасно знал, и даже насыпал корма! Это либо сестренка – паинька, либо бывший муж, кто еще так мог заботиться о псе?

– Ну, интерпретация и объяснение фактов – твое дело. Мое дело – их найти.

Потапенко хмыкнул. Он встал и пошел к выходу.

– А что снаружи? – оглянулся он.

– Да полный погром, – Николаич остановился перед лестницей, ведущей наверх. – Столько натоптано, да еще после дождя.

– Пахать, крестьяне!

Потапенко хлопнул дверью дачи и бодрым шагом направился к железной калитке.

За воротами его ждала Зоя и сторож. Они тихо о чем-то говорили, сторож то и дело прикладывался к бутылке. Зоя не стала дожидаться, когда следователь подойдет ближе.

– Чего ж вы девку молодую потащили на изуродованный труп-то смотреть? – заорала она, как только его увидела. – Как она сегодня там одна-то дома будет?

– А какие у них отношения были? У сестер-то? Может она ее пристрелила?

Зоя даже покраснела от этих слов. Веснушки ярко выступили у нее на лице.

– Тьфу, даже говорить с тобой не хочу. Татарин. Ты девку что ль не видел? Кого она убить-то могла?

– Ну, дружка попросила убить. Как это обычно бывает.

Сторож опрокинул бутылку и вылил последние капельки себе в рот. Он бережно открыл авоську и аккуратно, чтоб не звякнуло, положил туда пустую бутылку, достал следующую.

– Да сколько же у вас там пива?! – Потапенко взял Высилича за руку. – Остановитесь. Нужно все-таки поговорить.

– Господин начальник, так разве пиво помешает? Было бы дело, а пиво правды не скроет, – Василич отхлебнул из горла и качнулся.

– Да, со сторожем вам и правда повезло. Здесь и мышка не проскочит.

– А ты что расхорохорился-то? – Зоя звонила явно не по чинам. – Знаешь анекдот такой есть об орле, к которому на плечо воробушек сел. Оглядывается наш орел, а тот косячок забивает и говорит – ну, что уставился?! За дорогой следи!

Следователь улыбнулся.

– Скажите мне, милые воробьи, из леса смог бы кто-то пробраться незаметно в этот дом?

Василич вдруг поднял руку с бутылкой и замычал.

– Он хочет сказать, – перевела мычание сторожа Зоя, – что со стороны шоссе, от просеки трудно мимо Игоря проскочить. Видите, двухэтажный дом? Там Игорь постоянно обитает. Он в лесу сейчас канаву прокапывает. Да там и пройти сейчас невозможно. Болото. А тропинку Игорь уничтожил: обрушил в свою канаву.

– А эта дорога куда ведет?

Следователь показал рукой на продолжение 7-й линии.

– Ведь это не к центральной линии она возвращается? Или она идет вокруг всего поселка?

– Нет, тут тупик, – внезапно заговорил Василич. – Тут как раз все открыто, и дорога выходит прямиком в лес без всякой калитки, или замка.

– И не живет никто в это время?

– Только наездами по выходным, – Зоя сменила гнев на милость.

– Ну что ж, пройдусь-ка я тут. Посмотрю что там.

Потапенко посмотрел на свои промокшие ботинки, ничего не прибавил и пошел по лужам. Собаки сторожа – Машка и Мишка грустно посмотрели ему вслед.

Дачи шли по обе стороны линии. Они располагались не ровно в линию, а хаотично, по внезапному импульсу владельцев, не считаясь ни со здравым смыслом, ни с желаниями соседей. По всей вероятности, застройка шла по принципу – кто первый построил. Тут были и новоделы. Один бревенчатый, покрашенный в черный цвет, с узорчатыми купеческими решетками на узких окошках, второй – небольшой, но красного кирпича, за почти кремлевской, тоже кирпичной, сплошной изгородью. Везде было пусто, тихо и мокро. Остатки листвы сыпались под ноги. Вот и последний домик. Дорога выходила в лес, трансформируясь в тропинку.

Самый крайний домик был явно осиротевшим и потерявшим хозяев. За натянутой сеткой стоял маленький обшарпанный сарай. Когда-то он был ядовито-синего цвета. Но сейчас стал почти серым, и только с подветренной стороны краска сохраняла свою ядовитость. Две двери рядом, одна из них была распахнута, и рваная грязная ветошь свисала наружу, прикрывая содержимое дома.

Потапенко обошел забор. Хоть и покосившийся, он был целый, и обе калитки были на замке. От леса, в глубь участка, шла небольшая примятость. Следователь потрогал замок, и он остался у него в руке. Ступая как можно осторожнее, он двинулся к дому. На тропинке, у самого порога валялось надкушенное яблоко. Он дернул закрытую дверь. Она даже не дрогнула. Тогда он поднял занавеску и заглянул в соседнюю половину сарая. У окна стояло раздолбанное кресло. На подоконнике лежала груда свежих окурков.

Вдруг раздался резкий звонок. Потапенко вздрогнул. Оглянулся. Звук шел от кучи прогрызенных мышами самодельных одеял, сваленных на железной кровати в углу халупы. Потапенко сдернул несколько тряпок. Под кучей ветоши на боку лежал мужчина. Небритый подбородок и грязная одежда умоляли о ванне и горячей воде. Сметенная черепушка и кровавое месиво вместо верхней части головы сожалели об упущенных возможностях помыться.

В кармане его драной рубашки пищал и посверкивал мобильный телефон. Следователь аккуратно салфеткой извлек вибрирующую технику на свет. На табло высвечивалась неопределенность номера. Он приложил телефон к уху.

– Алло.

– Кто это говорит? – раздался женский голос. – Вы кто такой?

– А кому вы звоните? – Потапенко поправил сползшие очки.

В ответ в трубке все стихло.

– Дурак, – раздался истеричный женский голос, и механические гудки оповестили об отбое.

– Весело, – пробормотал следователь и вышел из сарая.