Селена. Психоделика

А в дурака мы играли с соседкой. Проигравший пил пол-литровый ковш воды. Однажды я столько выпила этих ковшей, что… Да, впрочем, ничего со мной не случилось… Мы все спали на железных кроватях… Над моей – висел кусочек ткани с вышитой толстой Аленушкой с козлом…

По выходным приезжали все родственники – дядьки и тетки – спать было негде. Спали на полу. Я с тетками. А мужчины- мужья – на кроватях. Мужчин берегли. Военное поколение.

А иногда мы спали на чердаке… И тогда наблюдали звезды… Мы даже карту звездного неба склеили…

Я правда всегда просыпала момент появления какой-нибудь яркой звезды…

– Вставай скорее, вставай, смотри… Это Марс…

Меня старательно тормошили. Это я помню. Помню еще момент взгляда в окно и там яркое пятно…

Или это была Венера…

Я сразу же засыпала снова.

Из всех созвездий я точно знаю только большую медведицу… Иногда могу найти и малую… В детстве мать постоянно показывала их в наших вечерних прогулках перед сном.

Но после 17 лет мы разошлись. Или нам было по 15?

Моя записная книжка попала в руки Светки. Я оставила ее у нее дома, когда ночевала у тети Жени. Тетя Женя – это ее мать и сестра родная моей матери.

А записная книжка моя оказалась бомбой, которую никто из моих кузенов не хотел мне простить. Столько лет прошло. Меня не позвали ни на свадьбу, ни на рождение. Ни на второю свадьбу, ни потом. И вдруг она звонит. Приезжай- русский дом сделает тебе выставку.

А что же я там написала?

Как же я была расстроена, что потеряла эту книжицу. Изящная, маленькая, купленная в художественном салоне, в мягком телячьем переплете, она вся помещаюсь на ладошке. Я носила ее всегда с собой и делала записи прямо на ходу, иногда останавливаясь и записывая вдруг пришедшую глупость в голову.

«Я чувствую себя особенной. Люди делятся на обычных, таких как моя кузина, Светка и таких как я. Я никогда не принадлежала к основной массе. Я умнее. И я это знаю с самого моего рождения». Видимо там было что-то подобное.

Это был даже не дневник. Так, станок для словоизлияния…

Понятно, почему попав в руки моей сестренки, книжечка прервала нашу детскую дружбу на долгие годы. Хотя, нет. Не понятно.

Я не была у нее на свадьбе. На первой. Не была на разводе. Не была на второй свадьбе.

И вдруг…

Светка. Светка это была особенная пытка.

А Светка была фанаткой Иеговы.

– Ты знаешь каково имя бога? – она встречала меня на кухне посреди ночи подобным вопросом.

– А ты знаешь, что ты еще увидишь свою мать?

– Как? Мертвую?

В Москве, с тетей Женей оставалась старшая дочка кузины от первого брака. Отец, дядя Костя, был шофером-дальнобойщиком и пил. Кузина в Белграде сидела дома с маленькой дочкой.

Два этажа этого дома сдавались жильцам. Один занимали сами владельцы – Жика и Светка с малышкой. В комнате, в которой я обитала, стоял рояль. Ножка его была просто приставлена, и потому облокачиваться на этот рояль не рекомендовалось. Считалось, что когда-нибудь, кто-нибудь починит этот драгоценный инструмент, и тогда он сможет стоять как все, и на нем можно будет даже сыграть, не рискуя быть придавленным черным старинным крокодилом.

Я бы предпочла быть бомжем, но иметь власть над своей судьбой. Или хотя бы знать правила игры.

Моя кузина была похожа на скелет. Ребра выпирали у нее, ключицы торчали. Жика – муж ее, постоянно был дома. Мне некогда было разгадывать эту загадку. Ела она дома мало, хотя закрома тут ломились от мяса. В коридоре стояли холодильники с телами животных из деревни. Малышка спала в спальне родителей, хотя тут же была маленькая комнатка, которую готовили, видимо, для девочки. Тут торчали гвозди, которые я попыталась вытащить и выбросить – слишком опасно были они нацелены прямо на ноги. Светка выхватила у меня выдернутый гвоздь и с ужасом стала его убирать.

– Ты что, он умрет, если узнает, что у него пропал гвоздь.

За столом, на уютной кухне, она почти не ела. Я уже решила, что у нее нервный спазм. Она не может есть в чужой стране – подумалось мне тогда.

Если мне удавалось вырваться пораньше там, то тут попадала в ночное, но уже домашнее, Светкино, божественное.

Она тоже вела медленные разговоры о том, а что я хочу, и чем готова пожертвовать.

Да боже мой. Я готова была пожертвовать правдой и тем, что я реально думаю.

Как я поняла позже, это вообще никого не интересовало. Все это было абсолютной ерундой и не интересовало никого, кроме дураков из фонда культуры. Бой шел на испытания, на измор. И тот, кто устроил этот бой, отлично знал, что я вообще могу думать, что я могу понимать, со своей голубой мечтой о квартире – машине – даче…

Но это будет много позже.

А пока мне казалось, что я и так все понимаю. Все что происходило, мне казалось, было у меня под контролем, во всяком случае, я все секла. Неясно было одно – когда закончится эта проверка, и какие правила игры.

В связи со всем этим положением, которое я наблюдала, я не могла даже сказать сестре, что я без денег. Она все равно не могла мне ничем помочь. Находясь в такой психологической подавленности от старого и чужого мужа. Вот зачем девке нужно было сюда ехать? Ну да, дома у нее отец алкоголик. А тут она надеялась, что муж умрет, она продаст трехэтажный дом и вернется в Москву с деньгами и на коне.

Уже под конец, когда я продала картину и немного успокоилась, положив в карман тысячу баксов на багаж, мы пошли с ней в Макдоналдс. Она мне вдруг сообщает, что я должна съездить в гости к тому самому черногорцу, который таскался с нашей чекисткой Катей в кожаном комбинезоне.

– Зачем?

Я уже собирала вещи, паковала картины. Оставалось только дождаться часа взлета самолета.

Мне все эти дела показались чуждыми, мой приезд – напрасным, результаты – нулевыми. Разговоры закончились, ничего не произошло. Намеки не имели никаких ощутимых последствий, я с трудом не чертыхалась в сторону всех работников Русского дома.

– Тут недалеко. Сегодня в семь. Поедем, я сейчас возьму такси, мы съездим, ты посмотришь дом, а потом вечером приедешь сама.

Ничего себе, – подумалось мне, но кроме идиотского междометия не пришло ничего в голову.

– А если я не поеду – что – не выпустят из страны?

Вот тут я снова испугалась. В конце концов, я подумала, что нужно было сразу уехать, развернуться и уехать. И я бы так и сделала, если бы не моя выставка, не эти картины, которые составляли всю мою жизнь, и которые нужны мне были во что бы то ни стало. Для будущего. Так мне казалось. Мне казалось тогда, что у меня есть будущее. Или будет. И эти картины были для него.

– Я бы советовала поехать. Я не знаю, ну если тебя приглашают в гости, почему бы тебе не съездить?

Высокий странный черногорец был предметом воздыханий многих местных женщин. Как я узнала потом, многие хотели его. Но не я. Мне хотелось только одного. Я хотела уехать отсюда.

– Ладно.

Такси мы нашли легко в этой части города. Искать особняк черногорца долго не пришлось. Свернув на тихую темную улочку, сестренка что-то тихо сказала таксисту – он поехал медленнее. Еле – еле. Стали различимы номера этих заросших кустарником особнячков. Вид у них был как из фильма ужасов. Вот и нужный дом. Темная улица, мрачные дома, заросший заброшенный дом. Просто триллер. Так и хотелось спросить -а во что мы играем? В Акулину?

– Видишь? Вот сюда через два часа и подрулишь.

Был странен сам ритуал. Проехать, посмотреть, как репетиция. Потом приехать в гости. Типа… Кавычки интересно предусмотрены. А потом что? Что я там делать буду?

Одно успокаивало меня тогда – я больше не увижу Белград никогда. Это тешит меня и сейчас.

Вечером, в назначенный час, я ехала на такси к указанному особняку. Дверь мне открыл сам черногорец. Я осознавала ситуацию. Я была пленницей. Заложницей. Игра становилась страшной. Правда, тогда я еще не знала – насколько. Но я все равно играла, играла из последних, как мне казалось сил, улыбалась. Высокий, лысоватый, каланча.

Лестница наверх так и осталась для меня загадкой. Это была отдельная часть дома. Тут же в гостиной стояла недоделанная антикварная мебель. Недореставрированная. Частично, на нее можно было сесть, частично, она была еще только подготовлена к обтяжке.

– Да у тебя дома мастерская!

– Ты будешь кофе?

Все они тут пили кофе и уже достали меня с этим кофе.

Дом был реально мрачный. Кухня, на которую я вынесла свою чашку чтобы налить себе новую – была запущена. Все было новое, но какое-то необжитое, заброшенное, запыленное и засиженное. Как пункт по передаче… вот только что тут передавали… Я не знаю, и мне было совершенно все равно.

Лампочки едва светили. Тускло и темно. Стало даже страшно. Но ничего страшнее, чем остаться тут – в тот момент для меня не было.

– Он поставил какую-то музыку и встал передо мной. Я не очень понимала, что он бормотал, хотя говорил он по-русски. Кати не было. Он полез целоваться. Тут же стояла узкая антикварная кушетка, которая смогла-таки выдержать нас.

– А что уже пора? – почему-то спросила я.

Все было так по-деловому, как по заранее запланированному и расписанному по часам контракту.

– Пора.

Он разделся чуть в стороне, я не стала снимать верх, стянув с себя только джинсы. Раз так, то уж пусть будет так. Он промолчал. Оказавшись на мне, он медленно двигался, я, в желании поскорее все это закончить стала двигаться навстречу, убыстряя движение и колебания.

– Прекрати, если ты сейчас пошевелишься еще раз, я кончу.

Странно, это звучала как угроза. Наверное, это тоже была модель поведения. Наверное, он привык так говорить Катьке, которой все это было нужно.

Я снова качнула телом.

– У тебя страховка есть?

– Какая страховка? Медицинская?

– От беременности.

– Нет, конечно.

– Тогда лежи и не двигайся, а то я не смогу контролировать.

Боже мой, неужели он и правда воображал, что продление всего этого дела на пару секунд доставило мне удовольствие? Или это была демонстрация своих возможностей контроля?

Кончив, он тут же, не одеваясь, протянул мне телефон.

– Вызывай такси.

Я послушно набрала номер и снова протянула ему аппарат.

– Адрес, дурак, – по-русски сказала я.– Адрес свой скажи на вашем языке. И скажи, чтоб побыстрее.

Он метнул на меня странный взгляд, и что-то бормотнул в трубку. Мне было так противно, что я старалась не смотреть на него.

Такси пришло – не успела я натянуть джинсы. Слава богу. Не пришлось еще и с этим разговаривать. Странно, что несколько слов в постели он произнес почти нормально. Во всяком случае, я сумела их понять.

– Я приеду в феврале. Увидимся в Москве.

Значит примут меня в феврале, – мелькнула мысль. Еще ждать.

Странно, но я так устала от постоянного страха и недосыпа, что почти все это уже казалось фильмом режиссера со странными фантазиями. Все происходящее было так нелепо, настолько невозможно для моей жизни, так не соответствовало исходнику, что, наверное, будь постановщик с юмором, – на этом материале получилась бы неплохая комедия.

Ехать к Светке не хотелось. Опять сейчас начнется про Иегову. Как же называлась-то ее секта?

Я взяла курс в Русский дом. Утром я уезжала. Улетала. Картины, уже запакованные, находились там же, в Русском доме, в моей комнате. Аккуратно связанные и перевязанные они занимали ее всю. И я хотела их проверить.

До последнего момента мне не верилось, что смогу вот так просто улететь отсюда. Эти два Сережи запросто могли в мое отсутствие подкинуть мне в упаковки наркоту и меня задержали бы в сербской тюряге, и отвечай неизвестно за что. Иногда мне казалось, что я схожу с ума.