Крик шепотом
- -
- 100%
- +
Конечно, она видела эти зовущие, кричащие глаза мальчишки, но не для того она столько сил и нервов положила на завоевание этого дома и богатого хозяйства, чтобы вот так все отдать. А однажды мальчик случайно услышал, как мачеха сказала своей дочке:
– Кажется, все делаю, чтобы этот гаденыш конопатый сбежал, так нет! Трусливый, как заяц, даже не пытается. Хоть ноги об него вытирай! Вот досада!
Дневал и ночевал у тетки. Отец ревновал, даже приемник купил, страшно дорогая по тем временам игрушка, и пластинки. Гена, действительно , вечера стал проводить дома, пока однажды мачеха, которую он никак не называл, не вбежала разъяренная в комнату и не разбила любимую пластинку, которую они с бабушкой крутили уже в сотый раз. Вот и весь дом. Женился, думал свить свое гнездо. Мечтал…
Он достал из кармана поношенных брюк деньги, переложил их в нагрудный карманчик клетчатой рубашки, погладил шершавой ладонью и пошел быстрым, подпрыгивающим шагом.
Двухэтажный деревянный дом, где он родился и жил с отцом и мачехой, спал, ставни наглухо закрыты, калитка на замке. Перепрыгнув через забор, он прошел вдоль стены и поскреб по стеклу. В их комнате, бывшей еще два года назад верандой и съевшей весь денежный запас молодоженов, зажегся свет, заскрипели половицы, и лязгнул засов. Нинка не спала. «Ждала…» – усмехнулся он. Приятно. Но когда открылась дверь, даже полумрак коридора не смог от него скрыть ее толстого мясистого носа и маленьких широко расставленных поросячьих глаз-бусинок. Геннадий грубо оттолкнул жену, открывая шире дверь, и поспешно, виновато отвернулся от удивленного взгляда.
–Дай пройти, – буркнул он и, на ходу снимая потертое пальто, сел на разобранную кровать. Пружины натужено заскрипели и обвисли, вбирая в себя тело. На этом узком односпальном ложе прошло его детство и юность, и это все, что осталось у него от мамы. Он погладил железную спинку, зацепив давно не стиранную занавеску.
Нинка вошла на цыпочках и, юркнув под одеяло, обиженно засопела, боясь пошевелиться. Хоть весна и ранняя, а ночи еще холодные, и стылый пол обжигал голые подошвы ног.
– Ужинала? – спросил, смягчившись Гена. Беззащитный вид сжавшегося на постели комочка вызывал чувство вины.
Не дождавшись ответа, вынул деньги и бросил на стол. Нинка подскочила.
–Деньги!? Вот здорово!– затарахтела она радостно, – у меня – ни копеечки! С работы пешком шла: заплатить нечем было. Устала. Прихожу, мать с отцом едят, прохожу мимо, поздоровалась, а они даже не ответили. Сижу , а тебя все нет и нет, а борщом пахнет… Так вкусно, просто жуть! – Геннадий нахмурился, живо представил знакомую до боли картинку. Только он стоит в углу и наблюдает, кажется, вечность за трапезой. Из прошлого вернул вопрос жены. – Где же ты ходил? Приходил Юрка, говорит, товар привезли. Будешь работать или нет?
Мужчина напрягся, покраснел от гнева и сжал кулаки. Опять Юрка! Как будто чувствует, когда Геннадий на мели. До женитьбы его зарплаты слесаря трамвайного депо как раз хватало на месяц, а теперь она исчезает ровно за две недели. Мачеха с отцом, как дурака, после службы в армии, окрутили, уговорили и сосватали деву старую, как девочку, не успел прийти в себя – уже женат. Как же давит это женитьба! Навесили ему проблем лишь бы от него отделиться. Что Юрка, что Нинка. Он передернул плечами, будто хотел сбросить с них что-то и не мог. А услужливая память вместе с именем тут же подсунула надоедливую картинку из армейской жизни.
Знойный полдень. Два солдата безудержно хохоча и возбужденно размахивая руками, стоят на двадцатиметровой вышке перед бассейном с раскаленным дном. Их руки то обнимают друг друга, то взлетают в небо, то указывают на стройные кипарисы и раскидистые пальмы, где стоит он, Гена. Стоит, смотрит и с ужасом понимает, что ничем не может им помочь. Ребята обнимаются, превратившись в сиамских близнецов, и со счастливыми улыбками, прыгают вниз, в бассейн, без воды! Они летят, как птицы, раскинув руки и задыхаясь от восторга, а он лежит в тени и беззвучно заходится от слез и крика.
Ребята погибли. Но он же не виноват, что в этой Богом забытой Каспийской пустыне дурью развлекались и заключенные, которых он охранял, и солдаты. Кто просил, тому и продавал. Или все-таки виноват?!
Нина не видела бисеринок пота на лбу мужа, не заметила, каким бледным стало конопатое лицо, не поняла, почему он так взбесился. Она любовно разглаживала деньги на столе. Какое ей дело, где он их взял! Главное, что они есть. Она уже видела не просто настоящий борщ с мясом, а свою тайную мечту: пыхтящую кастрюльку с бефстроганами. Дитя войны, она ежеминутно хотела есть. Когда братья уговаривали идти замуж, обещали, что с мужем будет сытно: в богатый дом идет, а оказалось еще хуже. Почему он не хочет заработать?! Отраву хороший человек не купит, а плохого – не жалко, как говорят братья. Пусть себе травится! И Нинка спокойно переспросила:
– Так что передать? Или сам поговоришь?
– Сам.– крикнул Геннадий зло, – не вмешивайся не в свое дело!
Он не хотел смотреть на нее, женщину-ребенка, видеть обиженный взгляд и испуганно трясущиеся губы, поэтому встал, подошел к столу и тут заметил конверт. Почерк сестры. Он торопливо раскрыл его, и, по мере того как читал, разглаживались скорбные морщинки на лбу и светлел взгляд. Прочитав письмо, он аккуратно сложил его и задумался.
Ему восемь. Два года, как закончилась война, и не стало мамы. После женитьбы отца и бегства из дома Геры в Ростов, ему пришлось совсем туго Мало того что жил впроголодь, так мачеха еще и болячек кучу нашла. Один лишь раз пожаловался он отцу на боль в животе, и тотчас же был уложен в кровать.
– Тома! Тамуся! – срывающимся от страха голосом кричал мужчина и трясущимися руками гладил сына.
– Что! Что, Тиша? – вбежала красивая женщина, на ходу закалывая шпильками длинные черные косы вокруг головы. – Что случилась? Наточка только уснула, а ты кричишь.
– Вот… говорит живот болит… понимаешь?
Большой, сильный мужчина безвольно развел руки в стороны. Он стоял неподвижно, бледный, испуганный, обессиленный, не способный ни на какие действия Точно так же ссутулившись, он сидел у гроба мамы, только взгляд был отрешенный, и слезы капали на сцепленные руки. Он не помог, не спас! Нет, сейчас Гена не осуждал отца, но это разрушило их семью, лишило его матери и сестер. Не стало дома.
Это было в сорок четвертом, до конца войны оставалось меньше года. Гена смутно помнит испуганно распахнутую калитку и двери дома, много чужих людей и соседей. На улице сыро, моросит холодный, осенний дождь. Ему, четырехлетнему ребенку, страшно, холодно, он плачет, обхватив колени сестры, но Гера почему-то не обращает на него внимания и тоже плачет.
За стеной надрываются голодные близнецы, и бабушка никак не может их успокоить. Скоро не станет и сестренок, зато появится мачеха.
– Ну, что ты, Тиша! Он, наверное, хлеба объелся, – ласково затараторила она, -Наточка, дочка, видела, как он тайком пробрался в кухню и выскочил оттуда с огромным куском хлеба, – пояснила ситуацию Тамара Федоровна, жена отца. – Правда, деточка?
Мальчик , нахмурившись, кивнул и отвернулся в сторону, чтобы они не видели его слезы. Его душила неосознанная безысходность, и он плакал, беззвучно и сиротливо. понимая, что теперь мачеха накажет его за кусочек хлеба, но даже представить себе не мог, что это наказание сломает всю его жизнь. С тех пор мачеха водила его по всем врачам, нежно гладила жесткий чуб пасынка и жаловалась, что у него, то боли в животе, то плохая память. Заботливо кормила его таблетками, порошками, травами, а страшнее всего было регулярное сезонное лечение уколами, по три-четыре в день. От весны до осени шишки на попе не успевали рассасываться. Родную дочь так не берегла, как пасынка.
А Гена боялся ее даже во сне, поэтому перебрался в комнату к бабушке, такой же хмурой и нелюдимой, как отец, спрятался. Бабушка никогда ничем не болела, скептически относилась к действиям невестки, в ее дела не вмешивалась и к внуку относилась равнодушно, но прятаться под кроватью не мешала.
Геннадий тяжело вздохнул, сложил письмо, встал и подошел к кровати. Нинка спала, прижавшись к стене.
– Что же делать с Юркой и его товаром? – подумал он. – Этот репей просто так не отстанет. Как вырваться из этого замкнутого круга?! Конечно, спасибо Герке, что помогает, только все равно концы с концами не свести, а две работы не потянуть!
Геннадий вздохнул, машинально потер правую руку. Ноет, к снегу. Он уткнулся в подушку. Или спал, или размышлял, но ясно понимал: изменить что-либо был не в силах.
Глава 9
Лена спала, не раздеваясь, не чувствуя ни холода, ни времени. Казалось, жизнь в ее теле замедлила свой бег и перешла на тихий шаг. Она ровно дышала, но проснуться не могла. Нервные потрясения не могли пройти бесследно.
–Лена, вставай! Вставай завтракать!– трясла за плечи Гера спящую дочку.
Девочка понимала, что настало утро, что надо встать, но глаза открыть не было никаких сил. Хотелось только спать, спать и спать и чтобы никого рядом, никаких звуков. Двигаться, отвечать не было сил. Потом опять слышала сердитый крик:
– Да что с тобой! Уже полдень, а ты все в кровати! Сколько можно! Вставай сейчас же
Лена потянулась, зевнула , подумала , что надо действительно уже вставать, но опять зарылась в мягкую пуховую подушку и мгновенно уснула.
Она не слышала, как Гера трясла ее за плечи, надеясь разбудить, как , испугавшись перекошенного лица, закричала, зарыдала, обнимая свое спящее уже сутки дитя, как бросилась в городскую больницу упрашивать врача прийти в выходной в станицу. Лишь поздно вечером она почувствовала, что ее кто-то поворачивает, и открыла глаза. Над ней склонилось незнакомое лицо и протянуло:
–Да-а-а! Завтра же на прием к неврологу! Иначе перекошенный рот так и останется на боку. И не трогайте, пусть спит. Может, и обойдется. Тишина, покой.
На следующий день из кабинета невролога первой вышла Лена, а врач долго рассказывала Гере, как надо вести себя, чтобы вылечить дочку. Только уколами не поможешь.
На улице ярко светило холодное солнце. В его лучах купалось все: и длинное унылое здание самой поликлиники, и серый покосившийся сарайчик для дров и угля на территории двора, и распустившаяся к полудню грязь.
Девочка закрыла левую щеку платком, чтобы не застудить нерв, как приказал врач, и чтобы прохожие не глазели на ее нижнюю губу, растянувшуюся до самого уха. Утром она долго разглядывала в зеркале свой кривой рот и никак не могла понять, почему это с ней произошло. Врач говорит, что это из-за неприятностей, а она и вспомнить их не могла, потому что привыкла к ним. Они сыпались на нее постоянно. ведь она родилась под покровительством планеты, которую так и зовут Большое несчастье. а те удачные дни, редкие, как праздники, воспринимались, как подарки. особенно остро и бурно. Неудачами ее не удивить, а рот, рот станет на место. Главное – вылечить, преодолеть.
На дровах кошка нежилась в теплых лучах, подставляя то рыжую мордочку, то белый живот. Лена тоже повернулась к солнцу, стоя не ступеньках, и подставила ему лицо. Тепло. Чем же ей теперь целый месяц заниматься! Домашние задания делать нельзя, читать нельзя, играть нельзя, телевизор смотреть тоже нельзя. Зато думать – сколько угодно!
Вечер был необычный. Отец пришел домой засветло и трезвый. Наскоро поел, и, молча, ушел во двор. Из окна Лена видела, как ловко он чинит повалившуюся еще осенью изгородь курятника. А весь вечер родители о чем-то тихо разговаривали. И хотя слов понять девочка не могла, но по повелительным маминым интонациям нетрудно догадаться, о ком шла речь.
Может, действительно, дети даются родителям для их воспитания, чтобы взрослые осознали свои ошибки и недостатки!
Глава 10
Дни смешивались с ночами. Спать, спать – вот главное занятие, и сон обволакивал, укутывал ее даже в те недолгие часы, когда она нехотя шла кушать, что-то равнодушно отвечала, с трудом расчесывала длинные густые волосы, предмет маминой гордости, и опять их заплетала. Большую часть времени она проводила в постели. Родные стены баюкали, окутывая пеленою…
Она любила свой саманный теплый дом. Может, потому что вместе со взрослыми месила ногами глину с навозом и сеном, потом лепила саман, заталкивая замес в деревянный прямоугольник. А когда промокшие от талого снега стены сиротливо стояли под бездонным, бесконечно высоким небом, она ласково гладила их и просила подождать немного, когда папа сможет заработать на крышу, мама наконец-то выздоровеет и вернется из больницы, а баба Катя уедет к себе домой.
Но мама пришла домой худой, желтой и передвигалась с трудом. Жили вчетвером в маленькой кухоньке.
Однажды Гера, доведенная до отчаяния недовольным бурчанием свекрови и своей немощью, решила выйти в туалет, который обустроили в саду из дощечек. Нужно выйти в коридорчик, пройти мимо курятника, сложенного из булыжников и обмазанного глиной, и обогнуть абрикосу. Всего шагов двадцать!
Смеркалось. Осенний холодный ветер то срывал оставшиеся на деревьях жухлые листья, то пригонял тяжелые черные тучи с холодным моросящим дождем.
Держась за спинку кровати, Гера с трудом поднялась.
–Куды? -крикнула повелительно на нее свекровь. – Лягай!
–В туалет… хочу. Да… и душно что-то… Хочу воздуху дохнуть, – виновато ответила Гера.
–Та ты сказилась, чи шо? Утут ходы! – недовольно бросила Екатерина Дмитриевна, женщина лет пятидесяти, разглаживая длинные сшитые из старого ситца полосы для вязания половика. Осенняя погода давила, ей уже хотелось домой, в Новочеркасск, к детям, в свою постель, а не на раскладушку. Та злость, которая внезапно охватила ее за обедом, никак не исчезала. Ей надоело выносить горшок из-под невестки. А никуда не денешься! Надо помогать сыну. Она гордилась своим первенцем, который теперь стал большим человеком, строит электростанции в горах. А жену взял никудышнюю.. Не удержала, не отговорила, когда Иван увидел из окна автобуса ее, жалкую, одиноко сидящую на вокзале. Генриетта. Тоже мне имя! Непутевая! Женщина нервно передернула плечами, и, занятая своими мыслями, уткнулась в работу. От этих размышлений у нее всегда портилось настроение, и унять злость помогала работа.
Ничего не отвечая, Гера переставляла ноги, держась за спинку единственной кровати. Бледное лицо, бескровные губы, впалые щеки, глубокие глазницы и руки – кости, обтянутые желтой кожей, длинные, бессильные. Она накинула ватную фуфайку, платок и исчезла, тихо, незаметно.
В комнатке тепло, уютно. Кот свернулся в люльке в ногах у ребенка, шестилетняя Лена самозабвенно, высунув кончик языка от напряжения, раскрашивает замок на единственном столе.
Стало темнеть. И вдруг что-то стукнуло по стеклу. Девочка подняла голову, посмотрела на кровать и, подскочив, закричала:
–Мама! Где мама?
Екатерина Дмитриевна, сматывая полоски в клубок, равнодушно буркнула:
–Откель мне знати!
–Бабушка! Темно!– с дрожью в голосе крикнула Лена и, накинув фуфайку, бросилась из комнаты.
В темноте около абрикосы она наткнулась на Геру. Женщина лежала на боку, свернувшись калачиком и поджав по себя замерзшие ноги.
–Мама! Мама! – испуганно, ничего не соображая от страха, исступленно заорала девочка.
–Не бойся, не кричи, – прошептала Гера синими губами, – позови бабушку.
Слезы текли по щекам, паника парализовала. Страх потерять маму, как огнем, обжигал и лишал разума. Ничего не понимая, девочка так громко ревела, что не услышала, как подошла, хромая, баба Катя, и очнулась лишь от жесткого окрика бабули:
–Геть видселя, бисова дивка! Подь в хату!
Конечно, она не ушла, но орать перестала, плакала, молча, но эти двадцать шагов дались им нелегко. Пытаясь поднять сноху, Екатерина Дмитриевна ворчала:
– Вот бисова сила! Вот доходяга! Теперь будемо на загривках ее тягати!
Невысокая, с негнущейся больной ногой, она тащила волоком недвижимую, потерявшую сознание невестку, закусив нижнюю губу, плакала и тащила по дорожке, мощенной булыжниками с речки, ругала , и ее, и себя, и сына.
А девочка трясущимися руками почему-то придерживала падающую с головы Геры шаль.
Выздороветь помогла незнакомая женщина, посоветовав проглотить желчь.
Лена до сих пор помнит брезгливое, перемешанное со страхом выражение лица Геры, когда та глотала этот горький теплый комочек, вынутый бабулей из только что убитой курицы. Зато уже после двух раз такой экзекуции женщина быстро пошла на поправку, и баба Катя уехала к себе домой.
Гера поправлялась, будто крылья расправляла. Из Марухи, аула в горах, где Иван строил электростанцию для кабардинцев, привезла доски, бревна, а весной, с первым теплом, крышу поставили. Все лето с утра до вечера, выбиваясь из сил, Гера с дочерью мазала глиной, а потом белила потолки и стены. Сколько радости было, когда осенью затопили печь и пустили Мурку в новый просторный дом!
Глава 11
К Лене силы возвращались медленно, и когда однажды ранним утром она открыла глаза и увидела снежную шапку величественного Эльбруса, а не таблетки не табуретке возле кровати, поняла: выспалась.
Грозный вулкан смотрел на нее через окно. Воздух прозрачными струями, как волнами, проплывал мимо двуглавой вершины, а солнце испуганно пряталось за величавыми вершинами. Вся цепь седого Кавказа от Казбека до Эльбруса парила в синем-синем небе. Захотелось встать и погладить седую голову великана, рассеченную в бою отважным Казбеком. Ей было жаль старика – отца Эльбруса, не понимающего свою дочь, которая влюбилась в красавца Казбека. "Отцы, наверное, часто не понимают дочерей, – решила Лена. – Так было в древности, так и сейчас. Только вот свою дочь богатырь любил, а меня…меня вот никто не любит."
Лена тряхнула головой, и, чтобы уйти от этих мыслей, опять и опять смотрела на красивые и далекие вершины гор, соединенные глубокими ущельями. Вот стоит же он, Эльбрус, или, как его называли славяне Алатырь – священная гора, камень камней. Стоит один, возвышаясь над всеми каменными глыбами, и не ищет поддержки, а оказывает ее, не страдает от одиночества, а дарит защиту другим, не просит любви, а окутывает ею окружающих. Ведь потому и стоит выше всех, что не себя жалеет, не о себе только печется. Это удел сильных духом.
–И я теперь смогу так жить, – поняла Лена.
Длинный калейдоскоп безобразных сцен замелькал перед глазами, и девочка, тщательно их перебирая, искала те моменты, где смогла себя защитить.
Она вспомнила, как однажды, разговаривая с пьяным отцом мягко и негромко, смогла избежать оскорбительного мата, а потом, играя низкими тонами в голосе, даже заставила его пойти лечь спать на кровать. Это было давно и всего один раз, но, то состояние уверенности в себе, то чувство превосходства над отцом, овладевшие тогда Леной, запомнились. Значит, пока она полностью от него зависит, надо думать, что говорить и как, замечать, что делает его мягче, добрее, запоминать это и использовать. Так и надо делать.
Глава 12
Кто-то громко постучал в калитку, вернув Лену в действительность. Гайдучиха принесла парное молоко. Подхватив приготовленную банку со стола и наспех поменяв тапочки на резиновые калоши, в одном платьице Лена выскочила во двор. Холодно. Ежась от ледяного ветра, она пробежалась до калитки, взяла молоко и укорила пса, виновато виляющего хвостом:
– И для чего тебя только кормят?! Хоть бы для приличия гавкнул! Не дам молока.
На горизонте небо совершенно темное, а мамы нет с работы. В груди зашевелилась тревога. Где же она может быть?
Уже сестра с одноклассницами веселой стайкой воробьев ворвались в дом после школы, бросили портфель и досыта наигрались в пятнашки. Уже и они разошлись по домам и легли спать, уже дремота окутала дом, и ночной мороз сковал распустившиеся днем лужи, а Геры с Иваном все не было. Наконец, Лена, до сих пор не сомкнувшая глаз, услышала, как в звенящей тишине щелкнула калитка и родители, радостные, возбужденные появились на пороге кухни. Шумно раздеваясь, счастливые, они положили на стол невероятно дорогие подарки: авоську с мандаринами, апельсинами, кульками шоколадных конфет, сверток с вкуснейшей докторской колбасой.
–Не спишь? – рассмеялся Иван, – вот и хорошо. Хочешь братика?
Лена с недоумением посмотрела на воодушевленного Ивана, потом на недовольно фыркнувшую мать и радостно поддержала отца:
–Правда? Вот здорово будет! Конечно, хочу!
Но тут же спохватилась: практическая сторона этой новости охладила романтический пыл:
–А кто будет с ним нянчиться?
–А ты и будешь, да Людка еще. Все веселее вам, и мне хорошо: еще хоть один мужик будет в доме.
–Мам, правда, что ли? Решили? – спросила Лена недоверчиво Геру, вешавшую свое тяжелое зимнее пальто и небрежно брошенное на стул демисезонное легкое мужа.
–Сами еще как следует не обжились. Диван бы купить, торшер… Мне так понравился один, – и, глядя на Ивана, снимавшего потертый свитер, Гера протянула, -Пальто, вон, тебе надо справить. Зимнее, теплое. Ходишь, мерзнешь!
– Купим, купим, и сына еще воспитаем! – ласково обнял жену улыбающийся Иван и добавил, обернувшись к Лене, – не шучу, дочка, не шучу. Возьмем. Я уже и мальчонку в детдоме присмотрел. Вот.
–Да, ладно тебе, – освобождаясь от объятий, недовольно буркнула Гера и кивнула дочери, – шутит он, шутит.
Иван разомкнул руки и недоуменно посмотрел на жену, которая не могла уже остановиться:
–Да кого ты воспитаешь, если пьешь да материшься!?
Иван обиженно засопел и, молча, пошел в спальню. Праздник потух.
Гера суетливо разбирала сумку и авоську с гостинцами. Она чувствовала, что обидела мужа, пощипала, как она говорила, его фазаний хвост. Заносило Ивана. Ей казалось, что она права, опуская его на землю, а то куда бы его занесли фантазии: всех детдомовцев бы привел к себе. А ей надоело считать копейки, хотелось жить в достатке.
–Иди уже спать, поздно. Я сама здесь управлюсь, – устало сказала Гера дочери, жующей шоколадную конфету, и добавила, кивая на горку сладостей, – завтра поделите с Людой.
Лена любила такие возвращения счастливых родителей. Дом, будто чувствовал их настроение и наполнялся ровным счастливым покоем. Каждому в нем было тепло и уютно.
Когда Гера вошла в спальню, Иван лежал на кровати и курил. Она, молча, легла рядом, потом попросила:
–Хватит курить, давай спать.
Иван потушил папиросу и с жаром заговорил:
–Мы же с тобой построили дом?
–Построили, конечно. И просторно, и тепло.
–А где детский смех? Где маленькие дети, как мечтали??
–Опять хочешь взвалить на себя груз?! – с горечью отозвалась в темноте Гера. – Только ушел, убежал от ярма. Татьяна с Веркой, сестры, Вовка, брат, слава Богу, выучились, работают, свои девочки подросли. Свободно, да? Отдышался? Не знаешь чем заняться? Оденься, обуйся! Живи и радуйся жизни!
–Все ты вроде правильно говоришь, а внутри у меня все бушует, противится, не соглашается. А как вспомню детдомовцев… Ну чего ты боишься? Мы в войну, в голодуху и то выросли, а тут мир… Хлеба на всех хватит…
–Да не хочу я есть только хлеб, понимаешь?! Неизвестно еще, что из него вырастит!
–Тогда рожай сама, – твердо и жестко сказал Иван.
–Я боюсь, – и добавила еще тише, – умру. Ты же все знаешь!
–Нет, не знаю, – повысил голос мужчина. – Это было давно и с твоей мамой, причем здесь ты?
–А притом что после вторых родов я, как и мама, чудом выкарабкалась, а после третьих она не смогла. Хочешь один остаться?! С двумя детьми? Как отчим?!
Иван обнял возбужденную, дрожащую жену, ласково поцеловал и сказал:
–Я же не Тимофей Егорович! Я же все сделаю, чтобы ты выздоровела, да и медицина сейчас вон как вперед шагнула. Семья большой должна быть, так нам детей легче воспитать, а им легче будет в этом мире жить. Сейчас заворот кишок запросто вылечат. Если бы ты родила мне двойню, я бы на руках вас носил и никогда не пил.
Гера прижалась к мужу и прошептала:
–Хорошо бы! Только вот как сейчас вижу: мы с мамой тянем в гору по полю эту проклятую тачку с мешками мерзлой картошки, а у мамы вся кофточка впереди мокрая. Молоко прибыло, кормить близнецов надо. Спешим.. а ноги тонут… Еле доползли… Легла, покормила и больше не встала. Как кричала…
–Что же Тимофей Егорович Ежов, рядом что ли стоял?
–Нет, бегал, , приходил, говорил, что искал врача. Только после бомбежки, где же ты врача-то найдешь?! Ты же помнишь сорок четвертый, город освобождали… в подвалах сидели.
–А в госпиталь не мог сходить? Да на этой же тележке и отвез бы ее сам туда, – в возбуждении приподнялся Иван на локтях.
–Не знаю, – виновато прошептала Гера, – может, растерялся, может, думал, что все обойдется.
–Слушай, а почему вы тащили с поля эти мешки, а не он?
–Мама говорила, что ему нельзя выходить за калитку дома – заберут.
Молчание затянулось. В окно застучала изморозь.