То, что меня держит

Глава 3

«Ты… чертовщины всякой не боишься?..»

Названную Катей квартплату Соня сочла неприлично низкой с точки зрения московских цен и, не торгуясь, заплатила вперед за пару месяцев. Квартира, конечно, восторга не вызвала – ремонт тут делали последний раз, наверное, еще при Брежневе – но зато чистая, второй этаж и комнаты раздельные. Соне досталась та, что побольше. Из мебели в ней были только огромный уродливый шифоньер советского образца, раскладной диван, давно утративший способность раскладываться, а также неуверенно стоящие на ногах стол и тумбочка. Посмотрев на это богатство, Соня тяжело вздохнула: снова всё надо начинать с нуля.

Ощутив на себе чей– то взгляд, она обернулась. На диване сидел одноухий дымчатый кот – и откуда только взялся? Сверля гостью желтыми глазами, он нервно ударил хвостом и молча спросил:

– Ты еще кто такая?

Присев перед ним на корточки, Соня осторожно протянула руку вверх ладонью и ответила:

– Я буду тут жить. Меня зовут Соня. А тебя как?

Кот не шевельнулся – лишь задвигал носом, втягивая запах незнакомого человека.

Соня потянулась его погладить – он отпрянул грациозным движением, дав понять, что такого панибратства не потерпит.

– Ты прав, я тороплю события, – рассмеялась Соня, вовсе не обидевшись. – Вот куплю сосисок или ветчины, и тогда мы с тобой познакомимся как полагается.

Убедившись, что безопасное расстояние между ними снова восстановилось, кот задрал ногу свечой и невозмутимо начал расчесывать языком свою серую шерсть.

Вошла Катя, неся в руках стопку постельного белья и одеяло. Увидев кота, она прикрикнула на него:

– Валет! А ну иди отсюда! – и смущенно повернулась к постоялице: – Я закрою его в своей комнате. Он не будет тебе мешать.

– Вот еще! – махнула рукой Соня. – Пусть ходит, где хочет. Я люблю животных. Всегда мечтала завести кошку или собаку. Но мама не разрешала держать даже хомяка. А я, помню, когда училась в школе, собирала в столовке в пакетик недоеденные одноклассниками котлеты и потом раздавала их окрестным бродячим псам. Те за мной табуном бегали.

Катя положила свою ношу на диван, взяла кота на руки и прижала к себе.

– А я Валета нашла в сугробе – совсем кроху – и домой притащила. Он нагадил папке в тапок, и папка велел его выбросить. Я сказала, что так и сделала, а сама прятала Валета в шкафу в коробке целую неделю. Думала, хоть до весны его продержу в тепле. Тайком ему молоко с кухни таскала. А потом папка его нашел, отрезал ему ухо и выкинул в форточку. Сказал, что если еще раз этого задохлика в дом принесу, он отрежет ему голову. А потом… – она сглотнула и резко сменила тему: – Ну ладно, устраивайся, а я пока пойду пельмени сварю. Будешь? А то у меня больше ничего нет.

Что– то горячее шевельнулось у Сони в груди. Стало жаль и девчонку, и ее кота, захотелось узнать, что стоит за недорассказанной историей, хотя, конечно, это не ее дело.

– Подожди! – Она вынула из сумки пару тысячерублевок. – А давай устроим праздничный ужин? Можно тебя попросить купить чего– нибудь вкусненького? На твое усмотрение. И Валету захвати угощение для его кошачьей души. А я пока искупаюсь.

– Класс! – обрадовалась Катя. – А что празднуем?

– Наше знакомство, – улыбнулась Соня.

– Ну, тогда я сначала в магазин, а потом займусь пельменями. Кстати, тебе повезло – только вчера дали горячую воду, а то ее почти месяц не было.

– Я вообще везучая, – заставила себя рассмеяться Соня и отвернулась к окну, чтобы скрыть горький излом губ.

В обрамлении простеньких штор виднелся непривычный пейзаж: поросшие лесом живописные горы, а на их фоне – те же уродливые, коптящие небо заводские трубы.

Ванная комната, разумеется, тоже оказалась довольно облезлой: кафель на стене потрескался, эмаль чугунной ванны кое– где сколота, а дверь с внешней стороны покрыта глубокими царапинами и зарубками. Но зато из крана, действительно, текла горячая вода, и даже имелся душ. Ну что еще нужно для счастья человеку, который проехал чуть ли не через всю страну на поезде, где освежиться можно только в крошечной металлической раковине?

Распаренная и довольная, Соня натянула чистую одежду и вышла из ванной. Запах пельменей, витающий по квартире, вызвал голодное урчание в животе, ноги сами направились на кухню.

Катя уже заканчивала нарезать щедрыми ломтями вареную колбасу, сыр и батон. На подоконнике лежали пакеты с печеньем и конфетами, на холодильнике стоял торт. В стороне, на полу, Валет деликатно, без суеты, жевал кусок местной «докторской».

Увидев вошедшую Соню, Катя обвела широким жестом купленную простецкую еду.

– Кр– р– расота! Живём!

В неловком молчании наевшись пельменей и бутербродов, за чаем хозяйка и гостья, наконец, разговорились. Катя, закусывая торт печеньем, пообещала:

– А с баб Дусей я тебя обязательно помирю. Она непременно тебя приветит, только подожди немного – пусть успокоится. Ее уже как– то раз обманули: пришли, назвались из собеса, обменяли на какие– то бумажки деньги, что на похороны копились, так она теперь никому не доверяет. У меня так на участке еще троих обобрали, гады.

– Так ты не только за Евдокией Васильевной ухаживаешь?

– У меня кроме твоей прабабки еще восемь человек – и за всеми надо приглядеть.

– И как тебе эта работа, нравится?

– Работа как работа. Жить– то надо. Только одно не по– людски: что ни сделаешь, за всё должен счет выставлять как за услугу. Хлеб купил за тридцать рублей – возьми с подопечного сто семьдесят. Полы помыл – еще триста. И обязательно в журнал заноси – старики за всё должны платить. Хотя пенсии– то копеечные. А зарплату нам дают от того, сколько ты в тот журнал понаписал. Только у меня слишком часто рука не поднимается всякие несложные дела как услуги оформлять: суп погрела, постель застелила, чай подала – неужто еще и за это деньги драть? Вот потому и получаю я всего ничего, – Катя вздохнула, но тут же улыбнулась. – Зато с моими старичками не соскучишься. Взять, к примеру, твою прабабку. Ей скоро девяносто исполнится, а она до сих пор целыми днями в огороде кверху воронкой торчит. И ведь что выращивает? Половина огорода – цветы. Красивые такие: пионы, лилии. Хоть бы на продажу. Так нет. Для отрады глаз, говорит. Твердят ей соседи: засади всё картошкой да капустой – хоть толк будет, а она в ответ: в жизни, мол, не только о еде надо думать, но и о красоте. Вот и дед Василий тоже… Он вырезывает всякие забавные деревянные штуки. Ему за семьдесят, очки носит с толстенными стеклами, руки скрючены, а как ни зайду – всё стругает какую– нибудь плашку. Баб Клава такие смешные частушки сочиняет, а баб Тоня такие шанежки печет – объедение!.. – Она снова вздохнула. – Жаль, что никому эти старички теперь не интересны. Одинокие они очень. Так радуются всегда моему приходу! Им ведь даже поговорить не с кем. – Катя откусила печенье, задумчиво им похрустела и добавила, уставившись на полусъеденный торт невидящим взглядом: – Знаешь, мне иногда кажется, что они как будто стоят на платформе, а мы мимо них в скором поезде несемся. Они нам машут, а мы их не замечаем. Шагни они навстречу – переедем и даже не остановимся. Не понимаем мы их.

– Как их поймешь? – поежилась Соня, вспомнив пролетевший над головой валенок. – Вон, прабабка моя на каком– то инопланетном языке лопочет.

Катя звонко рассмеялась.

– У нас тут раньше все так лопотали. Это старинный местный говор. Баб Дуся очень старая, потому и говорит так чудно́. Я– то уже научилась ее понимать – ведь больше двух лет к ней хожу. Забавно так ее слушать. – Она посмотрела на Валета. – Кошка у нее, например, «кыска», а кот – «кошак». И они не мяукают, а «мявкают». А еще она так смешно говорит: «ушла по– за хлебом» или «по– за тот день». Спросишь ее: как, мол, дела, она отвечает: «Баско» – хорошо, то есть. Память у нее отличная – все помнит. А когда баб Дуся в настроении, я всегда прошу ее какую– нибудь байку рассказать. Она столько их знает – и смешные, и страшные!

Позорное бегство от собственной прабабки вспоминать все еще было неприятно, и, воспользовавшись тем, что Катя шумно отхлебнула чай, Соня поспешила сменить тему.

– Мне бы какую– нибудь временную работу найти. Как тут у вас с этим? – поинтересовалась она, радуясь про себя, что девчонка не лезет к ней с расспросами о причинах приезда в Уключинск.

– Как– как… Никак. Недавно еще один цех на заводе закрылся. Мужиков, ясное дело, отправили в свободное плавание. Одноклассница моя бывшая работала продавцом в частной лавочке, так хозяин разорился, а ее под зад коленкой. Даже к нам в собес, куда раньше соцработником никто и идти– то не хотел, сейчас не устроишься. Не, может, где каким дворником и возьмут, но ты ж не будешь улицы мести?

– Я что, для этого университет заканчивала? – вскинулась Соня.

– Постой! – неожиданно осенило Катю. –У нас ведь тут в музее неделю назад место освободилось… Об этом уж весь город знает: новости у нас разносятся быстро. Туда, конечно, не всякого возьмут, да и желающих– то устроиться, думаю, немного найдется. – Она испытующе глянула на собеседницу. – Ты… чертовщины всякой не боишься?

Соня фыркнула.

– Я в такую ерунду не верю.

– Зря, – философски изрекла Катя и подытожила: – Вот и хорошо. Завтра сходи в музей – он тут неподалеку, на нашей улице. Глядишь, тебя и примут – с университетским– то дипломом.

– А почему ты о чертовщине упомянула?

Катя махнула рукой.

– Это тебе музейщики лучше меня расскажут. Ты их порасспроси.

Глава 4

«Кто такой Хозяин?..»

На следующее утро Соня с трудом заставила себя встать и отключить надрывающийся сигнал будильника в своем сотовом. Спать хотелось ужасно – сказывалась разница во времени с Москвой в несколько часов – там сейчас всего пять утра. Но дрыхнуть некогда – может уплыть неплохая вакансия. Музей – место тихое, спокойное – как раз то, что нужно, чтобы немного прийти в себя после сумасшедшего жизненного ритма столицы.

Катя, увидев выходящую из комнаты жиличку, встретила ее широкой улыбкой.

– Уже проснулась? А я тебя будить собиралась, а то мне на работу пора. Держи ключ от квартиры – будет твой. У меня еще есть. Ну что, в музей сегодня собираешься?

Соня кивнула:

– А как туда добраться?

– Очень просто: дойдешь до конца улицы и увидишь его. Он там особняком стоит, у моста над речкой.

И действительно, музей Соня нашла без труда – двухэтажное кирпичное здание красного цвета с белой отделкой. Издалека оно смотрелось нарядно, но вблизи бросались в глаза выщербленные от времени кирпичи, там и тут портили вид большие проплешины облупившейся краски. Зато на фасаде висела табличка, гордо гласящая, что это здание является архитектурно– историческим памятником и охраняется государством. Над входными дверями было написано: «Уключинский городской краеведческий музей».

Войдя в вестибюль, Соня огляделась. Справа находился гардероб с рядами пустых вешалок и окошко кассы, похожее на бойницу, слева начиналась анфилада комнат, очевидно, служивших выставочными залами. На второй этаж вела красивая чугунная лестница.

Не успела Соня сделать и пару шагов, как дорогу ей тут же преградил невысокий крепкий мужичок в синем халате.

– Вы куда? Мы закрыты. Сегодня санитарный день. Там на двери расписание.

– Я к директору.

– Зачем?

– По делу.

– По какому? – не сдавал позиций настырный визави.

– А вы что, директор? – разозлилась Соня.

И тут со стороны лестницы раздался уже знакомый голос:

– Владимир Иванович, пропустите девушку. Я провожу ее к Алевтине Леонтьевне.

Мужичок отступил, открыв взору изумленной Сони вчерашнего водилу Сергея, спускающегося по чугунным ступеням, одетого в такой же синий халат. Вот это да! Мир тесен, но не настолько же! Впрочем, Соня всегда умела воспользоваться выпавшим шансом. С невозмутимым видом она подошла к неожиданному заступнику и зашагала вместе с ним вверх по лестнице.

– Я же говорил, что мы еще встретимся, – весело произнес он. – Правда, не думал, что так скоро. Ну, теперь– то вы скажете, как вас зовут?

– София Александровна.

– Красиво. Соня, значит, или Софья. Или предпочитаете Софа?

– Предпочитаю София Александровна, – поставила она его на место. – А как ваше отчество?

– Вам зачем?

– Вдруг мы станем сослуживцами? И что же мне тогда – звать вас Сергей?

– Конечно. Меня тут все так зовут, без отчества. Иногда по фамилии – Нестеров. Не зря говорят: будь проще – и люди к тебе потянутся. – Вот тут Сонечка не поняла, считать ли эти слова камнем в ее огород, но решила пропустить их мимо ушей. – Значит, вы пришли сюда на работу устраиваться? И кем?

– Кем возьмут. А вы тут чем занимаетесь?

– Я – штатный реставратор. Если точнее, «мастер на все руки». Тут ведь что реставрировать? Не рембрандтовскую же «Данаю». Так, всё подряд починяю и слежу за сохранностью экспонатов.

Они подошли к двери с табличкой «Директор Карнаухова Алевтина Леонтьевна».

– А хотите я вас подожду? – предложил Сергей.

– Зачем? – недоуменно спросила Соня, и только потом до нее дошло, что он шутит, намекая на вчерашние события. – Нет, спасибо, – улыбнулась она в ответ.

– Ну, ни пуха ни пера, – пожелал провожатый.

– К черту! – от души послала его Соня.

Узнав, что посетительница явилась в поисках работы, директор Карнаухова вскинула брови, чересчур тонко выщипанные для ее полного лица с двумя подбородками, и поинтересовалась, какое у Сони образование.

– У меня университетский диплом по специальности «политолог».

Теперь директорские брови совсем уехали под пышно начесанную рыжеватую челку, тщательно подведенные глаза с цепким взглядом удивленно распахнулись.

– И чем же политологи занимаются?

– Ну, они изучают действия политиков, анализируют события политической жизни… – начала популярно объяснять Соня.

Алевтина Леонтьевна тут же перебила ее, нетерпеливо махнув рукой:

– Ой, да у нас тут на каждой лавочке по пять пенсионеров сидит – и все они, выходит, политологи. Только мне не политолог, а экскурсовод нужен.

Соня, уже было настроившаяся на отказ, при последних словах ощутила проблеск надежды и вытащила из сумки свидетельство об окончании курсов по специальности "гид– сопровождающий". Корочка, купленная с рук, помогла ей в свое время устроиться в столичную турфирму.

Этот козырь произвел разительную перемену в директоре музея: она расплылась в улыбке:

– Совсем другое дело. С такой бумажкой я вас возьму – с кадрами тут, в глуши, беда. Приходите завтра: подпишем трудовой договор, ознакомитесь с должностной инструкцией. Беру вас с испытательным сроком три месяца. И еще: экскурсий у нас сейчас немного. Чтобы без дела не сидеть, будете помогать в других отделах.

Озвученная сумма оклада неприятно удивила своей мизерностью в сравнении с московской зарплатой. «Но все же лучше, чем ничего, да и работа эта – лишь временная», – утешила себя Соня.

Назавтра ее «прикрепили» к научному сотруднику выставочного зала Алексею Юрьевичу Кронцову. Высокий, худой, чуть сутулящийся, с густыми каштановыми волосами, уже чуть посеребренными на висках, «Шеф», как мысленно обозвала его Соня, сразу расположил ее к себе приветливым обращением и добрым приятным лицом с «гусиными лапками» морщинок, разбегающихся к вискам от бледно– голубых глаз.

Первым делом он устроил своей новой подчиненной краткую экскурсию по музею. На первом этаже располагалась экспозиция «Природа края». Вдоль одной стены с нарисованным на ней лесом, были выставлены чучела животных, из которых Соня узнала далеко не всех, мысленно отнеся неузнанных в разряд «каких– то выхухолей». И вообще, вся эта композиция напомнила ей Ноев ковчег: на нескольких квадратных метрах было собрано столько разных тварей, что даже страшно было представить, что бы случилось, сойдись они в настоящем лесу в одном месте в таком составе.

В экспозицию также входили палеонтологический, археологический и минералогический разделы: в стеклянных витринах лежали какие– то камни, а еще огрызки, кусочки и ошметки черт его знает, чего. Впрочем, Соня понимала, что ей придется разобраться в этом историческом мусоре, если она собирается работать здесь экскурсоводом. Что же касается второго этажа, он был полностью отдан под историю края, начинавшуюся еще с местных первобытных племен. Отдельный зал был отведен под экспонаты, рассказывающие об истории местного завода, вокруг которого, судя по всему, вращалась жизнь в этом забытом богом уголке.

Шеф гордо сообщил, что вся экспозиционно– выставочая площадь занимает триста квадратных метров, плюс еще у музея имеется небольшая пристройка, используемая в качестве фондохранилища, а также реставрационная мастерская. Соня, вместо того чтобы впечатлиться, лишь хмыкнула, вспомнив, что общая протяженность залов Эрмитажа, кажется, более двадцати километров. «Что ж, каков городишко, таков и музей», – подумала она.

Попутно Соня познакомилась и с остальными членами коллектива, ибо музей, как оказалось, в авральном режиме готовился к приезду в Уключинск губернатора области, а потому был объявлен дополнительный санитарный день, и все сотрудники сновали по обоим этажам, словно муравьи. Соня скептически отнеслась к идее посещения важным гостем столь захолустного учреждения культуры, но ее мнением по данному вопросу никто не поинтересовался.

Шеф, две научных сотрудницы, смотрительница и Соня занялись обновлением в экспозициях текстов аннотаций и этикеток – прошел слух, что у губернатора слабое зрение, а потому всё срочно перепечатывалось огромным шрифтом, годным разве что для букваря или верхних строчек таблицы окулиста.

Оставшаяся часть коллектива была брошена на решение других животрепещущих задач. Замдиректора по хозяйственной части – тот самый, дотошный Владимир Иванович – вместе с реставратором Сергеем и электриком срочно занавешивали огромным баннером фасад рядом со входом, чтобы скрыть облупившуюся штукатурку, и копошились внутри здания: закрашивали застарелые желтые разводы на потолке, что– то чинили, прибивали, завинчивали. А гардеробщица – она же по совместительству уборщица – до блеска натирала витрины с экспонатами и пылесосила чучела представителей местной фауны.

Новенькую коллеги приняли доброжелательно, тут же окрестили просто Соней и даже Сонечкой, ибо она была здесь самой молодой, с большим отрывом отставая в возрасте от остальных. Ей сунули в руки ножницы и посадили разрезать листы с напечатанными на них текстами аннотаций.

После она помогала менять в залах старые этикетки на свежие. Ей поручили зал на втором этаже, в котором были выставлены картины – на взгляд Сони, по большей части мазня. Наверное, местных художников. В основном те предпочитали изображать природу: горы, елки да березы, иногда разбавленные какой– нибудь снулой речкой или кривой избой.

Яркие краски были положены на полотна щедро, словно масло на бутерброд, и от них так и рябило в глазах. Презрение к законам перспективы и светотени роднило кое– какие из этих произведений с детскими рисунками. Но в зале висели и несколько старинных портретов очень даже неплохой работы, в тяжелых рамах, покрытых потускневшей позолотой. Один из них особенно понравился Соне.

На нем была изображена темноволосая женщина лет тридцати с аристократическим лицом, одетая в черное шелковое платье с декольте. Парадную прическу венчал черный резной гребень. Уши и шею украшал гарнитур из крупного черного жемчуга, а на плечи была небрежно накинута шаль. Картина была написана так, что под каким углом к ней ни становись, серые глаза дамы смотрели прямо на тебя.

Соня пару минут поразвлекалась, перемещаясь по залу и безрезультатно пытаясь ускользнуть от цепкого серого взгляда, а потом продолжила менять этикетки. Закончив, она направилась к выходу, но вдруг услышала за спиной еле слышный стон. Шею будто обдало холодным ветерком. Резко развернувшись, Соня обвела взглядом пустую комнату, а потом пожала плечами: наверное, почудилось.

В обеденный перерыв ее словарный запас полнился новым словом – «тормозок». Так местные, оказывается, называли захваченные из дома на работу харчи. Из них коллеги соорудили перекус в небольшой комнатушке, примыкающей к научно– экспозиционному отделу и называемой между собой «чайная». Пригласили за стол и Сонечку.