- -
- 100%
- +
– Так-так… – задумчиво произнес доктор, поковырялся в кишках, осматривая их через увеличительную линзу. – Вроде все в норме… Хорошая работа, господин профессор. Она превзошла наши ожидания. Когда начнется регенерация?
– Как только закончится действие наркоза, – ответил Майер. – Ваша сыворотка творит чудеса! С каждым разом процесс ускоряется…
Фогель отложил в сторону инструмент и нетерпеливо забарабанил пальцами по столу.
– Смотрите! – воскликнул Майер.
Эрих не поверил своим глазам: крыса зашевелила лапками и ее внутренности втянулись обратно, словно попав в водоворот; рана стремительно заживала.
– Вот это да! – воскликнул доктор и улыбнулся. – Малышка торопится воскреснуть!
– Это самец, дорогой Эрих, – поправил профессор. Его глаза сияли. – Но есть и самка. Я усовершенствовал больше дюжины тварей.
Крыса жалобно пискнула – доктор взял ее за хвост и опустил в один из террариумов, в которых находились другие подопытные грызуны. Она поднялась на задние лапки и как-то пристально посмотрела на ученого. Эриху даже показалось, что крыса искривила мордочку в легкой, но, несомненно, недоброй улыбке.
Доктор отвернулся, но ощущение, что крыса наблюдает за ним и ухмыляется – осталось: оно ползало по спине, словно слепые муравьи.
– Пойдемте ко мне, профессор, – предложил он. – У меня в комнате припрятан «Мартель». Пропустим по рюмашке хорошего французского коньяка. Вы не против?
– Не откажусь, Эрих, – согласился Майер. – И даже не по рюмашке. Мы это заслужили. А опыты отложим на завтра.
Профессор посмотрел на прыгающего в клетке и скалящего зубы шимпанзе:
– Успокойся, Клаус, за тебя я тоже не забуду. Всему свое время, приятель.
Ученые направились к выходу.
Шимпанзе Клаус смотрел то на удаляющихся людей, то на замерших крыс. От невинности во взглядах грызунов не осталось и следа. Ее сменила злоба и неприязнь.
* * *Карцер располагался на втором уровне базы и напоминал большой поломанный холодильник.
Ганс Вайгель сидел здесь уже пятые сутки и понимал, что мысли скоро начнут путаться, и он потеряет счет времени. После взрыва в бункере карманные часы перестали идти, и их пришлось выбросить.
Было холодно и темно: температура не поднималась выше десяти градусов Цельсия, а свет пыльными полосами проникал только через щель между створками двери и вентиляционные отверстия.
Единственным предметом мебели в карцере были двухъярусные нары, а единственным развлечением – старый французский журнал с полуголыми девицами, который кто-то умудрился пронести и спрятать под тощим прелым матрасом.
Кормили арестанта плохо. Скудный паек выдавался один раз в день. И вскоре от этой пищи голова Ганса стала невероятно тяжелой и кружилась, точно он стоял над пропастью.
Вокруг копошились крысы, поблескивая в темноте глазками, будто маленькими фонариками. Их дерьмо невыносимо воняло. Грызуны постоянно пищали, точно что-то не могли поделить между собой, и этот писк становился похожим на хихиканье, словно смех демонов, преследовавший арестанта все эти дни.
«Ночь» в карцере наступала внезапно – молчаливый надсмотрщик выключал освещение и уходил в дежурное помещение, насвистывая незатейливую мелодию. Крысы подозрительно затихали, лишь изредка попискивая. И Вайгель побаивался, что хитрые твари в темноте подкрадываются к нему, дабы отгрызть уши.
Первые две ночи, показавшиеся бесконечно долгими, Ганс почти не спал. А «утром» смыкал глаза и ждал хотя бы минутного забвения во сне, но получалась лишь лихорадочная дрема, полная кошмаров. Когда вскакивал, жадно хватая ртом воздух, то не мог ничего вспомнить – только то, что мерещились какие-то клыкастые морды с желтыми глазами и крысы, готовые вцепиться ему в горло… кругом одни крысы… много крыс… казалось, они забирались даже в глотку, вызывая омерзительное удушье.
Но этой ночью, изнемогая от усталости, Ганс уснул. И вместе с ним уснули страх и голод.
* * *На следующее «утро» Вайгель проснулся от странной тишины.
Шестеренки мозга крутились медленнее, чем обычно, но Ганс отчетливо осознал: что-то изменилось в существующем порядке вещей. Какое-то седьмое чувство подсказывало: что-то не так – совсем не так.
Ганс встал и осмотрелся по сторонам: ни писка, ни копошащихся серых теней.
Крыс не было.
Ни одной.
Освещение работало.
Он подошел к двери и прислушался.
Ни звука.
«Интересно, который сейчас час? – подумал он. – Когда пожрать-то принесут?»
Мысль о еде инстинктивно разбавила слюной сухость в горле.
– Э-эй! – крикнул Ганс что было силы через дверную щель. – Крюгер! Где ты, мать твою, подевался?! Когда кормить будешь? – и прислушался к гаснущему гулкому эху.
Тишина.
На лице Ганса отразилась беспомощность.
– Э-эй! – попытался еще раз докричаться до вечно хмурого соглядатая и уже собирался отойти от двери, как услышал какой-то странный нарастающий шум.
Что-то приближалось.
Что-то очень быстро приближалось.
Словно какая-то тысяченожка стремилась попасть домой до захода солнца.
Дверь дрогнула. В щель просунулась усатая крысиная морда, обнюхивая и оценивая обстановку. Когда ее маленькие глазки уставились на Ганса, тот ударил ногой по двери, и крыса лопнула, словно сырое яйцо: мозги и внутренности выдавились наружу, как клубничный джем из тюбика. Вайгель удивился живучести твари – та успела истошно завизжать, прежде чем сдохла и застряла в дверных створках, словно кусочек мяса между зубами.
И что самое удивительное: раздавленная крыса продолжала трепыхаться!
Ганс брезгливо поморщился и отошел от двери на два шага назад.
Снаружи что-то ожило и зашевелилось. Дверь задрожала в конвульсиях от бесчисленных ударов. Казалось, будто десятки теннисистов отрабатывают подачу мяча. Створка отошла, и в карцер, огибая ноги Ганса, хлынул поток крыс.
Вайгель отступил еще на шаг, поскользнулся на чем-то мягком и упал. Под локтем что-то хрустнуло, завизжало и отскочило в сторону. Перед глазами суетливо скользили серые расплывчатые тени, накладываясь друг на друга и заполняя пространство с невиданной быстротой. Он вскочил, смахнул с себя двух вцепившихся в одежду крыс и с обезьяньей ловкостью запрыгнул на самый верх двухъярусных нар.
Он думал, что повидал в жизни все, но ничего подобного и представить не мог.
«Господи! – кричал его рассудок. – В чем я провинился перед тобой? – Сердце стучало так, что становилось трудно дышать. – Сколько их? Сотни? Тысяча? О Боже!»
Ганс смотрел на парад обезумевших крыс и плакал…
А потом засмеялся – нет! – захохотал.
Громко и безудержно. Как полоумный кретин.
* * *Франц Крюгер отщипнул кусочек хлеба, макнул в жирную свиную тушенку и положил под стол.
Из-под скамьи вылезла большая крыса с пышными усами и жадно набросилась на угощение.
– Кушай, Сталин, кушай, – одобрительно сказал надзиратель, любуясь, на шевелящиеся усы своего питомца, которого он из-за этих самых усов и прозвал партийным именем русского Вождя. – Кто еще кроме дядюшки Франца даст тебе такое лакомство? А? Никто мой друг. Никто. Ха-ха! Какой же ты ненажорливый сукин сын! Что, еще хочешь? Держи!
Крыса на лету схватила добавку и продолжила трапезу.
– Ловкач, – ухмыльнулся Франц, – так ты у меня всю тушенку выманишь. Твои друзья на складе уже две дюжины сапог сожрали и три ящика мыла, а вот ты, друг мой, свининкой балуешься. Чего смотришь? Я не ругаюсь. Кушай, кушай.
Малообщительный от природы Крюгер вел весьма замкнутый образ жизни и почти не отлучался из пятого сектора второго уровня, в котором находился карцер и вещевой склад. Он редко появлялся на других уровнях базы и не любил гостей. Комендант лично назначил его охранять этот сектор и, по просьбе Франца, не присылал никого на смену, зная его нетерпимый к людям характер и непогрешимую ответственность в работе. Крюгер принадлежал к той породе людей, на которых можно положиться: молчалив, педантичен и безжалостен – то, что и требовалось от надзирателя.
Крюгер облысел еще в двадцать пять лет. Невзрачный лысый парень девушкам не нравился, и потому Франц озлобился на весь мир. А теперь, когда стукнуло сорок восемь, он и сам походил на своего грызуна-любимца. Низкорослый, тучный, с большим толстым носом на хитрой физиономии и вкрадчивым взглядом всегда полузакрытых глаз, за которыми скрывались все мысли, надзиратель вызывал доверие лишь у коменданта и прирученной им крысы. Остальные считали его пройдохой и лицемером. Каковым, в сущности, он и являлся.
– К нам опять подсунули очередного недоумка, – продолжал Франц монолог с крысой. – Я-то уж позабочусь, чтобы сбить с него спесь. – Крюгер подбросил Сталину сухарь. – Господин штандартенфюрер лично просил вправить новенькому мозги. Сегодня на всю ночь свет оставил – пусть помучается.
Крыса похрустывала сухим хлебом и внимательно поглядывала на кормильца умными глазками. Надзирателю казалось, что она слушает его, и это доставляло ему удовольствие.
– Ничего, скоро и из его башки вся дурь выйдет! – В животе у Франца что-то забурлило, и он протяжно и громко выпустил газы. – Фу-ты черт! Проклятая фасоль! У меня от нее просто революция в животе… Не бойся, Сталин, это не отравляющие газы.
Но крыса видимо считала иначе: ей не понравился вонючий мотив звучащего зада кормильца. Она не доела сухарь и, принюхиваясь, подняла мордочку.
– Да, мой друг, – согласился надзиратель, поморщившись от собственной «газовой атаки». – Это неприятно, но держать газы в себе очень вредно для здоровья. Вот Германия, к примеру, что сделала? У нас было достаточно иприта и прочего ядовитого дерьма, чтобы залить им всю Россию! А что сделали мы? Кого боялись? Пожирателей пудингов или этих долбаных янки, воюющих только ради какой-нибудь выгоды?.. Чего ждали? Профукали момент и проиграли войну! Проиграли из-за кучки трусливых идиотов! Это правда – голая, жестокая, дружище. Эти трусливые америкашки и воевать-то не умеют как настоящие мужики. Все норовят исподтишка, сзади пристроиться… Если б не русский «Иван» – вот бы где у нас сидели! – Франц сжал мясистый кулак.
Крыса пристально смотрела на человека.
– А в Дрездене что натворили? Жуть! Не пожалели ни стариков, ни детей, проклятые убийцы! Немецкий народ им на колени не поставить! Мы не сдрейфим! Никогда! Ведь не зря же нас тут всех держат? Мы еще подсыплем им перцу в рождественскую индейку и гребаные пудинги! – Франц хлопнул ладонью по столу. – Ты чего не ешь, приятель?
Крыса повела себя как-то странно: засуетилась, покрутилась вокруг стола и выскользнула за дверь.
– Ты куда, Сталин?! – крикнул ей вдогонку Крюгер и подумал: «Наверное, «по-большому» приспичило. Ну и правильно, в дежурке гадить запрещено. До чего же умная бестия! Не зря тушенкой пузо набивает».
Надзиратель подошел к двери и выглянул в коридор.
Сталин куда-то убежал. Исчез.
«Как его позвать? Кис-кис? Звучит бредово и на редкость глупо. Как вообще можно позвать крысу?.. – Франц не нашел ответ на этот вопрос, в расстроенных чувствах захлопнул дверь, улегся на койку. – Нужно поспать. Второй час ночи, а я все еще на ногах. А Сталин вернется, обязательно вернется. Ему со мной хорошо и сытно…»
…Но этой ночью его усатый любимец не вернулся.
Когда Крюгер проснулся, то почувствовал неприятную тяжесть на груди и чье-то зловонное дыхание.
– Сталин, где тебя носило, приятель? От тебя жутко воня… – в полудреме пробормотал Франц, открыл глаза и запнулся на полуслове, когда увидел ЧТО сидит на его груди.
Больше надзиратель не успел сказать ни слова – острые клыки красноглазой твари сомкнулись на его шее, разорвали в клочья и превратили в булькающее кровавое месиво.
* * *Ганс дрожал всем телом. Не от страха – от отчаяния.
Почему крысы затихли? Почему они здесь? Их так много… Чего ждут? Где этот чертов молчаливый ублюдок Франц?
Желудок напомнил о себе, противно заурчав.
Нужно как-то выбираться отсюда… звать на помощь… или хотя бы избавиться от мерзких тварей. Чего они могут бояться?..
Вайгель напряг память и его осенило: «Точно! Нужен огонь! Как же я раньше об этом не догадался!»
Ганс судорожно сунул руку в карман и нащупал небольшой металлический цилиндр «IMCO». Курить он бросил полгода назад, а зажигалка просто провалилась через дырявый карман под подкладку форменной куртки. При осмотре ленивый надзиратель лишь вывернул карманы, не заметив дырки, хорошенько тряхнул одежду и брезгливо отдал арестованному. Куртка была в пятнах неприятного вида – это и спасло зажигалку от реквизиции. Зато губную гармонику «Хонер» жадный Франц очень долго разглядывал и крутил в руках, перебирая в голове причины, чтобы не возвращать обратно владельцу.
«Зачем ему эта вещь? – недоумевал Вайгель. Неужели будет развлекать свою жирную крысу?»
О дружбе надсмотрщика с хвостатым Сталиным знали все, и по базе ходило с десяток анекдотов самых разных трактовок, порой очень обидных. Но открыто надсмехаться над ним никто не рисковал: видимо, опасаясь мести – в том случае, если окажется клиентом его «заведения».
«Хоть бы бензин не выветрился!.. Нет, не должен». – Ноздри Ганса раздувались, будто ноздри коня, почуявшего запах голодного волка. Губы были поджаты. Пальцы разорвали карман и извлекли зажигалку. Большой палец откинул крышку и крутанул колесико.
Чирк!
Искры разлетелись в стороны.
Внизу закопошились крысы.
Чирк!
То же.
– Проклятье! – взволнованно воскликнул Ганс. – Ну, давай же! Давай!
Чирк! Чирк! Чирк!
Без результата.
«Может, фитиль высох? Нужно хорошенько встряхнуть».
Ганс сглотнул липкую слюну, потряс зажигалку. Его охватило отчаяние. Мысленно перекрестившись, снова крутанул черное колесико.
Чирк! Чирк!
Огонек заплясал на фитиле зажигалки, осветив потолок, стены и прижавшихся к полу крыс.
Ганс облегченно выдохнул.
«Так. Теперь нужно сделать факел».
Он разулся, выдернул две дощечки из настила нар, разорвал полусгнившую ткань матраса и набил ватой шерстяные носки. Скрутив жгуты из шнурков кальсон, Ганс прочно стянул ими носки вокруг рукояток факелов.
«Готово!» – обрадовался он и посмотрел вниз.
Крысы обеспокоено зашевелились, предвкушая что-то нехорошее.
Вайгель побоялся спускаться в копошащееся скопление грызунов. Поджег оба факела и один бросил вниз. Помещение заполнил смрадный и удушливый запах паленой шерсти и ваты. Крысы волной откатились к стенам, приникли и смотрели на Ганса, словно спрашивая: «Ты куда собрался, приятель? Сидел бы с нами и не дергался! Оно тебе надо?»
Но Ганс не разделял крысиного мнения – слез с нар и, опасливо озираясь на притаившихся крыс, подошел к двери. Из коридора, освещенного одинокой лампочкой, через дверную щель пробивался луч света, наполненный пылью.
Что-то шустро прошмыгнуло.
Что-то размером с таксу.
Ганс замер, озадачился: «Откуда взялась собака?.. Или все-таки крыса?.. Такого размера?.. Нет. Звук намного громче, чем могла бы создать эта тварь».
Он просунул кисть руки между створок, схватил цепь, скованную замком, и громко потряс.
– Э-э-эй! Франц! Грязная свинья! – заорал Вайгель. – Где ты, кусок дерьма! Тащи сюда свою жирную задницу, пока я тебе ее не оторвал!
Холодный, сырой воздух ударил в нос и горло.
Ганс затих.
Рядом послышалось чье-то глубокое дыхание.
Показалось?
Звук повторился. Уже ближе.
Нет, это было не дыхание. Нюхали дверь. А затем – затихло.
– Эй, кто здесь?.. – слабым голосом окликнул он неизвестно кого или что.
Снаружи не донеслось ни звука. Затухающий факел и тишина усугубили впечатление.
Неужели померещилось?
Ноги вросли в пол.
Тело дрожало.
Ганс стоял, вцепившись пальцами в цепь, и ждал, когда дыхание повторится.
В следующую секунду в руку вонзились острые клыки – хрустнули сломанные суставы пальцев, брызнула кровь. Ганс взвыл от боли и ткнул факелом в лохматую морду существа с красными глазами, отдернув руку.
За дверью раздался пронзительный визг и звук бегущих по тоннелю лап.
Рука представляла жалкое зрелище: два пальца тварь успела отхватить до основания, а остальные сильно кровоточили, беспомощно свисая на разорванной коже.
– Мать твою! О Боже! – Ганс осматривал свою искалеченную руку. Он никогда не чувствовал себя таким несчастным. И неожиданная боль сковала на миг все тело. – Что за… Господи!.. Моя рука…
Факел догорел и зачадил.
Ганс будто очнулся, расторопно отступил назад и обернулся.
И тут его сердце едва не остановилось.
Крысы молча смотрели на кровоточащую руку и медленно надвигались. Вайгель отчетливо прочитал в их злобных светящихся глазках свой смертный приговор.
Карцер был полон резкого, удушливого животного запаха.
Кровь капала на пол, и человеку показалось, что некоторые крысы жадно облизывались.
Огонь факела лежащего возле нар задрожал, вот-вот готовый угаснуть.
Ганс бросил в крыс тлеющую рукоятку факела, отступил назад и судорожно вжался спиной в дверь.
Крысы приближались, быстро сокращая расстояние.
Их дыхание смердело смертью.
Ганс заслонил лицо руками, чтобы не видеть своих убийц.
«Господи! Мне все это снится! Этого не может происходить со мной! Это сон! Сумасшедший сон! Меня нет здесь! Наверняка, мне вкололи что-нибудь, и я вижу галлюцинацию одурманенного каким-нибудь лекарством мозга… Я в лазарете! Я сплю! Должна же зайти медсестра Хельга и разбудить меня?! Должна же?..»
Крысы набросились на Ганса одновременно и опутали его словно липкие нити паутины. Острые зубы, как бритвы, разрезали тело несчастного узника.
Из карцера долго раздавался оглушительный, душераздирающий крик.
* * *Едва ученые подошли к питомнику – остолбенели.
Во входной двери зияла огромная рваная дыра, точно выгрызенная острыми зубами.
Прошли внутрь помещения.
Там не осталось ничего, что хотя бы отдаленно напоминало царивший когда-то порядок.
Профессор Майер и доктор Фогель медленно продвигались среди хаоса и не верили глазам. Под ногами лопались стеклянные осколки. Половина террариумов лежали разбитыми на полу, в других – высохшие бурые пятна и какая-то слизь; перевернутые стулья и экспериментальный стол были словно изрублены топором.
В полном молчании они подошли к клетке, где должен был находиться шимпанзе Клаус – любимец профессора, всегда весело выплясывавший при его появлении.
Майер глухо застонал, словно зубы заболели.
В клетке лежала бесформенная масса всклоченной шерсти, слипшейся от крови, вывернутого мяса и торчащих обломков костей. Вокруг – многочисленные следы крысиных лап, размазанные в засохшем кровавом месиве.
– И это все, что осталось от Клауса… – хмуро констатировал Майер, осматривая останки своего любимца. – Поверить не могу. Неужели крысы способны на подобное? Они ведь крохотные… совсем…
– Клаус был неплохим парнем, – проявил сочувствие Фогель. – Но насчет крохотных крыс вы заблуждаетесь. Посмотрите на отпечатки лап. У моего дога были и то поменьше.
– Бедный, бедный Клаус, – растянуто произнес Майер. – Вспомните только, как он танцевал… Но как крысы могли дорасти до таких размеров за одну ночь? Это биологически невозможно.
– Я бы не был так уверен в этом. Вы забываете, что крысы участвовали в нашем эксперименте и подверглись воздействию сыворотки.
– Да, но тогда это значит, что процесс трансформации пошел ненормально… снова эта проклятая мутация…
– Мы рано обрадовались, профессор…
Майер сглотнул слюну. Ему захотелось плюнуть на все и бежать… бежать без оглядки… бежать подальше от всего этого кошмара… от этой клетки… от растерзанного Клауса… от всей этой крови… подальше от спятивших крыс… К горлу подступила тошнота.
– Нужно сворачивать проект, Эрих. – Майер осматривал разгромленное помещение. – И чем быстрее мы это сделаем, тем лучше. Исследования вышли из-под контроля.
Фогель смотрел куда-то в сторону. Замер. Глаза сузились.
– Эрих…
Доктор приложил палец к губам:
– Тихо… Слышите? – и указал на дренажную решетку. – Там что-то есть.
Ученые приблизились к решетке. Остановились. Прислушались.
Из дренажа раздавался тихий шорох и царапанье.
Эрих склонился над решеткой и протянул руку.
– Осторожно, Эрих, – обеспокоено сказал Майер. – Вдруг там одна из этих тварей? Это опасно.
– Куда подевался ваш неизменный оптимизм, профессор? – Фогель поднял решетку и достал из сточной ямы небольшую белую крысу, держа ее пальцами за хвост. – Видите кольцо на лапке? Эта особь не мутировала как остальные, хотя и поучаствовала в опытах.
Крыса жалобно пискнула.
– Что вы собираетесь с ней делать?
– Проведу исследования. – Фогель подошел к стеллажу, взял с полки металлический контейнер и положил в него крысу. – Думаю, эта малышка поможет нам создать вакцину против мутации.
Профессор недоверчиво смотрел на контейнер.
– Крысу нужно уничтожить, – предложил он. – Прямо сейчас… Пока не поздно.
– Нет, – отрезал Фогель. – Возможно, это наш единственный шанс исправить то, что произошло. А сейчас нам лучше убираться отсюда и как можно скорей. Крыс пока нет, но они не замедлят сюда вернуться – питомник когда-то был их домом. Доложите Штольцу о происшествии, он сможет организовать поисковую команду для уничтожения сбежавших крыс, пока они не успели размножиться.
– Да, Эрих, здесь действительно опасно, – согласился Майер и поспешил за доктором к двери, озираясь по сторонам.
Когда ученые вышли, растерзанный труп обезьяны едва заметно вздрогнул…
* * *Трое эсэсовцев подошли к карцеру. Ржавый контейнер напоминал огромный металлический гроб, примостившийся в притоптанной пыли тоннеля.
– Тьфу ты! Воняет-то как! – поморщился эсэсовец с огнеметом на спине. – Запах, как в свинарнике. Грязнуля Франц здесь сто лет не убирал, наверно. Старый лентяй!
– Да, – согласился с ним другой солдат. – Он всегда был неравнодушен к крысиному дерьму. Наверное, и сам ходил сюда по нужде вместе со своим усатым другом.
– Плохое место. Плохие запахи, – философски пробормотал третий эсэсовец.
Первые два солдата дружно рассмеялись.
– Я когда увидел, что осталось от Франца, так сам чуть в штаны не наложил, – брезгливо скривил рот один из них. – Ну и гадость! Неужели это сделали крысы? До сих пор не могу поверить!
– Не просто крысы, Краузэ… А гигантские, кровожадные крысы! – стараясь придать значение своим словам, сказал огнеметчик. – Слышал, что говорил господин штандартенфюрер? Ничему удивляться не надо! Просто уничтожать и все.
Солдаты подошли к двери. Один из них заглянул внутрь контейнера.
– Хорьх, подсвети-ка сюда, – попросил он рыжеволосого здоровяка с огнеметом. – Ни черта не вижу… но здесь, кажется, что-то есть.
Хорьх достал из кармана фонарик и тоже прильнул к дверной щели.
Пятно света медленно задвигалось по полу и стенам.
– О мой Бог! – словно простонал рыжеволосый Хорьх. – Курт, ты видишь то же, что и я? Их тут сотни. Глазам своим не верю!
Карцер просто кишел крысами. Они попискивали и старались удалиться в темноту.
Свет фонарика переместился дальше и застыл на лежащем человеке.
Остекленевшие глаза мертвеца смотрели прямо на них.
Человек лежал на животе, и, казалось, хотел доползти или хотя бы дотянуться до двери скрюченными пальцами вытянутой руки. На окровавленном лице (на том, что от него осталось) застыла страшная зубастая усмешка, которая из-за обгрызенных крысами губ казалась еще более зловещей.
Сверху на трупе сидели две крысы и жадно вырывали куски мяса из его шеи.
Курт стиснул зубы.
– Это Вайгель… Я знал его… Может, еще жив? – потусторонним голосом проговорил Хорьх, который и сам не верил в то, что сказал. – Давай откроем дверь… нужно же убедиться…
– С ума сошел? – прошипел Курт. – Включай свою адскую горелку и сожги здесь все к чертовой матери!
– Но…
– Ты не слышал приказ? – Рука Курта потянулась к кобуре.
– …нужно…
– В нашей группе я назначен старшим! – Пальцы расстегнули кобуру.
– …проверить…
– Выполняй приказ!
– …что он действительно мертв.
– Немедленно! – В живот Хорьха уперся ствол пистолета. Глаза Курта горели.
Хорьх спрятал в карман фонарь, поджег горелку и вставил трубу огнемета в дверную щель.
– Отойдите подальше, – проговорил он и, о чем-то подумав, добавил: – Прости, Ганс.
Краузэ передернул затвор автомата и отошел на пять шагов назад. Курт последовал за ним, держа на мушке Хорьха.
– Зажигай, черт возьми! Жги их!
В трубе огнемета что-то зашипело и затем громко ухнуло.
Хорьх резко отскочил в сторону.
Из дверной щели вихрем вырвались языки пламени.
Внутри карцера раздались душераздирающий визг крыс, от которого сердце уходило в пятки.
Из контейнера выскочила дюжина горящих тварей и бросилась в глубину тоннеля. Краузэ и Курт выстрелили им вслед, но промазали.