- -
- 100%
- +
Так продолжалось до тех пор, пока мальчик не подрос, научился ходить и говорить. Вместе с ним менялась и семья Алтарёвых. Пьянство, благодаря вернувшемуся к нормальной жизни Григорию, вскоре прекратилось, а Павлик стал относиться к “найдёнышу” как к брату.
Как-то по весне зашла мачеха тихо в дом и увидела, как Ева разговаривает с Серафимом. Ему тогда уже минуло два годика. Лучи весеннего солнца проникали в узкое окошко, яркими полосами ложились на лица мальчика, подчёркивая его недетскую задумчивость.
– Как ты думаешь, есть ли у кошки душа? – спрашивала девочка, поглаживая котёнка Мишку, недавно подобранного на улице.
– Есть! – неожиданно звонко ответил мальчик. – Только маленькая, кошачья. Поэтому её не хватает на всех, вот и мучается она.
Мальчик протянул руку к котёнку и стал его нежно гладить. Лицо его снова стало задумчивым. Акулина посмотрела на детей и испытала внутреннее волнение. Да, у этого мальчика ещё маленькая душа, но почему-то она так изменила их жизнь, что всё кажется невероятным. Однако, это так! В это мгновение женщина явственно ощутила, что стала другой. Она устало улыбнулась и громко сказала:
– А ну-ка бежите ко мне. Я принесла кое-что вкусное!
Из соседней комнаты выглянул Павлик. Ева первой бросилась к мачехе, а Серафим, заметно хромая, поковылял за ней. Скоро дети обступили Акулину и получили от неё по шоколадной конфетке.
Когда вечером пришёл Григорий, он был приятно удивлён, что его встречала вся семья вкупе, встречала так радостно и дружно, что он даже прослезился.
Прошли годы…
Заканчивалось лето. Пылающей зарёй светилось воскресное утро, и в доме нарастала ранняя суета. Ангелина споро готовила завтрак, Григорий носил воду на кухню, дети во дворе шаловливо брызгались возле кадки холодной воды. За летние месяцы Павлик вытянулся в долговязого, угловатого подростка, а Ева ещё с зимы округлилась и налилась сочным соком зреющей девушки. На этом фоне молодости и здоровья маленький, с подогнутой ногой и наметившейся сутулостью, Серафим смотрелся невзрачно. Только глаза да взрослая серьёзность красили подросшего найдёныша. Однако, мальчик не мог этого знать. Он стоял в сторонке, смотрел на брата и сестру и еле заметно улыбался. Душу его грело ощущение необычности сегодняшнего дня – они с Евой пойдут в церковь. А через несколько дней ждала школа.
Если бы кто-нибудь, знающих это семейство лет семь назад, когда дом напоминал притон пьянчуг, заглянул бы в него сейчас, то поразился! В самом доме дышало уютом и опрятностью. Внутренняя обшарпанность и протекающая крыша ушли в небытиё. А, главное, сама семейная атмосфера изменилась: за столом говорили на самые разные житейские темы, обсуждали планы на выходные дни и пили чай, а не вонючий самогон.
То, что Ева поведёт Серафима в церковь, не обсуждали, считая это прихотью своенравной девушки и данью её детским похождениям. В Бога в семье не верили и к религии относились нейтрально.
– Только не долго, – попросил Григорий Еву. – Не забывай, что мы сегодня идём собирать виноград. Ты его, кстати, любишь.
– Туда и назад, – обернулась девушка, придерживая за руку хромающего Серафима.
Откуда появилась идея сходить в церковь, в которую она уже давно не заглядывала, Ева и сама не знала. Может священник, которого они с Серафимом встретили, возвращаясь со школьного собрания первоклашек, подтолкнул к этой мысли. А, может, сам мальчик? Иногда он становился таким серьёзным, задумчивым, словно какая-то мысль крутилась у него в голове и не находила выхода. Лицо с печальным, умным взглядом, казалось Еве в такие минуты неземным, потусторонним. Такие вот странные ощущения появлялись у неё в отношении найдёныша. “Переживает за свою убогость и хромоту”, – с грустью думала девушка, которая возилась с ним больше всех.
Церковь встретила Серафима теми особыми запахами свечей, ладана и благовоний, которые отличают святые места от обыденных, бренных. На миг он замер на входе и даже растерялся. Но Ева уверенно повела мальчика к столику со свечами. Дальнейшее для мальчика проходило как во сне. Со свечкой в руках он испытывал заметное головокружение и даже покачивался. Лики святых расплывались, пряный воздух дурманил, и Серафиму казалось – ещё немного и он потеряет сознание. С трудом собрался и резко встряхнул головой. И тут его затуманенный взгляд встретился со строгими и внимательными глазами седого старца, изображённого на иконе, висящей почти в центре иконостаса. В голове мальчика проскочила вспышка, он покачнулся и… словно проснулся. Мысли стали ясными, тело обрело лёгкость, а души коснулось нечто радостное и возвышенное.
Серафим улыбнулся, глубоко с облегчением вздохнул и повернул прояснившийся взгляд к Еве:
– Как здесь радостно и легко дышится!
– Место-то святое, – назидательно ответила девушка, которая с любопытством оглядывалась по сторонам и не замечала состояния мальчика. – Некоторых даже исцеляет. Был здесь как-то случай…
Она вполголоса стал рассказывать местную бывальщину, но он её не слышал. Ему казалось, что всё его существо наполняется новыми ощущениями и чувствами, к которым он невольно прислушивался и пытался их понять.
Это первое посещение церкви осталось в памяти и душе Серафима навсегда. Оно изменило его и повлияло на всю дальнейшую жизнь. Будто крепкая незримая нить связала клона, как посланника ушедшего в века святого, с его божественными истоками. Что до сих пор было потенциальным, возможным – стало действительным.
Возвращался Серафим быстрой походкой, даже хромал не так заметно, чем удивил Еву:
– Похоже, и на тебя подействовало с пользой.
– Божий указующий перст, – загадочно ответил Серафим с лёгкой искоркой в глазах.
Понедельник начинался, как и водится с этим днём недели, тяжело – заболела Ева. Баловство с холодной водой не прошло даром: у девушки потекли сопли, поднялась температура, и насел кашель. Простуда прихватила так серьёзно, что Акулина не пошла на работу, вызвала “Скорую помощь” и принялась самостоятельно лечить больную липовым чаем. Павлик отправился в школу, Григорий на работу, а Серафим помогал мачехе: сидел возле Евы, подавал чай и менял компрессы. На мягкое урчание автомобиля никто не обратил внимание, как и на режущий скрип затормозивших покрышек.
Дверь резко открылась, и в неё ввалились два рослых типа, одетых в одинаковые, безупречного покроя красные костюмы и с тёмными очками на широких лицах.
– Где хозяин! – перекатывая челюстями жвачку, прогорланил первый (второй остался у двери).
Серафим в недоумении поднял голову, а Акулина выглянула из кухни.
– На работе…
Громила слегка замялся, даже терзать жвачку перестал. По низкому лбу проскочила морщинка. Затем он ещё интенсивнее заработал челюстями и прорычал, не раскрывая рта:
– Я так понимаю, ты его баба. Передай мужику, да и себе заруби где-нибудь, земля под вашими хибарами выкуплена, и скоро тут начнётся крутая стройка. Вам даётся пара дней, чтобы испариться и не мешать. Советую посуетиться и без выкрутасов. Шеф не любит лишних беспокойств и необоснованных проблем, так?
Нежданный гость криво ухмыльнулся и глянул на своего напарника. Тот в ответ осклабился и кивнул. Парни ещё с минуту постояли, брезгливо осматривая помещение. Перекинулись словами на непонятном жаргоне и, резко развернувшись, удалились, оставив приторный запах дезодоранта, с резким привкусом прогорклого мужского пота.
Акулина, широко открыв глаза, так и осталась немой в кухонном проёме, а Серафим не столько понял, сколько ощутил, что надвигается беда. Ева всхлипнула под его рукой.
Вечером, когда вернулись мужики, горячо обсуждали новость. Вспомнили, что в посёлке давно происходили странные вещи: весь район обгородили основательным забором из металлического жестяного шифера, появилась мощная строительная техника, многие дачники суетливо бегали, что-то увозили, о чём-то спорили.
Бывшие друзья-алкоголики, когда притон у Алтарёвых закрылся, разбежались по другим злачным местам, а с остальными дачниками они так и не сдружились. Вот и пропустили момент надвигающейся угрозы.
– Это же произвол! – возмущался Павлик. – Земля ведь законно принадлежит нам?
– Конечно, законно, – ответила за мужа Акулина, демонстрируя семье бумаги на дачную землю. – Надо идти в исполком, заявить в милицию.
Григорий хмурился, кряхтел. Сомневался он в возможности отстоять дом и землю.
– Похоже, тут замешаны серьёзные люди. Нам с ними тягаться бесполезно. Никто и ничто не поможет.
– Куда же мы пойдём, папа? – сморкаясь, воскликнула Ева. – Надвигается осень.
– Вот именно, – поддержала мачеха. – Надо бороться. Пусть хотя бы скомпенсируют нашу дачу.
– Вот насчёт компенсации ты правильно надумала, – приободрился глава семьи. – За это и будем бороться. Они не обеднеют, а нам подмога будет.
На том и порешили. На следующий день Акулина опять не вышла на работу, а отправилась в поход по государственным инстанциям. Проходила да вечера и вернулась уставшая, но удовлетворённая.
Ветер гонял по ухабистым дорожкам жёлтые листья. Находил дождь, и отовсюду веяло сыростью и унынием. Тем не менее, все были обрадованы итогами хождений поворотливой мачехи. Перестав пить, она обретала былую уверенность и напористость.
– Дудки им! – скрутила Акулина кукиш в сторону двери. – В юридическом отделе горисполкома мне сказали, что фирма, скупившая наш участок, должна скомпенсировать потерю по рыночной стоимости. А земля у нас, оказывается, дорогая, так как в черте города. И будут здесь строить отель на пять звёздочек. Вы понимаете, что это значит? – радостно блестели глаза у женщины.
– Ну, слава Богу… – выдохнул облегчённо Григорий. – Авось прорвёмся.
Все повеселели и с восторгом смотрели на мачеху. Сейчас она казалась волшебницей. Вот только Серафим был задумчив и серьёзен. Его не покидала необъяснимая тревога.
Прошли отведенных два дня…
Вокруг уже вовсю кипели подготовительные работы: сносились мощными бульдозерами дома, строения, фруктовые деревья; ровнялась земля под будущее строительство. Мусор вывозился громадными КРАЗами. Рёв моторов, гарь выхлопных газов, пыль забивали краски и звуки надвигающейся осени. Земля стонала и содрогалось от возмущения, но на её стенания никто не обращал внимания.
Решить вопрос с компенсацией никак не удавалось. Акулина даже не установила фирму – нового владельца посёлка. В исполкоме на неё смотрели как на ненормальную и просили прийти в следующий раз, поскольку земельный отдел завален более срочной работой! Разговоры с оставшимися обитателями посёлка, как правило, заканчивались проклятиями в адрес властей и новых богачей и никаких результатов не давали. Люди были разобщены, каждый спасался по-своему.
Ночь усталой тенью опустилась на то, что оставалось от строений и садов. Семья спала тревожным сном…
Сначала в нос ударил резкий запах бензина, а потом обдало жаром и стало трудно дышать. Серафим открыл глаза – комната наполнялась дымом, а за окном бушевало, гудело пламя! В доме уже слышались крики, плач и проклятия. Мальчик попытался встать, но что-то тяжёлое навалилось на него, подмяло под себя, и он потерял сознание…
Глава 2. Начало поисков
Асмодей очнулся оттого, что его трясли. Оказалось, он лежит на полу, а Кирилл пытается привести его в сознание.
– Роман Витальевич! Что с вами? – плачущим голосом вопрошал парень, дёргая наставника за пиджак.
Он выглядел напуганным и растерянным. Роман с трудом поднял тяжёлую голову, сел, а потом, кривясь от ноющей тяжести в груди, с помощью Кирилла встал на ноги. Оглянулся… За окном было темно, а в открытую форточку тянуло сыростью. Кровать Дарьи была пуста, как и детская кроватка. В сердце снова кольнуло, но уже слабее.
– Ты не видел Дарью?
Голос прозвучал в тишине гулко и показался не своим, чужим.
– Нет никого… Только Афанасий Никитович.
– Да… я помню.
Они с Кириллом обошли дом, убедились в его пустоте. Открытое окно в одной из комнат привлекло внимание. Он выглянул во двор и с тревогой подумал: “Неужели Дарья сбежала с младенцем? Надо её срочно разыскать! Впрочем, это же касается и Олега с акушеркой Зинаидой”. Эта мысль подстегнула и показалась единственно реальной из всех, что давили душу и сердце. Роман даже воспрянул духом и дальше действовал энергичнее.
Вдвоем они погрузили тело профессора в “Москвич” и поехали в город. Больница, морг, жена и дочь Афанасия Никитовича – всё это промелькнуло для Амодея как бесконечный кошмарный сон! Вера, узнав о скоропостижной смерти мужа, смертельно побледнела, обхватила голову руками и безутешно зарыдала:
– Я знала, что добром не кончится. Мне все эти тайны не понравились с самого начала! – гневно бросала слова в сторону Асмодея бедная женщина, гладя головку оцепеневшей дочери.
Роман стоял, виновато опустив глаза, и думал о том, как быстрее установить – что же произошло? Больше всего его угнетала причина смерти профессора: поражение током! Как у Антония. Но ведь всё происходило на глазах у Романа. Откуда взялось высокое напряжение? Может где-то в оборудовании пробило? И человек нечаянно дотронулся? Мысли, предположения, сомнения.
Когда всё немного улеглось, взялся за поиски. Акушерка Зинаида и ассистент Олег исчезли. Оба оказались одинокими, без родственников. На их прежних местах работы только пожимали плечами: люди уволены давно и об их дальнейшей судьбе не наслышаны. Поскольку Зинаиду рекомендовал Олег, сомнений быть не могло: они были в сговоре и, очевидно, выкрали второго младенца. А, может, его и не было вовсе? Может это фантазии профессора, находящегося в шаге от смерти? Но тогда почему двое ассистентов пропали бесследно, как будто их и не существовало?
Так же растворилась в небытие и Дарья. В деревне не появлялась, никто её давно не видел. Роман обошёл всё жилое, расположенное у леса, опросил многих. Мелькнуло что-то, когда обходил дачный посёлок, ближайший к лесу, но то была семья неблагополучная – отъявленные пропойцы. Так пояснила пожилая женщина, приехавшая на дачу в выходной день.
– Туда можете и не ходить, – безнадёжно кивнула она в сторону кривой калитки, из-за которой выглядывала крыша с пропавшим шифером. – Там одни пьянки и гулянки. Они и себя не помнят, не то что кого-то. Детей нарожали, а ладу дать некому! Да и кто к этим пьянчужкам заглянёт.
Справлялся в больницах, домах малютки, даже в морге поинтересовался. Просматривал газеты: а вдруг мелькнёт что-нибудь о женщине с ребёнком.
Наконец устал то поисков и почувствовал себя опустошённым.
К этому времени накопилось немало дел, связанных с деятельностью “Воскрешенцев”: офис был завален факсами, телеграммами. А он, отец Юлиан, в данный момент был неспособен руководить разветвлённой многочисленной организацией. Мечта, которая казалась близка к воплощению, ускользнула как иллюзия, как утренний летний туман после дождя. Начинать всё сначала не было сил ни моральных, ни физических – боли в сердце не проходили. В подсознании буром крутился вопрос: случайность или неумолимое провидение, что родившиеся клоны исчезли? Может, взялся он за такое, что есть табу, назначенное свыше? Смерти Антония и Афанасия Никитовича загадочны, не случайны, и, вероятно, не последние? Вот и он чувствует себя не важно.
Тяжёлые раздумья прервал стук в дверь. Пришёл Кирилл сообщить, что из города по срочному делу прибыла секретарь Нина Семёновна.
– Где она?
– За дверью.
– Зови.
В кабинет вошла слегка полноватая женщина средних лет с приятным, умным лицом. Роман усадил её за стол и приготовился внимательно слушать.
– Вас, отец Юлиан, давно и настойчиво хочет видеть некий чудаковатый старец. Я, зная вашу занятость и соблюдая наказ ни чем посторонним не отвлекать, долго отсылала его. Но сегодня дед убедил меня…
– Убедил? Чем?
– Об этом он расскажет сам. Заранее прошу прощения за самодеятельность, но мне показалось…
– То есть старик тут. Занимательно… Давай его сюда.
Нина Семёновна степенно поднялась и направилась к двери. Вскоре в помещение вошёл старец вида странствующего богомольца. На нём болтался заношенный брезентовый плащ с капюшоном, в руках котомка и кривая палка. Но, главное, лицо – обрамлённое пышной седой бородой и отмеченное пронзительными как стрелы, строгими глазами.
– Бог в помощь, сердечный, – поклонился старик крестясь.
– И вам, незнакомец, божью милость. Прошу усаживаться.
Дед, не торопясь, основательно уселся на стул, положил котомку с палкой у ног, ещё раз перекрестился и начал:
– Прозывают меня Иона-странник. В молодости был священником, потом постригся в монахи. Долго искал в послушании и молитвах свою правду, да не получилось. Бросил келью монастырскую и ушёл в отшельники, в степь. И тут душа не нашла покоя. После чего стал странствовать по свету, с людьми разными общаться, да к жизни нашей пристальнее приглядываться. Много походил, много повидал, состарился. Вот и помирать вскорости…
Асмодей слушал деда и пока не мог понять, к чему он клонит.
– С разными верами столкнулся: христианскими, мусульманскими, сатанинскими и иными… – продолжал Иона. – И про твоё учение наслышан.
Роман даже встрепенулся: интересно стало, что этот старец думает о его творении.
– Называется оно у тебя броско – Воскрешение. Поначалу я думал, что воскрешать ты собираешься нечто духовное, ушедшее в века, может даже языческое. Но подумал как-то, не души ли ты хочешь вернуть давно умершие? А?
Старик хитро сощурился и пристально глянул на Романа как отца Юлиана, основателя и руководителя некоей веры. Тот пожал плечами и не стал отвечать. Дед удовлетворённо кивнул, важно погладил бороду и продолжил:
– Похоже так. Значит, попал я в точку. Не стал бы я к тебе набиваться, ежели б не сон и старость моя: завтра помру.
Роман вскинул глаза и с недоверием поджал губы.
– Помру, помру… А во сне явился мне сам Христос! Да-да! – среагировал на изумление слушателя рассказчик. – Предстал он во всём белом, с лицом строгим, даже сердитым. Говорит мне Спаситель, что, мол, много выпало испытаний на твою долю, грешен ты, непокорством своим и упрямством. Через сорок дней после сего дня помрёшь. Дабы не в ад мученический, а в рай праведнический тебе попасть, исполни на Землю волю мою. Что ж за воля, Господь наш?! Восклицаю я. – Неугодное Богу дело должно сотвориться на грешнице Земле. Некто раньше срока сатану хочет возродить в двойном обличье. Потому много горя на людей снизойдёт. Ты найди того нечестивца и упреди его в опасном святотатстве. Сказавши слова эти, вознёсся на небо Господь, а я проснулся в степи, под яблонькой цветущей. Долго ломал голову над сном вещим, многих виденных и слышанных безумцев перебрал в уме… На тебе, сердешный, остановился. Может я и прогадал в чём. Думаю, сходить ещё к одним нехристям, да только могу не успеть… Завтра сорок дён кончаются. Так угадал я аль нет? – подался Иона вперёд и вопросительно заглянул в глаза Роману.
Замялся отец Юлиан… Голову заломило от услышанного. Он невольно сопоставлял то, что говорил этот дед, пришедший казалось из глубины веков, когда многие скитались по свету в поисках своей правды, с тем, что случилось. Странная гибель людей, не менее загадочное исчезновение клонов вполне могли иметь ту сатанинскую подоплёку, о которой рассказал старец. Неужели провидение подкинуло Антонию частицы не святого человека, а порочного, связанного с самим Сатаной? Нет! Такого не может быть. Антоний был человеком надёжным, прошёл хорошую подготовку и проверку на честность и порядочность. А сообщения в прессе о ночном проникновении в собор к святым мощам? От мыслей, которые проносились ураганом, голова наполнилась жаром.
– Молчишь, переживаешь? Знать, верно всё, – выпрямился Иона с печалью в глазах. – Думай теперь, соображай, но дело своё сатанинское – брось!
– Сны… это хорошо. В одном вы правы: подумать есть над чем.
– Вот и ладненько, – посветлел старик, взял свою котомку, опёрся на палку и поднялся. – Пойду я. Теперь и помирать легче будет… ежели не обманешь. Тогда уж точно – гореть мне в аду. Ты уж не подведи, сердечный. – Просил Иона, откланиваясь на прощанье.
Старик ушёл, а Роман долго сидел в оцепенении. Перед тем как уехать, заглядывала Нина Семёновна. Оставила какие-то бумаги, консультировалась… Он механически что-то подписывал, отвечал, советовал и размышлял…
Роман задумавшись шёл по знакомой лесной тропе. Лес как всегда успокаивал, направлял мысли в нужное русло. Всё больше приходил к выводу, что поиск клонов должен стать для него главной целью дальнейшей жизни! Все благие намерения, которые вынашивал до сих пор, меркнут на фоне того, что может произойти, если пророческий сон старца Ионы оправдается в русле воскрешения двуликого сатаны.
Как же найти клонов?… Очевидно, нужно начать с того, что собраться с мыслями и успокоиться, приготовиться к долгому ожиданию. Когда ребёнок-клон подрастёт, он себя проявит обязательно. Поиск предвидится серьёзным, требующим соответствующего отношения, поскольку джина, выпущенного из бутылки, нужно обязательно найти!
От принятого решения Роман почувствовал лёгкость. В голове прояснялось, мысли выстроились в логический, целенаправленный ряд. Поднял глаза вверх: за кронами сосен виднелась манящая небесная лазурь. От её глубинной, несокрушимой вечности на душе стало умиротворённее. Он облегчённо вздохнул, повёл плечами, будто стряхивая с себя груз нахлынувших забот, и заторопился в дом.
Глава 3. На пороге.
Серафим стоял возле окна коридора чётвёртого, последнего, этажа учебного здания детского дома, и задумчиво смотрел на прилегающую к забору дорогу. По ней сновали люди, иногда проскакивали автомобили, а на обочине зеленели нежными листочками акации и кусты сирени. В этом здании он проучился последние десять лет. Впереди ожидались выпускные экзамены, а затем новая, самостоятельная жизнь! Всё это, как и поющая, утопающая в цветах, весна, вселяло новые надежды, отгоняло смутные тревоги.
В свои юношеские годы Серафим выглядел ещё более сутулым, чем в детстве. Левое плечо заметно возвышалось над правым, а левая нога словно укоротилась со временем, отчего он сильно хромал. Вот и сейчас, парень стоял практически на одной, правой, ноге. Такое расслабленное состояние позволял себе, когда оставался один. Его лицо отличалось внимательным, ушедшим в себя взглядом светлых глаз, нос был подчёркнуто прямым, слегка заострённым на конце. В поджатых губах затаилась решительность и воля. Ещё выделялись руки – от их тонких пальцев веяло музыкальностью, или некоей гипнотической силой, а может… нежностью.
На пороге нового этапа своей жизни, Серафим Алтарёв невольно перелистывал страницы прожитых лет…
Командир взвода, пожарник с солидным “горелым” стажем, долго удивлялся, как смог выжить в огне этот неказистый мальчонка.
– Родился ты парень в рубашке, – говорил он Серафиму, когда его уже вытащили из-под обвалившегося потолка дома и положили на носилки. – Если б не этот глиняный потолок, сгорел бы ты родимый, как и остальные… Впрочем, – поправил каску пожарник, – остаётся поражаться, как не задохнулся от дыма? Короче, везучий ты, хлопче.
С такими напутствиями мальчика отправили в больницу, а оттуда, после лечения, в детский дом, так как вся семья Алтарёвых погибла. О причинах пожара специальное следствие не проводили, списали несчастье на замыкание в проводке.
Жизнь в детском доме для неординарного мальчика сложилась не просто. С малых лет Серафим выделялся из массы воспитанников не только сутулостью и хромотой, но и своим не всегда объяснимым поведением. Первое время он особенно тяжело переживал смерть Евы. Девочка была для него больше, чем сестра. В какой-то степени она заменяла мать. Именно последнее особенно мучило детское сердце. Произошедшая трагедия сделала его замкнутым, неоправданно молчаливым, что усложняло отношения с ребятами и взрослыми. Ему и кличку дали Горбыль, в которую вложили всё: и физический изъян, и отчуждённость от остальных – одним словом, горбатый бобыль.
Первые годы его часто били. Новичков, тем более скромных и непонятных, в таких местах не жалуют. В детских домах у воспитанников складывается свой особый мир, в который не всегда проникают учителя и воспитатели. В этом мире действуют свои законы и правила, которые не принято нарушать. Если кто-то пытался фискалить, жаловаться и, не дай бог, самому директору, то в лучшем случае становился изгоем, с которым никто не “водился”, а в худшем – обижали ещё больше.
Горбыль отличался тем, что стойко переносил издевательства и более того… жалел своих мучителей. Одним из первых, с кем пришлось столкнуться новичку, был Витька Последыш, закоренелый второгодник, “атаман” спальной палаты, в которой вмещались мальчики из двух классов.
Когда вечером перед сном, после ухода дежурного воспитателя, дети оставались одни, власть переходила в руки “атамана”. Витька любил показать своё превосходство над меньшими. При этом он проявлял разнообразие и даже изобретательность. В этот раз ему захотелось поиграть в живую пепельницу. На эту роль выбрал Горбыля и как новичка, и как молчуна. У открытого окна собрал “особо приближённых” и устроил коллективное курение. Горбыля заставил стоять рядом с повёрнутыми вверх, прижатыми друг к другу ладошками. В них сбрасывали пепел и окурки.