Валёр

– Ты что же делаешь? Да как ты смеешь… на меня, участкового?

– Не надо! Уж, лучше в меня, а его… то, зачем? Верность, да стрелять? Не позволю! Он то, причём?

– Ну, парень, ты видимо, недопонял. Я его только хотел отпугнуть, а ты подумал другое.

– Если вы, как говорите, пугнёте, то тогда вы ему враг и навсегда. Он этого вам никогда не простит. А жизнь может, когда-нибудь, и свести вас вместе.

Участковый Георгий нехотя спрятал в кобуру пистолет и спросил:

– Где ты воевал, или служил, что в ранах таких весь?

– На границе, в Таджикистане, в тринадцатом погранотряде. Там всё эти «подарки» и получил, как награду, от «моджахедов».

– А я, парень, в Афгане видел такое, что и забыть по сей день немогу. Так, что мы с тобою, почти, однополчане. Давай, иди, попрощайся со своим другом, и отправь его куда надо. Да запомни крепко, что в тебя окрылись старые раны, из военных былых времён.

Берли стоял в ожиданье, вдали от машины, посреди дороги. Видимо чувствовал напряжённость происходящего и знал, что ближе подходить нельзя. Макарий, шатаясь, подошёл к нему и обнял его верную понимающую жизнь.

– Берли, Берли! Зачем ты за мною побежал, а? Я что тебя просил? Оставаться и меня ожидать, вот что я тебе говорил! А ты непослушный, вот увязался за мной… Нам ещё необходимо к Смотрине Алексеевне добраться, как можно скорее. Что там происходит, нам бы знать? Так что, Берли, возвращайся к Агафье Никаноровне и жди меня там. Я, надеюсь, что скоро вернусь.

День смотрел на этих двоих, совсем разных существ, жизнью силы и светил им природой покоя и верности.

Берли, заскулил и замотал головой: то ли от надоевших мух, то ли от слов Макария.

Позади, на этой неухоженной дороге, хлопко заурчала машина и подала сигнал клаксона.

Из неё вышел участковый милиционер и крикнул Макарию:

– Вот, тебе ясность в происходящем, забери! И помни: в тебя открылись старые раны! – и бросил на обочину какой-то лист бумаги.

Бряцнула дверью машина, неуверенно двинулась в свой участковый и трудный путь, оставив позади вопросы и ответы на обочине дня.

– Принеси, Берли, это что там, на обочине! Что так смотришь на меня? Я говорю тебе, принеси, вот тот лист, что на обочине…. Принеси, Берли, принеси….

И в какой раз закружилось небо над Макарием, завертелись пустые облака по круговороту сознания. Обочина приняла его усталое тело радостно, травянисто, без проблем. Полынь не колола горечью мысль, а приятно жгла каким-то неестественным пряным запахом. Возносила туманная лёгкая светь в бестелесную невесомость…. Стало легко и уютно Макарию в небе этом…, как никогда раньше, и он поплыл в манящую даль, средой лазурных небесов….

… – Ну, что? Возьмём его с собою, или, как?

– Да на чёрта он нам такой нужен! А если согнётся, что тогда? Мы в ответе, так, что ли? Пускай лежит для всяких других. Может, кто и поедет мимо, а, может, и нет. Да и не один же он здесь. Очнётся и пойдёт, куда ему надо.

– Слушай! А он бы нам пригодился: втроём-то, сподручней. Да и глянь, какой пёс у него силён. Смотри, как он насторожен, что даже мурашки по телу пошли.

– У кого, у тебя? Не трусь! Этот пёс умный и он понимает наш разговор, я так думаю. Они сейчас эти все псы поумнели, получше, чем некоторые людишки! А? Верно, ведь, пёсик?

Макарий слушал этот разговор, словно сквозь туман, но очнутся не находилось сил.

Разговоры стихли вдали и растаяли в урчанье глухого мотора, который тоже уплыл в эту убегающую неоспоримую даль….

И туман действительно висел над вечерним миром серо-густым молоком, как будто кто накинул вязкую белизну на всё, что имелось вокруг.

Голова Макария гудела от этой вязкой неуёмной влаги. Рядом лежал Берли и смотрел вопросом ему в глаза, как будто в поиске ответа: что же дальше?

– Ну, мой друг, домой пойдём к Агафье Никаноровне! Заждалась, видимо, она нас уже давно. Давай с тобой посмотрим, что нам оставил за бумагу участковый, – с огромным трудом поднявшись, обратился к Берли Макарий.

Лист, принесённый Берли, лежал рядом на подвяленной траве, скомканный, с расплывчатыми буквами от влаги.

– Да! Ожидать другого и не приходится. Филя, этот, приревновал к своей Грине-Агриппине. Было бы до кого ревновать, да и кому. Так ведь, Берли?

Но пёс настороженно всматривался в этот плотный завес тумана, как будто спрашивая: а, что же там, находится, за ним?

– Да вижу я, какое плотное одеяло нас укутало, что и дорогу не узнать. Но дорогу к Агафье Никаноровне надо найти нам с тобою, мой друг.

Туман окутал деревья, дорогу и даже небо стало не небом, а блеклой давящей массой. Наступил мрачный вечер, который слал им неожидаемую и не желаемую промозглую ночь.

Пала на землю затаённая тусклая мгла, которая не открыла: ни звёзды, ни дорогу, ни смысл происходящего.

Под ногами шуршала неизвестная трава: высокая и колючая, ранее неощутимая Макарием. Дорога была еле видна в этих зарослях неизвестности. В эти времена летняя ночь всегда прозрачная и не спрятанная глубокой темнотой, на этот раз была липкой и, будто, шершавой для мыслей и нетвёрдых шагов.

Шли они долго, почти, что на ощупь. Рядом, за густой и высокой травой, шуршали неизвестные зверьки и птицы, и что-то таинственное ухало в глубине леса.

Потянуло, откуда-то, ещё большей сыростью и впереди завиднеелись силуэты каких-то невысоких строений. Подошли ближе и увидели всего три старых бревенчатых дома с насупленными камышовыми крышами. Они стояли в ряд на берегу неизвестного озера, скрытого нависшим обрюзгшим туманом.

«Три домика и всё? И нет больше никого вокруг? Куда же это мы с Берли забрели? В какую-то, безвыходную глухомань?».

Что-то сверкнуло в туманном небе огнём и, зашипев, булькнуло тревожно водой. Дикие утки, вспугнутые этим, прошумели над поникшими ольхами и растворились в серости.

Всполохи в поднебесье, следом за этим, начали пронзать серую ночь непонятными блесками, освещая этим дивом висящую безбрежность сизого тумана.

Камыш у берега шумел густым тростником и прятал в себе голосящую выпь.

Давящая тревога и безысходность вонзались в сознание Макария, необычностью и непредсказуемостью. Очень и очень так захотелось в Затворку, что нет терпения и сил. Видимо, только там он чувствовал себя настоящим человеком мира и чистого спокоя.

Макарий подошёл к первому домику и заглянул в дворик. Калитка сломанная, ворот нет совсем. Вместо штакетника старый плетень из густой, полуразрушенной лозы. Весь дворик, заросший высоким бурьяном, иван-чаем, да широкими лопухами. Но тропинку эту, сквозь заросль, кто-то, всё-таки, протоптал: не широкую, но пройденную и, видимо, несколько раз.

Макарий поднялся на хлипкое крыльцо и постучал в дверь этого невзрачного домика.

Ответом стала густая пустота и гулкий звук обратного, безразличного эха.

Дверь оказалась не запертой, и Берли первым кинулся в этот дом под камышовой крышей.

Серая туманная ночь таила углы этого мрачного строения. Но, всё же, в единственной большой комнате виднелась деревянная кровать, стол, уставленный посудой. Табуретки стояли на земляном полу, опрокинуто, вверх ножками. Что-то висело на серых и, видимо, когда-то побеленных стенах: то ли картины, то ли иконы, в этой тёмности не разобрать.

– Ну, что, мой друг, здесь и будем мы с тобою до утра? Иного пока нам не светит, – обратился Макарий к Берли, но, больше к себе самому.

– Занесло нас куда-то, что не познать, не признать, зачем мы в этой глуши. А, Берли, мой друг? И что же нам с тобою теперь делать с непониманием этим? Будем мы с тобою отдыхать, как говорят хорошие люди: утро вечера, а точнее ночи, мудренее. Разберёмся мы с тобою во всём! Ведь, мы – молодцы? Так, точно, Берли?

Голос Макария прозвучал глухо и нетвёрдо в этой мрачной тишине домика. Берли, обнюхав все углы, улёгся возле единственной кровати.

Макарий, устало прилёг на это скрипящее ложе и тяжело, со вздохом, произнёс:

– Странно всё здесь, как-то, до тревоги и опасности, Берли. Утром мы с тобою пойдём в обратный путь, правда, же? Ну, что ж, до утра и до причинных сил, доживём, надеюсь.

Кто здесь в этом домике обитал ранее, стены ответом молчали, и Макарий уснул на твёрдом ложе покоя и беспокойства.

Утро разбудило Макария рычанием Берли. Он стоял у окна и, ощетинившись, рычал в запаутиненное стекло, грозно и жёстко.

Макарий быстро вскочил из скрипящей неуютной кровати и подбежал к окну.

С улицы, если это можно назвать улицей, напротив окна, стояли два человека с заплывшими лицами. Один из них нацелил прямо в Берли одноствольное ружьё, и, казалось, что вот-вот выстрелит. Другой, махал огромной палкой в сторону окна, как будто был в глубоком испуге.

Макарий, несмотря на слабое состояние, быстро выскочил из домика и бросился к ним. Но его мгновенно опередил Берли и, прыгнув через плетень на державшего ружьё человека, сбил его с ног и придавил к земле.

– Берли! Нельзя, фу! Не трогать, ты слышишь, что я сказал? Не трогать!

Разгорячённый пёс с трудом отошёл от поверженного им человека и стал в стойку рядом с Макарием, успевшего перелезть через плетень.

– Вы, что, нас убить хотите? Или как это ружьё понимать? – хлёстко спросил их Макарий.

Оба эти оказались молодыми парнями, но лица их были, опухшие до уродства.

– Ха, ха! Вот это да! Мы то, подумали, что это волк! И откуда вы здесь взялись, такие вот неожиданные? Тебе что, не спалось на обочине, а, парень? Что, не узнаёшь нас, совсем? Да нас сейчас и родная мать узнать не сможет! Мы теперь эти, как их, метаморфозные! Ха, ха! Помнишь ты свадьбу Феди и Агриппины в лесу, возле обсерватории, помнишь? Так это я тебе наливал в стакан, и ты так резво выпил, что… о-го-го! Но в пляс пустится, так и не захотел, а надо было и очень! А почему?

Макарий, сжав кулаки, твёрдо ответил:

– А мне-то, зачем это было? Вы ворвались на запрещённую для посещения территорию и устроили там такой кавардак, что даже птицы разлетелись за другие леса.

– Ты помолчи, парень! Мы ведь хотели только уважить жениха и невесту, дав им возможность посмотреть в телескоп на звёзды. Но ты всё нам испортил своим ранением. Так что, скажи нам ещё и спасибо, за то, что тебя доставили к Агафье. А так тебе бы – кранты! Ну, чего замолчал, герой прошлого времени?

Берли сразу откликнулся рычанием на этот вопрос. Стал в стойку нападения и, зарычав, вонзился угрозой в этих чужих людей.

Лица их были заплывшими до неузнаваемости и уродства. Глаза их смотрели на Макария сквозь еле заметные щелки, твёрдо, настороженно, но не грозно.

– Ну, и кто тебя подослал сюда, а, парень? Следить за нами мы не позволим! Так ведь, я говорю, Николай? Это, что же ты сам сюда дотянулся-добрел-дополз, и спроса у нас к тебе совсем нет? Или тебя притащил этот, вот, что рядом с тобою ершится?

– Ох, ты глянь, в самом деле, какой этот «гаво-собачиенс» силён. Ужас, какой-такой! Он перекусит даже проволоку и не поморщится. Ух! Аж мороз по коже, словно этой колючей проволокой по спине!

Второй, что с ружьём, ухмыльнулся и добавил:

– Именно! По твоей дрожащей части, что ниже спины? Ха, ха, ха!

И от этого – ха, ха, ха, будто, пошла разрядка. Стало немного свободней вокруг, и разговор пошёл уже не твёрдый, а более миролюбивый.

– Ну и что мы будем с тобою парень решать, а? Мы-то здесь по своим настоящим делам, а ты почему забрёл сюда, в это пропащее место? Как тебя смогла отпустить Агафья в такую запущенную даль? Ты же, кажется, был прострелен кем-то в грудь и что, уже совсем здоров? Что-то, не вяжется это в правду.

– Да заблудились мы в этом густом тумане. Он нас сюда и направил, этот туман, – тревожно ответил Макарий, и устало добавил:

– Мы сейчас пойдём назад, к Агафье Никаноровне. Она нас давно ждёт, а мы вот застряли с этим туманом, здесь….

– Да не смеши ты парень и не мельтеши словами, ведь так нельзя. Отдохните день-два, или три, тогда можно и назад. Может, мы вас и отвезём, если радость, конечно, придёт.

– Ну, что Николай, пожалеем его, с этим собачим другом? Думаю, что мы имеем возможность ему помочь?

– Да, он же ещё от ранения не вылечился, уж, точно. Когда бы он это успел? Агафья лекарь хороший, но и она ведь не волшебница. Тебя-то, звать, как, Макарий?

– Да! Макарий, а его – Берли! Только больше ему не угрожать: он вам этого не простит никогда! А помнить он умеет всё: и добро, и особенно – зло, нанесённое ему, или мне.

– Да это мы уже поняли, и он надеюсь тоже. Да! Меня звать Игорь, а его, Николай, – сказал, тот, что с ружьём и протянул руку для пожатия.

– Ну, а теперь пойдём в наши хоромы, в последний домик.

– Ночью такое с неба летело, что просто не верится. Зато рыбы полно, хоть мешками таскай, не перетаскаешь! Сам посмотри: из берега увидишь, сколько плавает её перевёрнутой вверх. Оглушило рыбу эту и, видимо, для нас! Знало небо, что мы хотим рыбки, а? Ага-га-га! Так, что нам это очень повезло!

Они вошли в дворик третьего домика, который, так же как и первый, был заросший разной порослью. Было видно, что здесь всё брошено людьми и очень давно.

– Что, понравилось тебе здесь, в этой озёрной местности, а, Макарий? Восклицания, что-то, не очень-то и слышно.

– Мы с утра сегодня рыбки-то наловили, просто море! Вот, глянь сам, сколько! – указал Игорь на полных три корыта и различные кастрюли-мыски, стоявшие возле крыльца.

– Увезём домой! Засушим и увезём. Благо соли нашли в сараях – мешки. Несколько лет прошло после того как исчезли отсюда жители, а всё осталось целым и нетронутым никем. Такие вот, здесь дела, Макарий, – добавил этот парень, натянуто и тревожно.

– А это, вот наш трактор самотяжка: собрали сами и ведь ездит. А озеро-то, так называется, что и не угадаешь никогда: «Пропади пропадом!».

– Вот как называется это озеро. Раньше оно называлось по другому: «Тихое», а теперь, вот так. Боятся сюда люди добираться, да и далеко от селений. Пропадали здесь люди, и много. С этих вот трёх домиков, люди исчезли неизвестно куда. Все, до единого человека. И нет никаких следов, уже почти пять лет. А мы, вот, молодцы, не боимся! Да и ты тоже такой? Так, ведь, я думаю? Или, может, нет? – сказал Игорь, заглянув в глаза Макарию.

– Да, не знаю: наверное, что да!

– Ну как, Николай, расскажем ему, если он конечно парень, что надо. А я вижу, что он крепкий и честный, точно такой как мы: надёжный!

– Ну, что ж, видимо, придётся, раз он уж здесь!

– Мы, вот, позавчера, смотрели телевизор, а там такое увидели-услышали, что и притащило нас сюда. Хочешь, послушать о таком, Макарий?

– Давайте, говорите, если это необходимо, я послушаю.

– Только уговор у нас к тебе: никому и нигде, и никак об этом! Ты нас понял, парень? Это дело серьёзное и опасное! Так что, если ты никому, то слушай и будь серьёзен. Согласен?

– Хотите – молчите, а хотите – говорите! И знайте навсегда: я – не болтун!

– Была передача о природе и о всяком разном. И вот один из гостей сказал, то, что у нас до сих пор не вкладывается в голове. За один грамм яда шершня – один миллион долларов! А за один грамм яда осы – 500 тысяч долларов. А денег у нас-то нет! Мы всегда почти, что на ноле. Понял теперь, почему мы здесь, на этом, как его, «Пропади пропадом»? Как говорят хорошие люди: пропадать так с музыкой!

– Пропадать, да за какой-то, миллион? Да уж, лучше не пропадать! Рисковать жизнью, за чем-то неясным и уничтожающим природу? Это вы уже добыли себе несколько валюты, что на ваших лицах? Это вам уже денежные призы пошли от ос и шершней любимых?

– О! Заблеял, всё-таки, а то молчал. Ты ещё замычи, да замурчи, от своего непонимания. Ты с нами, или как, без нас? Кругом здесь нет ни души, хоть свисни, хоть крикни! Да тишина с ветром на озере плещет. А вокруг, этих летающих шершней да ос, не сосчитать. Не промажь, парень, не прогадай!

– Да оставь ты его пока: он ведь ещё не очухался. Как так можно сюда дойти пешком? Не верится даже! Смешно, что дальше некуда, хоть почеши себя за ухом.

– Ты лучше друга нового почеши за его ушками. Он тебя зубками, по-приятельски в ответ… почешет твои ушки. Ха-ха-ха! – и Игорь, смеясь, опасливо посмотрел на Берли.

– Так уж и быть, всё это мы оставим на потом. А сейчас нас ждут неотложные и серьёзные дела. Ты парень, сначала подкрепись, чем нам бог послал, и пёсика своего подкрепи, а потом займись хозяйством, – задумчиво продолжил Игорь и, взглянув зачем-то на лес, сказал:

– Мы сейчас с Николаем двинемся по делам, вот за эту лиственницу, что торчит над миром. Видишь? Если нас до утра нет, то пойдёшь на поиски. Договорились, Макарий? А сейчас, можешь набрать грибов: здесь их столько, что хоть коси косой! Приготовить, я думаю, что ты сможешь грибно-рыбную уху, что уже на слуху? О, я уже чувствую её невероятный запах! А в доме имеется три комнаты, выбирай себе одну: только наша – большая. Рыбу мы уже успели засолить, но её нужно придавить грузом. Найди камни и придави, это наше добро. Так, что займись этим, без вопросов.

– Хорошо, попробую всё сделать, как ты говоришь. Только сначала скажи, что это так ухало ночью в лесу?

– Скоро узнаем! А теперь – пока, и, надеюсь, что мы уходим ненадолго. А дома ты обследуй, если хватить силы. Мы их осмотрели, но, видимо, не так как надо! И что-то здесь есть такое, чего не должно быть. А что? Непонятно! Вот сам, на крыльце, перед входом в дом и почитай. Мы всё здесь осмотрели, до остервенения, но так ничего и не нашли, – и, махнув рукою, Игорь вошёл следом за Николаем в заросший хвоей лес. И уже, из-под густых веток сосен, донеслась его бодрая уходящая песенка.

На мир зовут дубы высокие,

И лес шумит листвой затаенной.

Где встречи – жар, слова жестокие

Отправят нас к любви опаленной…

Камни он нашёл на берегу озера и придавил ими всю засоленную рыбу. Потом сходил в лес за грибами, которых действительно было очень много. Приготовил эту грибно-рыбную уху на полуразваленной печке во дворе и принялся осматривать дом.

Макарий взошёл на старое крыльцо и внимательно осмотрелся вокруг. Что здесь в этом доме таилось, необычное и загадочное, он почувствовал сразу. Это осознал он своим внутренним «я», которое всегда умело встревожить его душу неясным ожиданием.

Над распахнутой дверью в дом виднелась вырезанная неровными буквами старая надпись:

«Будь человечен, всяк сюда входящий!».

Выше этой надписи виднелось другое указание.

На стесанном неровно бревне, была вырезанная стрелка – вверх, и так же имелась постаревшая надпись:

«Я там есть! Ты поймёшь, сумев взойти!».

Макарий внимательно осмотрел внутри этот третий дом: всё брошено и, видимо, давно.

Ничего интересного он в доме не заметил и решил осмотреть здесь всё снаружи.

Он обошёл вокруг дом и увидел прислонённую к пристроенному сарайчику деревянную лестницу, не совсем изъеденную временем и ветром. Прямо с крыши этой пристройки имелся закрытый вход на чердак дома.

– Ну, что, Берли, я – наверх? Под крышу мира? – и подмигнув своему защитнику, влез на чердак.

На чердаке было влажно и смутно, как в душную тяжёлую ночь. Призраками чужих миров свисала густая паутина с потолка до самого низа. Камышовые связки снопов, связанные крепкой осокой, издавали непонятный и терпкий запах. Всё здесь было покрыто временем и пылью, что даже птицы не посещали это глухое место. Серо, мохнато от паутин и сотканной необычности тишины.

«Но, что, же хочет эта надпись на бревне? Чтобы кто и что здесь нашёл? Но что можно здесь спрятать, и зачем, и для кого? Странно это, и очень! Но, может, здесь и нет ничего? А чья-то, шутка-розыгрыш, для простаков, желающих что-нибудь прихватить, просто так?».

Крыша нависала серым камышовым вопросом и молчала в ответ. Гирлянды паутин плотной завесой тянулись к Макарию и будто манили в себя. Внимательно осмотрев этот, паутинный мир, он заметил небольшую прореху в этой завесе времени.

«Что это за невиданность такая? Это, что же? Неужели тайник?» – затревожилась мысль.

Из камышовой щели чердака, что-то торчало сероватой тканью.

Он потянул к себе эту мешковину и, оказалось, что это целый мешок. Макарий вытащил всю эту неожиданность и развернул её. Там находились две пожелтевшие тетради, фотографии каких-то людей и тяжёлый свёрток, обмазанный хвойной смолой.

Сверху этой находки лежала пожелтевшая записка, написанная ровным почерком:

«Если вы нашли это послание, то я имею надежду, что вы хороший человек!».

«Хороший ли я человек? Странно задавать себе такой вопрос! И надо ли? За все дела сотворённые оценивают другие, а – я? Ну, что ж, имеем надежду на то, что хороший».

Он развернул первую тетрадь и начал читать, невзирая на тусклую видимость.

«Здравствуй неведомый человек! Пишу мало, так как не имею много времени. Мы, жители этих трёх домов, имели большую неосторожность проживать в этой местности. Объяснять уже некогда, так как на нас совершено нападение каких-то людей.

Нас здесь всего девять взрослых людей, с этих трёх домиков, что на берегу озера «Тихое». Дети давно все разъехались по городам, и мы их в эту глушь пока не зовём.

Всё что найдёте в свёртке, огромная просьба: сдайте государству! Я думаю, что это очень и очень необходимо! На пользу детям и развитию страны, которая ищет свой потерянный путь. Это наша личная к вам просьба, которую хочется повторить множество раз! Писать, больше нет времени, потому что имеется ощущение, что нас скоро найдут. А необходимо ещё спрятать всё это так, чтобы чужие не смогли отыскать! Когда прочтёте тетради, вы многое о нас поймёте! Нежданную эту беду мы нашли возле местности, которую назвали «Камышовая Гуща». Это, отсюда за озером, где-то в шести километрах на север, по речке Беглая, возле устремлённого в небо обломка скалы.

Если мы успеем уйти от этих злых людей, то быть может, сюда никогда уж не вернёмся.

Не думайте о нас плохо и неуважительно, так как мы ничего дурного не сотворили за свои приозёрные жизни.

Чтобы за нами не тащилось прошлое, мы оставляем всё своё имущество здесь, во имя спасения заблудившего человека, да разгульному буйному ветру, который был нам совсем не чужой.

С уважением: Гордей Иванович Бурин и все жители приозёрного хуторка Тихий, у озера.

Всего нас девять человек. Пять мужчин и четыре женщины».

Дальше страницы этой тетради были заполнены стихами. Что-то ровным почерком было написано на нескольких листах карандашом, но всё это Макарий оставил на потом.

Повторялось несколько раз, что их девять человек. Уж, видимо, сильно этот человек был встревожен чужими людьми.

Со двора, от озера, неожиданно зарычал Берли, точно, что это не на своих.

Макарий посмотрел в щель крыши и увидел рядом с домиком двух шагающих людей.

У одного на макушке головы виднелась, словно тонзура, круглая лысина. На этом голом пятне, зачем-то, была наколота кольцами мишень. Пальцы рук неприятно серели тусклой синевой других наколок. От этих людей тянуло мраком, затаённой лихой враждебностью и непонятным беспокойством.

Идущий первым был широк в плечах, но низок ростом. А второй, с тонзурой, был худощав и цепок, как крепкая былина в голом поле. Какая-то жёсткая сила исходила от этих обоих, что чувствовалось: не обуздать её никак и не принять за простоту.

«Кто они? Бывшие здешние жители? Или же такие как и мы? Что им этим здесь надо?» – тревожно подумалось Макарию, и он быстро спустился по лестнице на землю. Рядом густели широкие лопухи, и Макарий бросил в эти заросли свою находку из камышовой крыши.

«Пусть полежит пока здесь, до выяснения, кто эти», – тихо прошептал он себе и обратился к Берли:

– Тихо! Ты помолчи пока. Что этим надо здесь, мы ещё не знаем! Давай за ними посмотрим отсюда, поглядим, что и к чему. А пока, на время, замри и не рычи!

Эти двое, посвистывая что-то, легко и непринуждённо вошли во двор третьего дома, для них первого от леса.

– Глянь! Да здесь же имеется лимузин! Вот это подарок, что надо! Может, он ещё и ехать умеет? Да и рыбы, вот смотри, сколько! И нет никого в этом дворце причитаний. Или есть, кто-то, в мире этом? – с весёлостью загрохотал невысокий, но крепкий человек.

– Эй! Есть здесь кто-нибудь? Или, только мы, люди настоящие? – выкрикнул, тот худой, как былина.

Макарий, внутренне напрягшись, вышел из-за домика, держа рядом Берли.

– О! Парень-то есть в этом краю безлюдном, да ещё и не один. Ты нас не бойся, мы совсем не враги. То, что видок у нас не в праздник, ты не переживай. Мы ведь, не гулять зашли, а спросить, да вот и всё что надо.

Но от них тянуло холодком и какой-то неприятной мглою, острою, как промозглый ветер.

На веках прищуренных глаз, того с мишенью, были наколоты надписи: «хотим спать».

– На вопрос ответ найду, если знаю! – осторожно ответил Макарий, оценив их взглядом.

– Знаешь, знаешь! По тебе видать, что знаешь! И пёсик твой поймёт, о чём мы спросим. Так ведь? – прищурив глаза, сказал тот, что пониже. Вслед ему, худощавый, легкостью добавил: