Леттризм: Тексты разных лет

<Даниэль>

Плёнку я высвечу искрами, чтобы ослепить молнией, спалить сетчатку зрителей…

Голос

Ах, спасибо, вот подарочек!

Даниэль

Пусть люди выходят из кино с мигренью! Каждую неделю показывают столько фильмов, а выходишь из зала в очередной раз таким же тупицей, каким вошёл. Лучше уж я вам подарю невралгию, чем вообще ничего!

Окулисты не платят мне, чтобы я приводил к ним клиентов, но лучше уж испорченные глаза, чем безразличие!

И в этом визуальном тарараме голос будет единственной слитной и мощной силой до тех пор, пока следующие изыскания и творения не превратят его в бессвязного уродца!

Нужно, чтобы зритель выходил из зала слепым, безухим, четвертованным в этой раздробленности слова и изображения; уничтоженным отдельно в каждой сфере. Разрыв между словами и кадрами образует то, что я называю ДИСКРЕПАНТНЫМ16 КИНО.

Я провозглашаю манифест дискрепантного кино! Я призываю кинематографистов рвать или разделывать плёнку, как им вздумается, я призываю к вырезанной плёнке.

Голос

Да ты осточертеешь зрителям!

Даниэль

Вряд ли. Хотя я зрителям уже осточертел! (Свист. Аплодисменты.) А вообще-то я знаю! Больше всех мой фильм возненавидят операторы, профессиональные киношники, для которых кино всегда было не творчеством, а промышленностью с профсоюзом для защиты существующей продукции. (Свист.) Но, опять же, кто сказал, что кино – это искусство съёмки? (Свист.)

Более спокойный голос

Но если изображение больше не важно, то получается уже не кино, а радио, чтение в кресле.

Даниэль

А почему бы и нет? Благодаря телевидению радио стало некой разновидностью кино. Почему бы кино в свою очередь не стать разновидностью радио?

Голос Иностранца

Вы правы, месье. Мы наблюдаем постоянное смещение видов искусства (поэзия и живопись стали музыкой), смещение, которое, по сути, означает обогащение одного вида искусства за счёт другого или же отказ от определённых художественных свойств в пользу других.

Комментатор

…Даниэлю всегда нравилось делать что-то другое: музыку в поэзии, живопись в романе, а теперь – роман в кино, роман, который бы какая-нибудь компаньонка читала зрителям вслух, а те сидели бы перед горящим камином экрана и смотрели бы, как разрозненные кадры, словно поленья, осыпаются, превращаясь из раскалённых углей в пепел.

Даниэль

Необходимо состарить публику и убаюкать её голосом, воодушевить её рассказом или же усыпить её.

Иностранец

Эй вы, кучка придурков, молодой человек, между прочим, прав!.. Если материя искусства прогнила, то всё, что бы мы ни создавали из этой материи, изначально будет гнилым. Все наши чувства, наша оригинальность – ничто в сравнении с игом заурядности выразительных и определяющих средств! Нужно преобразить материю, нужно разрушить её, если мы хотим высказать новые, оригинальные чувства.

Голос

Зачем защищать этого типа, который только и умеет, что ковыряться в трупах старых фильмов? Да-да, тебе говорю, собиратель обрезков, коллекционер всего, что упало да пропало! Выпадения волос, падения давления и Ниагарского водопада тебе не хватает, а? Киношный Фигаро?

Друг Даниэля

Но-но, стадо баранов, неужели непонятно: мой друг Даниэль – привет, Даниэль, это я, Пьер! – хочет сказать, что в кино уже созданы все шедевры и что нам лишь остаётся эти шедевры прожевать, переварить и отрыгнуть. Отрыжка прежних шедевров – единственная возможность оригинального самовыражения; только сплюнув старые шедевры, мы обретаем уникальную возможность создать в кино собственные шедевры. В живописи именно это и сделал Пикассо – виртуоз поглощения и сплёвывания старых, хорошо переваренных полотен!

Свист. Аплодисменты.

Даниэль

Поэтому изображение в кино должно перейти к инфернальной фазе, к фазе Зла!

Нередко меня пьянила и будоражила мысль о той высшей изощрённости, которой маркиз де Сад – как сам он с гордостью рассказывал – достиг, поедая фекальные массы своих любовниц, набрасываясь на их экскременты с большей страстью, чем на самих женщин. (Свист. «О-о-о! Садист!») До этой вершины мне, увы, ещё далеко.

Но я знаю, что кинематографу придётся пожирать экскременты собственных кадров, иначе он увязнет в академической помпезности под названием Голливуд, СССР или Италия.

Голос

Иностранный шпион!

Комментатор

…Даниэль думал о том, что французская культура чужда идиотам и что для всех идиотов мира он так и останется метеком, иностранцем, ему как будто слышалось: «Идиоты всех стран, соединяйтесь, порвите цепи и убейте этого иностранного шпиона, ведь, в сущности, у него нет Родины»…

Даниэль

Все вы – кучка недоумков, но, может быть, среди вас есть хоть один человек, который в состоянии меня понять, перед ним-то я и распинаюсь! Если же говорить об изображении, я взорву плёнку солнечными лучами, я возьму обрезки старых фильмов и исполосую их, расцарапаю, вытащу на свет невиданные красоты, я высеку цветы на плёнке, пусть даже завтра этот беспорядок станет новым порядком, точно так же, как импрессионизм Сезанна превратился сейчас в музейное искусство.

Я хочу снять такой фильм, от которого бы у вас заболели глаза, по-настоящему, как если бы плёнка старого фильма оборвалась, загорелась, и с огромной скоростью замелькали номера 1, 3, 5, 7. Мне всегда безумно нравился отсчёт кадров на катушках плёнки; может, потому что эти цифры были на прекрасных старых классических фильмах, и моё пристрастие перенеслось с того, что я любил, на то, что сопутствовало этой любви!..

Голос

Только ведь все Ваши планы – никакой это не кинематограф!

Даниэль

Ну конечно, ведь если бы мои планы можно было назвать кинематографом ещё до того, как я их реализую, то не получилось бы никакого развития; не было бы тогда и завоевания земель, которых нет! Если бы мы всегда равнялись только на то, что уже существует, то прогресс бы никогда не наступил! Если то, что я создаю, изначально воспринималось бы как кино, то в чём тогда моя заслуга? Ведь это всё уже было! А смысл моих действий именно в том, что мои достижения раньше не были кинематографом, и лишь отныне благодаря мне они им стали, они преобразовались в кино.

Голос итальянца

Моменто, синьор, зачем вообще нужно это развитие?

Даниэль

Суть ведь не в том, чтобы снять фильм, пользуясь заведомо действенным методом, а в том, чтобы заставить кино преодолеть сегодняшние границы, чтобы проложить для фильма новую дорогу, по которой он пойдёт дальше.

Суть не только в том, чтобы привнести нечто новое в фильм, но и в том, чтобы открыть новый путь перед кино.

Всё прежнее было плохим, иначе бы мы не затевали войн и революций, чтобы перебороть существовавший строй; всё нынешнее – плохо! Нам осталось лишь будущее, лишь открытия, да, друзья мои, в горе и в радости, к худу ли, к добру ли; но в новом худого нет…

Я могу ещё тысячу раз перевернуть вверх дном экранное искусство, я способен и на большее (голос: «Ой… Да ладно!..»), но для первого фильма этого хватит…

Аплодисменты, свист, удары, драка…

Комментатор

…Даниэль вышел из зала. Он думал:

Даниэль

…Нужно использовать мои разглагольствования в Киноклубе и реакции остальных, этих неизлечимых плебеев, – всё это нужно использовать в фильме! Впервые сюжетом фильма станет вечность кинематографа, кинематографа как размышления о нём же, кинематографа как производства оригинальных шедевров, без каких-либо «уловок». Впервые будет создан манифест кино в кино.

Впервые Киноклуб станет частью кино, то есть будет представлена кинодискуссия о кино вместо обычного кино как такового.

Комментатор

…Даниэль подходил к Сен-Жермен-де-Пре. В тот вечер, 29 сентября 1950 года, его переполняла радость и мучил страх, поскольку оставшийся после дискуссии осадок увеличил, обработал и проявил плёнку его будущего фильма. Весь фильм целиком стоял у него перед глазами, от заглавных титров до самого конца.

ТРАКТАТ[9]

О СЛЮНЕ

И

ВЕЧНОСТИ

в ролях17

Марсель Ашар

Ж.-Л. Барро

Бланшет Брюнуа

Блез Сандрар

Жан Кокто

Даниэль Делорм

Эд. Дермит

Даниэль Желен

Андре Моруа

Арман Салакру

Родика Валеану

«…К тому же впервые титры не только появятся в середине фильма, но и будут идти в течение всего фильма», – размышлял Даниэль…

Таков конец первой части. Надеюсь, вторая часть придётся вам больше по вкусу…[10]

ГЛАВА II

Развитие темы

Дополнительные голоса

Ева: Колетт ГАРРИГ

Дениз: МИРЬЯМ

«Коммерческая» музыка, сочинённая и исполненная под управлением Даниэля Гаррига.

ПЕЧАТНЫЙ ТЕКСТ[11]

Считается, что публика глупа. Вот почему те, кто её презирает, никогда не решаются предложить ей что-нибудь оригинальное и приводят её к наименьшему общему знаменателю.

В следующей части действа автор попытается найти применение идеям из первой главы.

Дорогие незнакомцы!

Обычные фильмы показывают семь дней в неделю в кинотеатре у вашего дома. Я надеюсь, что вы будете соблюдать спокойствие во время просмотра этого фильма, который по крайней мере стоит внимания.

Этот «трактат» – нарочитое скопление ошибок, своего рода антиграмматика кино (ведь существует же «Грамматика кино» господина Бертомье18).

Пока все вокруг упражняются в красивой съёмке, мы разрушим изображение. Также и Пикассо, разрушая предмет живописи, наделил живопись новым предметом, и авторы открыток (пусть даже в тонах «техниколор») на такое не способны. Уродство в этом могут усмотреть лишь те люди, у которых ни на что, даже на самих себя, не хватает терпения.

Впервые в истории кино мы могли работать над сценарием как таковым, отдельно, без необходимости резать его в угоду «визуальным элементам», и потому внимательным зрителям предстоит услышать по меньшей мере величайший сценарий в истории кино.

Дорогие зрители, ваш свист и возмущённые возгласы не произведут на меня ни малейшего впечатления, поскольку всё, что я любил, всегда встречали свистом и шиканьем. Начиная с «Эрнани» Виктора Гюго и заканчивая «Золотым веком» Бунюэля, недавно получившим гран-при в Канне.

На премьере «Золотого века» зрители ломали кресла в зале.

Хуже этого не будет, да и какая мне разница, учитывая, что и стулья-то не мои.

Автор.

Комментатор[12]

…Перед клубом Сен-Жермен близорукие глаза Даниэля искали хоть какое-нибудь приключение, которое бы вдохновило и раскрыло его душу. Дискуссия, вечно шумное непонимание (тогда как понимание обычно бархатистое, немое и потому менее ощутимое), крики присутствующих – от всего этого мурашки бежали по спине, как будто поры кожи разъедала чесотка. Порыскав в темноте бара, скорее чтобы показать себя, чем чтобы кого-нибудь увидеть, он вышел на улицу и отправился к «Бонапарту», как вдруг ему послышался чей-то голос:

Голос

Даниэль! Даниэль…

Комментатор

Он обернулся.

Голос

Даниэль! Тебя искала Ева.

Даниэль

Какая такая Ева?19

Комментатор

…И тут он вспомнил. Перед ним вновь возник образ Евы, её походка гневной императрицы, мраморная холодность, похожая на скульптурную аллегорию войны, и зелёные водоросли зелёных глаз, и необъятная копна волос – такая светлая, будто морская её голова впитала в себя целое солнце. Мысли об этой девушке неотступно преследовали Даниэля с той первой встречи на вернисаже, где он начал было произносить речь, но его выставили за дверь, потому что он когда-то оскорбил «в прессе» распорядительницу (sic). Ева не давала ему покоя до вечера 23 августа, когда он, проспав в очередной раз целую вечность, вышел из своей комнаты с твёрдым намерением увязаться за первой попавшейся девушкой («Вы или любая другая», – сказал он в пылу пренебрежения одной из своих партнёрш на танцах), за первой попавшейся девушкой, способной его встряхнуть и развеселить. В тот вечер 23 августа его взгляд зацепился за светлую копну волос, а та отвернулась от него так, словно его зацепившийся взгляд был всего лишь ленточкой.

Даниэль

Не хотите ли потанцевать? Вы, похоже, одна.

Комментатор

Не оборачиваясь:

Ева

Да, одна, и меня это совершенно устраивает.

Комментатор

Он проглотил кулёк аспирина с начинкой из мочи, а вокруг резко почувствовался привкус пепла, и танцующие люди как будто увязли в грязи. Он ушёл оттуда, как уходят из профессии, и отправился пытать счастья в другом месте.

Даниэль

…Вы или любая другая…

Комментатор

…С тех пор он часто встречал Еву в этом квартале города, но ощущения его размылись, поблекли; он растранжирил образ девушки, догадавшись о тоске, которую та каждый день выгуливала от бара к бару, от бистро к кабаре; эта юная особа подражала высокомерию киноактрис и каждый вечер ждала, что с ней, как с героиней фильма, приключится нечто особенное, а ведь в кино показывают только единственные в своем роде события, истории, происходящие в жизни персонажа по чистой случайности, как крупный выигрыш, который никогда не выпадает дважды.

…С вечера 23 августа прошло несколько недель, и в тот же день, когда какой-то смутный силуэт окликнул его, напомнив о Еве, она вдруг сама подошла к нему на улице, где он разговаривал с приятелем.

Ева

Это Вы тогда, вечером 23 августа, пригласили меня танцевать на улице?

Комментатор

Даниэль замялся в нерешительности. Невесть почему, должно быть, в нём заговорила память предков – он боялся схлопотать пощёчину.

Даниэль

Не натворил ли я чего? Эти девки такие обидчивые…

Комментатор

Оттого он так неуверенно ответил:

Даниэль

Э-э-э… да…

Комментатор

Она быстро выпалила заранее заготовленную фразу:

Ева

Я как раз хотела извиниться, мне очень жаль, я вела себя так невежливо…

Даниэль

Да ну?.. А что?..

Ева

Я готова искупить вину; я хочу искупить свою вину.

Комментатор

Слово искупить перекатывалось у неё во рту, где за решительностью тона и мыслей скрывался иностранный акцент, кощунственные шероховатости слов.

Её внезапное появление хоть и впечатлило, но ничуть не удивило Даниэля: уже не первый раз на танцах и в клубах девушки, сначала отказавшиеся с ним танцевать по определённым (из-за его самодовольного вида, из-за друга рядом и т. д.) или неопределённым причинам, позже возвращались к нему, и с чем это было связано, он не знал.

…Потому он всегда как будто ждал чего-то: наверное, в каждом мужчине живёт надежда на второй шанс…

Еве же он только и смог сказать:

Даниэль

Ну что Вы, пустяки какие…

Комментатор

…и повернулся к другу, на лице которого светилась похабная улыбочка… Ева зашагала прочь, и её полная, округлая походка была похожа на блюдо, над которым трудились искусные повара, она шла, покачиваясь так, словно бёдра её плели паутину20.

…И вот теперь он стоял перед Евой, моргая глазами, а она смотрела на него со странной, смущённой улыбкой.

Ева

Почитайте мне что-нибудь из Ваших стихов.

Комментатор

Даниэля передёрнуло.

…Так эта сучка всё знает! Ведь молодой человек, пригласивший её танцевать, и тот, к кому она пришла с извинениями, были совершенно разными людьми: очередной местный хулиган и скандальный поэт, о котором газеты… ну, конечно же! И потом, это ж надо так по-идиотски подступиться к теме, терпеть не могу разговоры о моей поэзии или беседы о моей иудейской вере с испанской княжной, которой я, помнится, прочитал целую антисемитскую лекцию, потому что об определённых вещах должно быть запрещено говорить без соответствующей серьёзности. Впрочем, с Реми или с раввином я охотно обсуждал Каббалу; для других же я хочу быть простым студентом, неотёсанным юнцом, у которого на уме одни женщины, танцульки да кинозвёзды и который целыми днями валяет дурака. А что, прямо-таки идеальный вариант: обаятельный и сильный мужчина, каких не сыщешь в обществе, ему и навредить-то ничем нельзя, потому что он всё отрицает…

…Но с Евой уже ничего не поделаешь, она знает, с кем связалась, и понимает все тонкости положения.

Даниэль

Может, лучше прогуляемся по набережной Сены?21

Комментатор

«Вообще-то не нравятся мне безымянные отношения с людьми, – думал он. – Все вокруг прикрываются словами и позами, и окончательно сорвать эту маску способен лишь любовный стон. Вот почему я ненавижу отношения, которые строятся на всяких: “Здравствуйте, как Вы? Как Ваши дела?” Мерилом человека может стать только испытание страсти, и только в нём подлинная женщина, сотканная из грёз, нерассказанных снов и ночной откровенности, обнаруживает своё настоящее – красивое или безразличное – лицо. В итоге все наши отношения скрепляются именно в этой точке искренности.

На таком фундаменте можно выстроить повседневную жизнь, поскольку понятно, чего друг от друга ждать. Любовь, точно так же, как великие книги или большие опасности, проверяет наши жизни на прочность. И я ненавижу вести беседы с женщинами, с которыми не был в постели, именно потому, что не признаю мухлёж. “Что можем мы сказать друг другу, мадам? Я Вас не знаю”. Мужчин я по большому счёту не люблю, но единственное, что меня ещё с ними связывает, – это любовь к их женщинам».

Однако когда женщина ему противостоит, сжигая мосты, что соединяют его с остальными мужчинами, он начинает её ненавидеть, её и всё человечество…

…А теперь Даниэль и Ева шли по набережной Сены, и Сена рядом с Евой походила на длинную похоронную процессию какого-нибудь важного чиновника, на всенародные – серебристо-чёрные – похороны мёртвого города, которого безмолвно провожают на кладбище, далеко-далеко… Свернувшись калачиком, Сена, как последний клошар, мирно спала под мостом.

…Жаль, что сейчас нет дождя, в дождь люди умнеют…

…Полуденное солнце склонялось к закату, и время повисло в бесконечности, в бесконечности этого воскресенья…

Даниэль произносил всё те же заранее обдуманные слова, которые всегда служили ему в разговорах семафорами, указателями, маяками, а между ними он вплетал мысли, возникающие на ходу, пропитанные, отравленные интеллектуальной сутью давно вызревших фраз.

Даниэль

Да, меня к Вам действительно влечёт. Но, боюсь, Вы всё усложните. Знаете ли, теперь психологические затруднения пришли на смену морали и общественным условностям. Мог бы я Вас просто купить… Получить от Вас удовольствие, не обязуясь предварительно проходить через все эти любезности, внимать Вашей индивидуальности. «Индивидуальности», «индивиды», что за чушь… Какая жалость, что рабство отменили. Человек никогда не свыкнется с тем, что у него в распоряжении, в личном пользовании больше нет людей – интереснейших мужчин (в античные времена можно было приобрести себе философа) и прекрасных женщин, которые бы день и ночь ублажали его разум и тело22.

Ева

А Вы не думаете, что рабы возьмут да и перебьют таких, как Вы?23

Комментатор

…Даниэль вспомнил, как его исключили из Коммунистической партии. В тот день ему казалось, что он сошёл, свернул, что его безжалостно прогнали с единственного возможного пути, что нет ему спасения, что его будто толкали на самоубийство. И как теперь быть? С каким удивлением на следующий день обнаруживаешь, что жизнь не кончилась!

Даниэль

Знаете, Ева, коммунисты меня просто смешат. Только бы посидели они тихонько ещё несколько лет. Мне больше и не нужно, вот создам несколько шедевров, может, фильм – что-нибудь, что спасёт меня от этой слюны, от предвыборного слюноотделения… А потом, знаешь… я с удовольствием проведу остаток жизни в тюрьме для политзаключённых… Буду читать детективы в тюремной библиотеке (этот жанр мне особенно по душе), буду мечтать… Книги, сон и мечты о женщинах – этого мне хватит до самой смерти. Если мне не дадут читать и мечтать, то я устрою голодовку и умру. В любом случае, я никогда, никогда не буду делать того, чего не хочу.

Ева

В любом случае, они тебя повяжут.

Голос

Невинный или виновный, антикоммунист или коммунист – всё одно, если человек не готов к насильственной смерти под пулями или в тюрьме, то он идиот! Никто сегодня не властен над своей судьбой.

Даниэль

Знаешь, умереть на двадцать или тридцать лет раньше времени… Правых в этом мире быть не может, пока все мы, справедливые и несправедливые, гниём в одной земле, пока нас всех мерзко гложут те же крысы, точат те же мокрицы и черви…

Ева

Вообще, хоть издалека ты и кажешься довольно сильным, ты очень уязвим.

Даниэль

Скажешь тоже… Вот, говорят: «Такова жизнь, нужно смело идти по жизни», и т. д… А на самом деле жизнь я не люблю. Я слишком её презираю, чтобы безропотно переносить какую бы то ни было боль. Это всё равно, что терпеть оскорбления консьержки или бакалейщика. Мне так и хочется сказать жизни: «Да за кого Вы себя принимаете, свинья, тупая тварь, как Вы смеете меня – это меня-то! – мучить?»

Комментатор

И он засмеялся.

Ева

Тебя все называют фашистом. Но, мне кажется, для фашиста ты слишком человечен.

Комментатор

…Кто же ему это говорил?

Слова окружающих по-своему складывались в его мыслях.

Даниэль

Я с ними плохо ладил, потому что не люблю лозунги. Политика – наверное, оттого, что она всегда живёт за счёт доктрины, – повторяет и пережёвывает определённые изречения так, словно люди – младенцы несмышлёные…

Может, меня просто всё начинает раздражать быстрее, чем остальных?

В детстве я каждый вечер придумывал молитвы. Мне всё время хотелось молиться как-нибудь по-новому.

Истины, которые приходится повторять слишком часто, перестают меня забавлять, а если истины меня больше не забавляют, значит, всё это вранье, значит, в них не осталось того огня, благодаря которому они казались новыми и пригодными для жизни! Ты знаешь, по правде говоря, я ведь никогда никому не причинял вреда, если не считать обычных детских и юношеских проказ; но сегодня мне хочется чего-то невообразимого – права думать как угодно и додумываться до чего угодно!

В семнадцать и в двадцать лет я верил, что смогу сделать что-нибудь для других, для человечества…

Но потом я понял, что ничего не могу – ничегошеньки, как бы я ни старался. Так оставьте же мою слабость в покое.

На самом деле, знаешь, я никогда не любил продавать партийные газеты… Мне было стыдно… Я с бо2льшим удовольствием гулял под дождём или возвращался домой и читал Андре Бретона или Кейзерлинга.

Даниэль

Когда меня исключили из партии из-за того, что я считал полной дурой мою прямую начальницу (девушку в очках и в вечных комплексах), я со злости хотел облить её серной кислотой. (Даже для группового изнасилования она была слишком страшной.) Тогда мы с приятелями начали издавать литературный журнал с таким лозунгом: «Мы, создатели этого журнала, три гения, предлагаем свои услуги тому, кто больше заплатит!..»24 Но никто к нам не обратился, потому что всем нужны не гении, а послушники.

Ещё в журнале мы написали: «Однажды мы прославимся, только нам надоело, что все нас подбадривают на словах, но никто и сантима из кармана не достанет. Мы хотим прославиться сейчас, а не через двадцать лет, когда состаримся. Все мы во всём опаздываем на двадцать лет, и тогда уже слишком поздно радоваться собственным дерзостям и смеяться над старшими».