После боли. Истории о том, как люди находят себя заново
- -
- 100%
- +
С Леной они разговаривают в основном о детях и делах.
— Учительница опять звонила…
— Ты видел счёт за коммуналку?
— Маме надо отвезти лекарства.
Пару раз он пытался начать «про себя»:
— Слушай, а тебе… вообще как живётся сейчас?
Лена смотрела на него с удивлением:
— А что такое? Что за философские вопросы? Всё нормально же. Дети растут, не болеют особо, ремонт сделали, ипотеку почти закрыли. Ты чего-то хочешь? Машину поменять?
Он отмахивался:
— Да нет, просто… спрашиваю.
Как объяснить, что он не о машине?
Однажды ночью он не мог уснуть.
Встал, вышел на кухню, налил воды, сел в темноте, слушая, как гудит холодильник.
В голове крутилась одна картинка: он — седой, может быть лет шестьдесят, сидит за тем же столом, в той же кухне, в той же квартире.
И всё то же: работа, телевизор, дача, редкие звонки от взрослых детей.
Он поймал себя на том, что эта картинка его не радует, а пугает.
«Если всё останется так, как сейчас, для кого и чего я живу?»
От этой мысли тоже было стыдно.
На корпоративном тренинге, куда их команду загнали «для развития лидерских навыков», коуч дала им простое задание:
— Напишите три колонки:
1. Чего вы хотели в 20?
2. Чего хотели в 30?
3. Чего хотите сейчас?
В 20 Андрей хотел:
— «объездить всю Европу автостопом»;
— «играть в группе»;
— «писать рассказы».
В 30 — уже более «серьёзно»:
— «сделать карьеру»;
— «купить своё жильё»;
— «обеспечить семью».
А вот на вопрос «чего хотите сейчас»
он уставился в пустую строку и завис. В голову приходило:
— «чтобы дети были здоровы»;
— «чтобы зарплату не урезали»;
— «чтобы не началась новая война».
Коуч подошла:
— Это важно. Но это всё — от страха: «чего бы не случилось». А если про «чего я хочу», без частицы «не»?
Он поймал себя на том, что не знает.
После тренинга он вернулся домой молча.
Лена, увидев его лицо, спросила:
— Тренинг не понравился?
Он попытался объяснить:
— Там попросили написать, чего я хочу. Я понял… что не знаю.
Она пожала плечами:
— Ну хочешь, чтобы всё было нормально. И так понятно. А эти коучи всеми этими вопросами только голову забивают.
Он улыбнулся, но внутри стало ещё пустее.
К психологу Андрей пошёл не сразу.
Сначала пытался «залатать» пустоту:
— взялся за ещё один сложный проект;
— записался в спортзал;
— купил себе дорогие часы.
Часы радовали ровно два дня.
Спорт давал телу энергию, но не отвечал на вопрос «зачем».
Проект закончился, и выгоревшее место внутри никуда не делось.
В конце концов он просто набрал номер из рекламы: «Помогаю пережить кризис среднего возраста» и записался.
На первой сессии он сказал:
— Мне вроде бы незачем жаловаться. У меня… всё есть. Но я как будто живу по инерции. Если честно, иногда думаю, что если бы можно было нажать на паузу на пару лет и не существовать — я бы нажал.
Психолог спросила:
— А если представить, что всё внешне остаётся, как есть, но у вас появится возможность добавлять в жизнь что-то своё, маленькими дозами. Вы бы чего хотели?
Он задумался.
Через пару минут сказал:
— У меня когда-то была гитара. Я любил играть. Уже много лет её даже не открывал. Я… стесняюсь играть дома. Как будто это какая-то детская глупость.
— Что будет, если вы всё-таки достанете её и начнёте играть 15 минут вечером? — спросила она.
— Ничего особо не будет, — пожал он плечами. — Никто не умрёт.
— А вы? — улыбнулась терапевт.
Вечером он долго ходил вокруг шкафа.
Потом всё-таки вытащил чехол, сдул пыль, расстегнул молнию.
Гитара была та же, с парой сколов на корпусе.
Пальцы поначалу слушались плохо, аккорды звучали грязно.
Андрей ругался сквозь зубы, вспоминал, искал приложение с аккордами песен своей молодости.
Сын заглянул в комнату:
— Пап, а ты умеешь играть? Почему я не знал?
— Давно не играл, — ответил Андрей. — Сам забыл, что умею.
— Прикольно, — сказал сын и сел рядом слушать.
В этот вечер они не включили телевизор.
Они пели хриплым хором какие-то старые песни, смеялись, когда Андрей путал слова.
Это не решило его кризис. Но в тот момент он впервые за долгое время почувствовал себя живым.
Потом были маленькие шаги:
— он договорился с Леной, что один вечер в неделю он проводит так, как хочет сам: играет, читает, гуляет;
— другой вечер — она делает что хочет без семьи;
— один вечер они пытались проводить вдвоём — не за делами, а за чем-то, что нравится обоим (сначала просто гуляли около дома, потом выбрались в театр).
Сначала это казалось чем-то искусственным.
Потом начало наполняться смыслом.
Он стал присматриваться к работе: что в ней ему действительно интересно, а что он делает только «потому что так надо».
Через год он сменил отдел на другой: проектный, менее престижный, но дающий больше разнообразия.
Зарплата стала чуть ниже, но он не чувствовал, что прожигает свою жизнь только ради цифр в отчёте.
Кризис никуда не исчез магическим образом.
Были дни, когда хотелось всё бросить.
Были дни, когда он злился на себя за «неблагодарность».
Но вместе с этим в жизни появилось новое качество: ощущение, что у него есть право не только выполнять чужой план, но и добавлять в него свои строки.
Иногда этого уже достаточно, чтобы перестать просыпаться с мыслью: «Если бы можно было нажать „отмену“ на всё…»
Глава 5. Вы не мой Бог
Маша никогда не думала, что будет блогером.
Она просто начала снимать то, чем жили тысячи таких же женщин:
— как в семь утра ребёнок орёт, а ты пытаешься мазать ему бутерброд и одновременно красить ресницы;
— как горит каша, пока ты залипаешь в телефоне;
— как устаёшь до такой степени, что мечтаешь не о море, а о том, чтобы тебя оставили в покое хотя бы на час.
Её первые сторис были:
— слегка трясущимися;
— без фильтров;
— с кривыми подписями.
Друзья смеялись:
— Ну, Маша, ты вообще…
Но подписчики почему-то начали приходить.
Они писали:
— «Наконец-то кто-то показывает не глянец, а жизнь»;
— «Я тоже ору на детей и чувствую себя чудовищем, спасибо, что говоришь об этом»;
— «С тобой не так стыдно».
Маша ловила от этого особую волну:
«Я — не просто чья-то жена и мать.
Я — та, кого смотрят.
Та, кому доверяют».
Чем больше становилось подписчиков, тем аккуратнее она начала относиться к контенту:
— выбирала ракурсы, где квартира не выглядит слишком захламлённой;
— училась выставлять свет;
— подбирала слова так, чтобы было «и честно, и красиво».
С появлением первых рекламных предложений её телефон превратился не только в окно в мир, но и в кошелёк.
— Прорекламируете наш курс?
— Расскажете про наши витаминки?
Каждый такой контракт был подтверждением:
«Я нужна. То, что я делаю, что-то значит».
Постепенно внутри сформировалась простая и жестокая связка:
— «много просмотров» = «я молодец»;
— «мало просмотров» = «меня больше не любят».
Однажды ей написали из крупного бренда спортивной одежды:
— Мы хотим с вами сотрудничать, вы «настоящая женщина», с живым контентом. Но нам важно, чтобы в роликах вы выглядели… подтянуто.
В переписке мелькали слова:
— «подчеркнуть достоинства фигуры»;
— «визуально скрыть недостатки»;
— «подходящий тип тела».
Маша обиделась, но согласилась: деньги были хорошие.
После съёмок, где её затягивали в утягивающее бельё, гримировали каждый сантиметр, выставляли свет так, чтобы не видно было складочек, она пришла домой злая и уставшая.
Вечером, на нервах, записала сторис:
— Вот такая она, бодипозитивная реклама: «люби себя любой, но прийти к нам вы можете только с прессом и попой как орех».
Потом, увлёкшись, сняла ещё одно видео в ленту, где в ироничной манере прошлась по фигуре другой блогерки, которая активно пропагандировала «любовь к себе», и показала на экране скриншот с её фото.
— Ну да, конечно, любить себя любой удобно, когда у тебя… — и дальше пошли комментарии про второй подбородок и целлюлит.
Ей казалось, что это «обличение лицемерия».
Она не чувствовала, что в этот момент сама делает ровно то, против чего всегда выступала.
Этот ролик попал в чужой аккаунт, оторванный от контекста.
Её фразы звучали там просто как издёвка над чужим телом.
Лента взорвалась.
— Бодишеймерша.
— Всегда знали, что она не такая уж и добрая.
— Строила из себя «настоящую», а сама…
Маша сначала пыталась шутить, отнекиваться:
— Вы не так поняли, это ирония!
Потом поняла: не прокатывает.
В комментариях под любым её постом теперь было сотни гневных сообщений.
Подписчики уходили пачками.
Бренды один за другим писали письма:
— В связи со сложившейся ситуацией мы вынуждены приостановить сотрудничество.
Она смотрела на падающие цифры в статистике и чувствовала, как будто у неё отрезают части тела:
«Было 300 тысяч.
Потом 295.
Потом 280.
Это не цифры — это куски меня.
Меня стало меньше».
В какой-то момент она поймала себя на мысли:
«Если меня будут ненавидеть все, я не выдержу. Лучше бы я исчезла».
Это были страшные мысли, и она сама пугалась их.
Муж забрал у неё телефон на пару дней.
Снял с неё одеяло, когда она пыталась лежать целый день, уткнувшись лицом в подушку.
— Маша, ты — реальный человек, а не процент удержания. Я тебе это говорю как тот, кто видит тебя без фильтров и сторис.
— А толку? — сквозь слёзы говорила она. — Я всё потеряла. Это была моя работа, моя жизнь.
— Твоя работа — да. Но не вся жизнь, — отвечал он.
Тогда она впервые согласилась пойти к психологу, не для «контент-сторис», а по-настоящему.
На одной из сессий психолог спросила:
— Маша, если завтра интернет исчезнет, вы перестанете существовать?
Она вздрогнула:
— В каком смысле?
— В прямом. Вы — пропадёте вместе с аккаунтом? Или всё-таки останетесь?
Маша сначала разозлилась:
— Конечно, останусь. Я же… живой человек. У меня семья, дети.
— А почему тогда вы говорите «меня отменили» так, будто вас физически стерли? — мягко уточнила психолог.
Она замолчала.
Внутри сформулировалось, наконец:
«Я сделала из аудитории Бога.
Пока они меня любили — я была.
Теперь они меня ненавидят — и мне кажется, что меня нет».
Произнести вслух «вы не мой Бог» было страшно.
Она пробовала сначала мысленно, потом шёпотом.
— Вы — не мой Бог, — повторяла она как мантру, пока по щекам текли слёзы.
— Вы — люди. Я… имею право на ошибку. И на жизнь, даже если вам она не нравится.
Эта фраза не стерла все комментарии и не вернула контракты.
Но она как будто вернула ей маленький внутренний центр:
«Я — это не аккаунт.
Аккаунт — это часть меня, моя работа, моя витрина.
Я могу быть виновата в конкретном поступке,
но это не значит, что я «отменена» как человек».
Она записала видео извинения — не по скрипту, не по совету SMM-щика, а так, как чувствовала:
— Я сказала жестокие слова. Я вижу это. Я долго оправдывалась, потому что мне было так стыдно, что хотелось от этой вины убежать. Но я правда вижу, что ранила многих. Мне жаль.
Она выложила его и потом выключила телефон.
Не для эффектности, а для себя.
Пару недель она не заходила в соцсети вообще.
Пока не прошло первое острое «ломание»,
пока она не вспомнила, что есть мир за пределами экрана:
— дети, которые всё так же просили кашу по утрам;
— муж, который всегда поддерживал;
— друзья, которые приходили с шоколадными конфетами и молча сидели рядом, не обсуждая тренды.
Вернувшись в блог, она уже не пыталась всем понравиться.
Кто-то ушёл.
Кто-то остался.
Пришли новые люди.
Она перестала врать себе:
— что всегда добрая;
— что «искренность» — значит показывать всё подряд;
— что злость нельзя признавать.
Иногда она сама поднимала тему той истории и рассказывала:
— Я очень боялась тогда признать, что была неправа. Мне казалось, что если я подниму руки и скажу «да, это была гадость», меня затопчут окончательно. Но оказалось, что честность в какой-то момент всё же даёт шанс.
Она стала писать не только смешное, но и сложное:
— о культуре травли;
— о том, как страшно быть по обе стороны массовой агрессии;
— о том, каково — когда твоя ошибка становится контентом для чужого возмущения.
Лайков стало меньше, чем в «звёздные времена».
Но в каждом комментарии было больше глубины.
Маша не вернулась в то состояние, в котором была до скандала.
И это, возможно, к лучшему.
Там она жила по схеме:
«Пока меня любят — я есть».
Теперь она потихоньку училась другой:
«Я есть.
И да, я могу облажаться.
Я могу попросить прощения, могу ошибиться снова,
могу исправиться, могу не всем нравиться.
Я — человек, а не богиня честности и не враг народа».
Иногда самое важное, что мы можем сделать, — аккуратно снять с кого-то (и с себя) корону Бога. Чтобы и любить, и сердиться, и ошибаться по-человечески.
Часть II. Семья: те, от кого мы не могли уйти
Глава 6. Ребёнок не как все
Марина всегда любила порядок.
В детской — игрушки по коробкам, одежда по цветам, в холодильнике — контейнеры с аккуратно наклеенными стикерами «понедельник», «вторник».
Она росла в семье, где говорили:
— «Что люди скажут?»
— «Главное — не позорить родителей».
Её собственное детство прошло под знаком:
— отличных оценок;
— кружков «для общего развития»;
— вечного старания быть «хорошей девочкой».
Когда она забеременела, всё тоже шло «по плану»:
— анализы хорошие;
— УЗИ — без отклонений;
— живот — «как у всех».
Она представляла:
«Будет ребёнок. Я сделаю всё, чтобы у него было нормальное детство. Не как у меня — без права на ошибку, но и без хаоса. Хорошая, обычная семья».
Сын родился без осложнений. Назвали Пашей.
Первые месяцы Марина жила в привычном контроле:
— режим кормлений по часам;
— таблица веса и роста;
— чтение всех возможных статей «как развивать ребёнка от 0 до 1 года».
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.