Эридан. Рассказы

Кузнечик

Низко склонив голову – так, что подбородок почти упирался в грудь – Игорь пересекал парадный вестибюль Городского дома культуры. Двигаясь резкой угловатой походкой, он напоминал кузнечика – отчасти ещё и тем, что одно из сложенных крыльев топорщилось скрипичным футляром из-под острого плеча. Если б футляра было два, то можно было бы вообразить, что юноша сейчас подпрыгнет, растопырив локти в стороны, выпустит полупрозрачные крылья и перелетит сразу на третий этаж, минуя широкую лестницу с мраморными ступенями.

Увы, крыло-скрипка в единственном экземпляре, и потому летать не помогает. Хотя парить – да, но только на сцене провинциального зала, чуть-чуть не дотянувшего до тысячи зрительских мест. Впрочем, Игоря Данилова знают и за пределами нашего города. И, хотя его слава не гремит по всей России, нет, она, скорей, неторопливо течёт от периферии к центру, в направлении столицы – скрипач охотно наслаждается ею, вбирая в себя без остатка признание толпы местечкового масштаба.

Я слышала о нём. На улицах N. то и дело появлялись афиши с худым смуглым лицом, украшенным нарочитой улыбкой, – не озарённым, а именно украшенным, по требованию фотографа. «Гениальный виртуоз, победитель XX Всероссийского конкурса молодых скрипачей, призёр фестиваля «Таланты нашей Родины», член ассоциации…» – как обычно, треть афиши занимали перечисления званий и регалий, которые для меня, четырнадцатилетнего подростка, мало что значили. Я даже не понимала, зачем музыкантам какое-то членство в ассоциации… Что они там ассоциируют, скажите на милость?

Пригласительный билет на концерт мне сунула тётя: «Ты же любишь музыку, вот и сходи». В тот день в холле я увидела Игоря впервые – угловатым силуэтом со сложенным чёрным крылом. А спустя полчаса поняла, что скрипичное соло может быть волшебным, как песнь птицы Сирин. Других сравнений и эпитетов не нашлось. Я чувствовала, что во мне вибрирует душа, и любое высокопарное слово звучало бы пусто на фоне невероятного смятения, резонирующего с песней скрипки.

Концерт закончился, а я осталась в нём. Оглушённая, – или, быть может, побеждённая? – оделась и в задумчивости вышла на улицу. Жаль, не догадалась купить цветов…

Старое крылечко с торца Дома культуры, побитое дождём и каблуками, окружили поклонницы: дамы театрально-восторженного вида, молчаливые субтильные девицы с туманной поволокой в глазах, и не по возрасту стройные пожилые леди. Все смотрели на дверь: вероятно, оттуда вот-вот должен был появиться Игорь. Я встала неподалеку.

***

Эйфория… Игорь упивается ею. После каждого концерта – сладкая нега изнеможения. Она приходит вслед за извержением эмоций, которыми он, как художник, наполняет пространство зрительного зала, рисуя смычком картины-образы, обретающие здесь собственную жизнь, – и здесь же уходящие в небытие. А потом наступает тишина. Он бледнеет, опускает скрипку, склоняясь в почтительном поклоне, и чувствует, как тело пронизывает колкая дрожь. Играть «на бис» он не может – в этот миг пальцы отказываются ему подчиняться. По этой же причине Игорь не раздает и автографов.

***

Вот и сейчас, преодолевая живой барьер, он с извиняющимся видом крутил головой: «Простите, я спешу». Избегая встречаться с кем-нибудь взглядом, музыкант прошмыгнул мимо женской стайки, чувствуя, как чужие руки трогают плечи и просительно касаются локтей. Борясь с желанием отряхнуться, точно собака, он сбежал с крыльца, вырываясь на свободу, и увидел девчонку. Та стояла поодаль и смотрела на него с любопытством. Рассматривала так, словно тот был ровесником, парнишкой из соседнего двора. Никакого восхищения в глазах.

Игорю сделалось неловко, будто он не человек, а кузнечик, спрыгнувший с ветки на землю под пристальным взглядом юного натуралиста. Он опустил глаза чуть ниже, но сачка в её руках не увидел, и почему-то с облегчением вздохнул. Смешная девица. Разукрасилась так, как могут разукрашивать себя только подростки, ещё и кудри накрутила в несколько слоев. Вместо шапки, наверное. Кукла с серьёзным лицом.

«Ох, дети-дети…» – мысленно вздохнув по-стариковски, Игорь двинул плечом, прижал плотнее к телу футляр-крыло, и устремился к своему автомобилю – видавшему виды «Фокусу» грязно-серого цвета.

***

Их было много. И они всегда говорили с придыханием. Каково это: в двадцать три знать восхищение публики, ажиотаж ликующей толпы и восторженный трепет в голосах женщин? Их было слишком много на одного Игоря. Но он нуждался в них, – пожалуй, не меньше, чем нуждался в своей скрипке. Не факт, что больше, но… Репетируя в одиночестве, он никогда не переживал опустошения, но, увы, не ощущал и головокружительного подъёма. Репетиция оставляла его с музыкой один на один. Растворяясь в ней, он переставал быть собой, и это пугало его.

Игорь охотно выступал в филармониях и домах культуры, не задумываясь о суммах гонораров, чем радовал местную администрацию: им «затыкали дыры», «разбавляли» программы и «аккомпанировали» праздничные вечера.

Его звали и в столицу, но он не стремился туда. На больших площадках собиралась рафинированная публика, избалованная настолько, что во взглядах, выхватываемых им из темноты зрительского зала, подчас читалось даже снисхождение. Снисхождение столичной богемы к провинциальному музыканту. «Однако мальчишка недурен…» – только и всего. Игорь не желал видеть высокомерные лица, и потому притормаживал себя на пути к большой славе. Успеется.

***

Неделю назад его одолевала расспросами о планах на будущее местная репортёрша. Игорю она сразу не понравилась: неухоженные руки, вытравленные краской волосы с отросшими корнями и замызганный пуховик. Могли бы и кого-то получше прислать для интервью, а не затрапезную девицу, специализирующуюся на сюжетах про жизнь городских окраин. Если бы у Игоря во дворе перестали убирать снег или снесли детскую горку, он походя бросил бы несколько слов такой «красотке», опрашивающей жителей микрорайона, причём не представляясь и вполоборота. Но говорить о творчестве?! Они бы ещё буфетчицу для интервью прислали! Какое неуважение…

Однако он прикусил язык. Демонстрировать превосходство явный моветон, и, преисполнившись в пику своему отвращению искусственной приторной ласковости, легко позволил увлечь себя в беседу.

Но репортёрша не оценила его доброты. Вместо того, чтобы смущаться и путаться от волнения в репликах, она достала блокнот – ещё и не потрудилась подготовиться как следует! – и наглым противным голосом начала производить допрос.

– Игорь, вы, будучи известным лауреатом всероссийских конкурсов, наверняка получаете серьёзные предложения, в том числе из-за рубежа?

– Да, – ответил тот с вежливой улыбкой, – так и есть.

– Отчего же ни разу не воспользовались?

– Не заинтересовало, – пожал плечами музыкант, – условия не устроили.

– Вот как? – недоверчиво прищурилась репортёрша. – Условия в зарубежных и столичных мюзик-холлах уступают нашей N-ской филармонии?! Какое непростительное жлобство с их стороны!

– Можно без жаргонизмов? – попросил Игорь, болезненно скривившись. – Иначе я вынужден буду завершить наше интервью.

Его охватило раздражение. Почему он должен терпеть эту беспардонность? Он, представитель творческой интеллигенции, тратит впустую своё время, борясь с огромным желанием послать вчерашнюю колхозницу, и выдерживает более-менее нейтральный тон – который, тем не менее, уже звенит от напряжения – а она с чего-то вдруг решила, что может говорить с ним на равных.

Отвернувшись в сторону, чтобы не видеть её неприятного лица, Игорь нервно забарабанил пальцами по кухонному столу.

«Хочу, чтобы она исчезла, – промелькнуло в голове, – вернуться бы назад на несколько дней и отменить эту бессмысленную встречу».

Однако репортёрша не желала исчезать. Ехидно, как ему показалось, улыбнувшись, она кивнула с понимающим видом.

– Простите, – извинилась она, – вырвалось само, от обиды и возмущения за ваш бесспорный талант. Ваша гениальность достойна лучших концертных залов, а высочайший класс исполнения ставит вас в один ряд с такими мастерами, как….

Тут она запнулась, пытаясь, видимо, вспомнить какую-нибудь фамилию, и через небольшую паузу завершила мысль:

– Паганини.

– Паганини?!

– Именно, – воскликнула с жаром она. – И не менее. Только он.

Игорь улыбнулся. Девочка не так уж плоха, хотя музыковед из неё никакой. Сравнивает его с Паганини.  Что ж, других она не знает… Ему больше пришлось бы по душе сравнение с Фрицем Крейслером, но откуда затрапезной журналистке знать такие имена? Иронии в её голосе он не заметил, а может, втайне от себя отмахнулся, предпочитая расценивать её спорный комплимент как искренний восторг.

Девушка, кажется, догадалась, что нужно соблюдать негласные правила общения со звездой, и, начиная с этой минуты, деловито сыпала восторженными эпитетами в превосходной степени. Она, капитулировав перед его Гением, не иначе, округлила глаза и приняла подобострастный вид, осознав, наконец-то, своё истинное положение в этой беседе: несколькими лестничными пролётами ниже великодушного Маэстро.

Расстались они почти что друзьями: стараясь не смотреть на пережжённые волосы и неопрятные корни, Игорь мило улыбался, провожая к выходу съемочную бригаду. Он с облегчением закрыл дверь и восстановил в памяти детали прошедшей беседы: кажется, он держался идеально, и не сказал ни одного лишнего слова.

***

– Жесть какая… – спустившись вниз на этаж, вполголоса пожаловалась журналистка и взяла оператора под руку. – Я растерялась… Не знала, что говорить. Он смотрел на меня так, будто я куча дерьма… Мне показалось, или это и вправду было?

Тот молча кивнул, и девушка задумчиво покачала головой и продолжила:

– У меня возникло такое ощущение, что я к нему не за интервью, а за подаянием пришла… Ужасное ощущение.

– Поработай ещё с годик и перестанешь обращать на них внимание. Сплошь и рядом. Привыкай. Сама-то зачем полезла на рожон? Злить зачем стала «звезду»?

– Не знаю… Мой косяк, да. Первое серьёзное интервью и чуть не запорола… Но у него в глазах такая брезгливость была по отношению к нам, и это было так явно, что я не стерпела… Ведь он такой же человек, как и мы! Он не Паганини, а даже если бы и был им, то разве бы имел право так себя вести?

– Не все люди это понимают, – с философским спокойствием умудрённого опытом человека ответил пожилой оператор. – Забей. Не обращай внимания впредь. Просто делай свою работу.

– Да вроде я всё сделала, вот только от фальшивой лести противно так, аж скулы сводит.

– Забей, – повторил коллега, и девушка расстроенно кивнула.

***

Я помнила о нём. Данилов тогда переживал пик своей популярности, и билеты раскупались быстро. Мне довелось побывать на его концертах несколько раз, а затем, получив аттестат, я уехала в соседний город за высшим образованием. Память почти истерла тонкую нить воспоминаний, хотя и не оборвала её насовсем…

На афишах появились другие имена, и их с каждым годом становилось всё больше и больше. Они сменяли друг друга, как перелётные птицы, мигрирующие в поисках комфортной среды обитания, – и комфорт, увы, обнаруживал себя всякий раз за пределами страны или в столице. Иногда на стендах у здания филармонии мелькало смуглое лицо, но гораздо реже, словно он тоже нашёл иное пристанище для себя и своей скрипки где-то далеко за пределами N.

В последний раз я видела его курсе на третьем. В один из майских праздников, прогуливаясь в родном городе, я наткнулась на анонс выступления, которое должно было состояться в тот день. Не рассчитывая на удачу и свободные места, сунулась в кассу, и, к своему удивлению, купила недорогой билет в партер, да ещё и в середине четвёртого ряда.

«Повезло, – порадовалась я, – наверное, кто-то сдал накануне».

Рядом с филармонией обнаружился цветочный павильон, а в нём – свежие герберы, единственные приличные цветы, помимо гвоздик, которые, по моему мнению, можно дарить мужчинам. В том, что Игорь Данилов является Мужчиной, я не сомневалась.

Зал был полон – или же пуст? – лишь наполовину. Как здесь переменилось всё… Разве что рукоплескания по-прежнему звучат восторженно, хотя и поредели в разы. Меньше ладоней – тише их звук. Впрочем, изменилось не только это. Что-то поменялось в самом Игоре. Казалось, музыкант утратил внутреннее ликование и то и дело всматривался в темноту зрительного зала, пытаясь найти в ней что-то. Или кого-то?

Я сидела в середине партера, и пару раз случайно встретилась с ним взглядом. Мне показалось, что в его глазах промелькнул интерес… Феноменально… Человек бросает взгляд в толпу и… узнает тебя. Его глаза теплеют, озаряясь искренней улыбкой, в то время как губы остаются неподвижными.

«Неужели он смотрит на меня? Оттуда, со сцены?» – рассудок непременно бы тронулся, если бы я не опомнилась. Это не интерес, а случайность. Неважно! Я ведь не глазки пришла сюда строить… В моих руках были герберы, и я поблагодарила ими скрипача за чудесную музыку по окончании выступления.

***

«Мне кажется, что время утекло… И утекло оно вместе со зрителями». Зал наполовину пуст, или наполовину полон? Для Игоря – пуст. Говорят, что теперь билеты плохо расходятся, потому что классика непрошеной волной популярности хлынула в массы. И тут же на свет выпорхнуло множество звёздочек-мотыльков. Взлетят на сцену или экран, продемонстрируют свои способности, получат свои порции аплодисментов, и – вперед, к новым вершинам!

«Какие ненасытные, – думал он, – жадные до пиара. Им нужны только деньги… Превратили скрипку, рояль, виолончель и даже свой голос в банальный инструмент для добычи злата. Штампованная серая масса, чьи имена мелькают и тут же забываются».

С ними не было бы никаких проблем, если бы они не забирали у Игоря самое главное. Его Зрителя. Поросль юных виртуозов быстро набила оскомину, и публика устала. Популяризируйте самую прекрасную музыку, швырните гениальность в толпу пригоршней искрящихся самоцветов, – от неё останутся лишь звуки, истрёпанные, как лохмотья любимого когда-то наряда. Привычные до равнодушия цветные лоскуты. Да, одарённые однодневки-мотыльки всё испортили.

Радует одно: его зритель не превратился в ветреного мотылька… Знакомые лица на каждом концерте. Публика выбирает Игоря – его, и только его. Это помогает ему парить, хотя уже и не так высоко, как пять лет назад. Что дальше? Игорь не знает. Если раньше он разрешал себе не тревожиться о перспективах, откладывая их на неопределенный срок, то теперь он категорически отказывается даже думать о них, не желая маршировать в строю с второсортными однодневками.

Что бы он делал без поддержки? Игорь попытался вспомнить, чем жил до появления Зрителя, и не смог. Вероятно, тогда он не знал, в чём заключается истинный восторг, оттого по-детски наивно считал себя счастливым. То, что скрипач познал на волне популярности, было соткано из разных эмоций – радость, упоение, страх, трепет, желание, страсть, благодать, ярость и безразличие – квинтэссенция чувств, неведомым эйфорическим элементом наполнявшая каждую клетку его организма во время сценического священнодействия.

Теперь он боялся утраты. Чувство слабело: то ли из-за того, что становилось привычным; то ли из-за того, что редело облако зрительского почитания, которое поднимало его ввысь и удерживало в невесомости. Игорь ощущал провалы, и каждое свободное место в зале увеличивало диаметр ямы забвения, в которую он рисковал угодить в тот злополучный час, когда интерес толпы себя исчерпает. И что потом?

***

– Что дальше? – вопрошала школьная учительница сольфеджио.

Разговор состоялся в закулисье после концерта, куда та зашла поздороваться с бывшим учеником.

– Не знаю, Ольга Петровна, пока не решил… – пожимал плечами он, борясь с раздражением. – Меня всё устраивает на сегодняшний день.

– Твоё дарование достойно большего. Игорь, ты не развиваешь себя. Безусловно, ты отличный музыкант, но я – твой преподаватель – знаю, на что ты способен. Уж не аплодисменты ли тормозят тебя, мой друг? Не увяз ли ты в толпе?

– Как они могут тормозить? – недовольно скривился тот. – Они вдохновляют… С ними хочется царить на сцене, выкладываясь по полной для благодарного слушателя.

Ольга Петровна промолчала. Да и что она ответит? Много ли она понимает в этом – сама ведь ничего и не видела, кроме задрипанных кабинетов музыкальной школы и стопки учебников по музлитературе. Чужой гений разбирать по косточкам особого таланта не надо – а ты попробуй сама выйди на сцену… Вот тогда и говори, что тормозит, а что помогает.

Игорь отвернулся. Он не желал озвучивать свои мысли, чтобы не обидеть пожилую учительницу, – но оправдываться перед ней неизвестно за что тоже не желал.

– До свидания, Ольга Петровна, – суховато-вежливо попрощался он, обрывая беседу. – Пора ехать, меня ждут. Я к вам заскочу как-нибудь, хорошо? Рад был повидаться.

***

В тот вечер я отдала Игорю алые герберы и молча попрощалась с ним, спускаясь со сцены – я не могла даже предположить, что встречусь с ним спустя несколько лет совсем в другом месте.

***

Окончив медуниверситет, я поступила в ординатуру. Знакомиться с работой врачевателя душ меня отправили в психиатрическую больницу города N. В первый день пациенты устроили мне «смотрины». Выстроившись шеренгой вдоль стены, они по очереди приветствовали меня. Каждый смотрел в глаза и многозначительно – или мне со страху так показалось? – здоровался вполголоса. «Здравствуйте, здравствуйте, здравствуйте!» – слова шелестели эхом, отталкиваясь от тусклых обшарпанных стен, и я, точно сомнамбула, вторила им, стараясь не отводить взгляда, но и не задерживаться на ком-то дольше положенного. Один парень понимающе усмехнулся и весело подмигнул. На фоне остальных он выглядел адекватным. Я улыбнулась ему в ответ, едва заметно, только краешками губ. Напряжение потихоньку стало спадать.

…Но оно вернулось, когда я шагнула в кабинет завотделением: мимика Олега Михайловича мало отличалась от болезненных масок его подопечных. Встреть я его где-нибудь без белого халата, не догадалась бы о том, что мы коллеги…

«Всякий психиатр чуть-чуть сумасшедший, – подумалось невзначай, –  лет через пять и на меня будут посматривать удивлённо».

Близилось время обхода, и Олег Михайлович любезно взял меня с собой. Он неспешно шёл по коридору, покачиваясь на манер водоплавающей птицы (в точности так же, как и треть его пациентов), и вдруг перед одной из дверей остановился и со словами «Наша местная знаменитость» дёрнул её на себя.

Мы шагнули в тесное помещение двухместной палаты.

Кровать справа пустовала, а на левой сидел завёрнутый в кокон из шерстяного одеяла Игорь. Он смотрел сквозь нас и блаженно улыбался.

– Дани-и-и-лов… – медленно произнес знакомую фамилию врач. – Третий месяц здесь. В шестой раз за последние два года.

– Нет! – ахнула я. – Нет, только не он! Этого не может быть…

– Увы, – Олег Михайлович развёл руками и вполголоса пояснил: – Привезли позапрошлой весной прямо с концерта. Устроил дебош, крушил всё и вся – вызвали сначала полицию, а после бригаду скорой помощи.  Сейчас он тихий – с того раза больше не буйствовал – разве что иногда в столовой рассаживает больных рядами и… поёт им песни.

– Песни? – изумилась я. – Почему песни? Он же скрипач.

– Не знаю… Самая любимая: «В лунном сияньи». Он поёт, зрители аплодируют, Игорь кланяется, а после санитары его уводят.

– А что он сам говорит?

– Он не разговаривает. Точнее, мы его держим здесь до тех пор, пока он не заговорит – это у него совпадает с началом ремиссии. Он становится адекватным, понимает своё состояние, сокрушается и идёт на выписку.

– Он выступает ещё?

– Нет. Что-то случилось в тот день, когда он устроил дебош. Он ведь и скрипку свою разломал. Сказал, что дал себе слово больше не выходить на сцену.

– А он слышит нас? – мне стало неловко, что мы так беспардонно обсуждаем музыканта в его присутствии.

– Он сейчас слышит только себя и свои голоса. Он даже не понимает, что не один. Он нас не видит.

– Голоса… – я внимательно посмотрела на умиротворённое лицо Игоря. – Кажется, ему хорошо с ними.

– Не всегда. Сейчас они его хвалят, и он наслаждается. Иногда ругают, упрекают в ничтожестве – и тогда он спорит с ними или плачет.

– Он не опасен для себя? – уточнила я. – Не склонен к суициду?

– Нет. По крайней мере, до сих пор за ним такого не замечалось.

***

В тот вечер домой не хотелось. Автобус привёз меня на кольцо, и я безропотно вышла. Встала посреди улицы и, не узнавая привычного пейзажа, растерянно заозиралась по сторонам. Откуда взялась эта тоска? Что со мной? Резкий порыв ветра сдернул охапку листьев с измученного непогодой клёна и больно меня хлестнул по щеке прядью моих же волос. Листья упали под ноги и вскинулись вверх маленькой воронкой осеннего вихря. Ведьмины всполохи… Не знаю, почему, но я всегда так называла их…