Убитая пирамида

– Незаметное, но твердое вмешательство могло бы устранить недоразумение. Поскольку пивной дом Сабабу относится к вашему округу, а в Фивах она работает под вымышленным именем, поводов предъявить обвинение у вас предостаточно. А Нефрет можно пригрозить суровыми мерами, если она станет упорствовать в своих неразумных начинаниях. Предостережение должно вернуть ее к обычной деревенской практике, которая ей по плечу. Естественно, я не прошу вас о безвозмездной помощи. Любая карьера строится. Я предоставляю вам великолепную возможность продвинуться по иерархической лестнице.

– Я тронут.

– Я знал, что мы найдем общий язык. Вы молоды, умны и честолюбивы в отличие от стольких ваших коллег, которые так цепляются за букву закона, что зачастую упускают из виду его смысл.

– А если у меня не получится?

– Я подам жалобу против Нефрет, вы возглавите суд, мы выберем присяжных. Мне бы не хотелось до этого доводить, постарайтесь быть убедительным.

– Приложу все усилия.

Небамон расслабился, чувствуя, что поступил правильно. Он не ошибся в судье.

– Я рад, что обратился по адресу. Когда имеешь дело с достойным человеком, устранить неприятности нетрудно.

Божественные Фивы, где познал он счастье и горе. Чарующие Фивы, поражающие великолепием рассветов и фееричностью закатных красок.

Неумолимые Фивы, куда судьба приводит его в поисках истины, постоянно ускользающей из его рук, словно обезумевшая ящерица.

Он увидел ее на пароме.

Она возвращалась с восточного берега; он пересекал реку, чтобы добраться до селения, в котором она жила. Вопреки опасениям она от него не отвернулась.

– Мои слова не были пустым обещанием. Этой встречи не должно было быть.

– Вы начали понемногу забывать меня?

– Ни на миг.

– Вы сами себя мучаете.

– Вам-то что за дело?

– Ваши страдания меня огорчают. Нужно ли растравлять душу, ища новых встреч?

– Сейчас к вам обращается судья и только судья.

– В чем меня обвиняют?

– В том, что вы пользуетесь щедростью проститутки. Небамон требует, чтобы ваша деятельность не выходила за пределы селения и чтобы серьезных больных вы направляли к другим лекарям.

– А если я не послушаюсь?

– Он попытается признать вас виновной в безнравственном поведении, а значит, вовсе запретить вам практиковать.

– Это серьезная угроза?

– Небамон – влиятельный человек.

– Я не покорилась ему, а сопротивления он не выносит.

– Ну и как, намерены отступить?

– Что бы вы тогда обо мне подумали?

– Небамон рассчитывает, что я смогу вас убедить.

– Он плохо вас знает.

– И это дает нам шанс. Вы мне доверяете?

– Безусловно.

Его заворожила прозвучавшая в голосе нежность. Неужели былого равнодушия больше нет, неужели она действительно смотрит на него иным, не столь отстраненным взглядом?

– Не волнуйтесь, Нефрет. Я помогу вам.

Он проводил ее до селения, надеясь, что дороге не будет конца.

***

Поглотитель теней успокоился.

Поездка судьи Пазаира явно была делом сугубо личным. Он и не думал искать пятого ветерана, он ухаживал за красавицей Нефрет.

Вынужденный принимать исключительные меры предосторожности из-за присутствия нубийца и его обезьяны, поглотитель теней постепенно убеждался в том, что пятый ветеран умер естественной смертью или же убежал так далеко на юг, что о нем больше никто никогда не услышит. Собственно, необходимо было только его молчание.

Однако он продолжал осторожно следить за судьей.

Павиан нервничал.

Кем пристально посмотрел по сторонам, но ничего необычного не заметил. Крестьяне со своими ослами, рабочие, чинящие плотины, водоносы… И все же павиан чуял опасность.

Удвоив бдительность, нубиец подошел поближе к судье и Нефрет. Впервые он восхищался человеком, которому служил. Молодой судья был одержим несбыточным идеалом, одновременно силен и уязвим, практичен и мечтателен, но руководствовался он только порядочностью. В одиночку ему не одолеть злобной человеческой природы, но пошатнуть ее всевластие он может. А это даст надежду людям, страдающим от несправедливости.

Кем предпочел бы, чтобы он не ввязывался в столь опасное предприятие, ибо рано или поздно это будет стоить ему головы; но как тут его упрекнешь, когда убиты ни в чем не повинные люди? Доколе не будет попрана память о простых людях, доколе будут существовать судьи, не желающие потакать сильным только потому, что они богаты, – дотоле жить и процветать Египту.

Нефрет и Пазаир шли молча. Он мечтал о такой прогулке: они рядом, рука об руку, и этого достаточно. Шагают в одном темпе, словно давно приноровились друг к другу. Он стремился урвать мгновения невозможного счастья, цеплялся за мираж, дорожа им куда более, чем реальной действительностью.

Нефрет шла быстро, словно летела; казалось, ноги ее едва касались земли, в движениях – ни малейших признаков усталости. Он наслаждался упоительной возможностью идти с ней рядом, он с радостью стал бы ее слугой, усердным и неприметным, если бы не надо было оставаться судьей, дабы защитить ее от надвигавшейся бури. Он обольщается или она стала держаться с ним менее холодно? А что, если для нее тоже важно побыть вдвоем с ним и ничего не говорить: возможно, она понемногу привыкнет к его страсти, если он будет молчать.

Они вошли в помещение аптеки, где Кани сортировал лекарственные растения.

– Урожай превосходный.

– Только, боюсь, никому не нужный, – посетовала Нефрет. – Небамон вновь чинит мне препятствия.

– Если б можно было травить людей…

– Ничего у старшего лекаря не выйдет, – заявил Пазаир. – Я этого так не оставлю.

– Он опаснее гадюки. Берегитесь, он и вас тоже укусит.

– О, новые растения?

– Храм выделил мне большой участок земли и сделал меня своим официальным поставщиком.

– Вы это заслужили, Кани.

– Я не забыл о нашем расследовании. Мне удалось побеседовать с писцом, занимающимся учетом населения: ни один ветеран из Мемфиса не нанимался на работу в мастерские или в усадебные хозяйства за последние полгода. Любой воин, вышедший на пенсию, должен заявить, где он живет, иначе он утратит все свои права. А это означает обречь себя на нищету.

– Наш ветеран настолько напуган, что предпочитает нищету привилегиям.

– Может, он уехал из страны?

– Я уверен, что он скрывается на западном берегу.

* * *

Пазаира одолевали противоречивые чувства. С одной стороны, на душе было легко, почти весело; с другой – в ней царили мрак и безысходность. Повидав Нефрет, ощугив, что она стала ближе и дружелюбнее, он воспрял духом, но смириться с тем, что она никогда не станет его супругой, значило погрузиться в бездну отчаяния.

Борьба ради нее, ради Сути и ради Бел-Трана не давала ему вновь и вновь возвращаться к одним и тем же мыслям. Слова Беранира вернули все на свои места: египетский судья не принадлежит себе.

В гареме западных Фив был устроен праздник в честь победоносного завершения азиатской кампании, во славу величия Рамсеса, восстановления мира и в ознаменование доблести полководца Ашера. Ткачихи, музыкантши, танцовщицы, воспитательницы, парикмахерши, создательницы цветочных композиций прогуливались по саду и, вкушая сладости, судачили о всякой всячине. Под навесом, защищавшим от солнечных лучей, подавали соки. Женщины разглядывали, кто как одет, восхищались, завидовали, обсуждали друг друга.

Пазаир пришел не вовремя, тем не менее ему удалось пробраться сквозь толпу гостей к хозяйке праздника, затмившей красотой всех своих приближенных. В совершенстве владея искусством макияжа, Хаттуса не скрывала своего презрения по отношению к неумело накрашенным модницам. Все стремились подойти к ней поближе, она же только и делала, что отпускала шпильки в адрес многочисленных льстецов.

– А вы случайно не судья из Мемфиса?

– Если вы позволите потревожить себя в такой момент, я был бы счастлив поговорить наедине.

– Отличная идея! Надоели светские условности. Пойдемте к пруду.

Кто такой этот скромный с виду судья, сумевший добиться расположения самой неприступной в мире царевны? Скорее всего Хаттуса решила поиграть с ним, а потом выбросить, как надоевшую куклу. Чужеземка славилась своими причудами.

Белые и голубые лотосы плавали по поверхности воды, слегка подернутой мелкой рябью. Хаттуса и Пазаир сели на раскладные стулья под сень опахала.

– Сколько будет пересудов, судья Пазаир. Мы ведь нарушили этикет.

– Очень вам за это признателен.

– Ну как, наслаждаетесь великолепием моего гарема?

– Имя Бел-Тран вам о чем-нибудь говорит?

– Нет.

– А Денес?

– Тоже нет. Это что, допрос?

– Мне необходимо ваше свидетельство.

– Насколько я знаю, эти люди в моей свите не состоят.

– Денес, крупнейший судовладелец Мемфиса, получил подписанный вами приказ.

– А мне какое дело? Думаете, меня интересуют подобные мелочи?

– Направлявшееся сюда судно было нагружено ворованным зерном.

– Боюсь, я не совсем понимаю.

– Судно, зерно и приказ о перевозке с вашей печатью арестованы.

– Вы что, в воровстве меня обвиняете?

– Я хотел бы, чтобы вы объяснили происходящее.

– Кто вас послал?

– Никто.

– Вы действуете на свой страх и риск… Я вам не верю.

– Напрасно.

– Мне снова пытаются навредить и на сей раз прибегают к помощи безмозглого судьишки, пляшущего под чужую дудку!

– Оскорбление судьи, отягченное клеветой, карается палочными ударами.

– Нет, вы просто безумец! Вы осознаете, с кем говорите?

– С очень высокопоставленной дамой, которая, однако, подчиняется закону так же, как последняя крестьянка. Итак, вы замешаны в деле о хищении зерна, принадлежащего государству.

– А мне плевать.

– Замешаны – не значит виновны. Поэтому я жду, что вы скажете в свое оправдание.

– До этого я не унижусь.

– Если вы невиновны, чего вам бояться?

– Вы осмелились поставить под сомнение мою честность!

– Меня вынуждают факты.

– Вы слишком далеко зашли, судья Пазаир, слишком далеко.

Вне себя от гнева, она встала и пошла вперед. Приближенные расступились, боясь, как бы царевна не сорвала на них раздражение.

Спустя три дня Пазаира принял старший судья Фив, обстоятельный мужчина в летах, близко знавший верховного жреца карнакского храма. Он внимательно изучил материалы дела.

– Работа выполнена замечательно и по сути, и по форме.

– Поскольку дело выходит за рамки моей юрисдикции, предоставляю вам довести его до конца. Если вы сочтете, что необходимо мое участие, я готов созвать суд.

– Каково ваше личное убеждение?

– Незаконный вывоз зерна доказан. Денес, как мне кажется, ни при чем.

– Верховный страж?

– Наверное, в курсе дела, но до какой степени?

– Царевна Хаттуса?

– Она отказалась давать мне какие бы то ни было объяснения.

– Очень досадно.

– Но ведь ее печать не сотрешь.

– Разумеется, но кто ее поставил?

– Она и поставила. Это личная печать, вделанная в кольцо. Как и все, кто стоит у власти, она с ним никогда не расстается.

– Тут мы ступаем на опасную территорию. Хаттуса не очень популярна в Фивах; слишком надменна, слишком своевластна, слишком всем недовольна. Даже разделяя общее мнение, фараон вынужден ее защищать.

– Красть зерно, предназначенное для народа, – серьезное преступление.

– Согласен, но мне хотелось бы избежать публичного процесса, способного повредить царю.

Впрочем, вы же сами сказали, следствие еще не закончено.

Лицо Пазаира помрачнело.

– Не волнуйтесь, дорогой коллега. Как старший судья Фив я не позволю вашему делу затеряться в архивной пыли. Просто я хотел бы как следует аргументировать обвинение, ибо истцом здесь выступит само государство.

– Спасибо за уточнение. Что же касается публичного процесса…

– Он предпочтительнее, знаю. Но вам что важнее – истина или голова царевны Хаттусы?

– Я к ней особой враждебности не питаю.

– Я попытаюсь уговорить ее сказать правду, официально вызову к себе, если понадобится. Пусть она сама решает свою судьбу. Если она виновна, ей не избежать наказания.

Казалось, судья говорит вполне искренне.

– Вам нужна моя помощь?

– В данный момент нет, тем более что вас срочно вызывают в Мемфис.

– Мой секретарь?

– Старший судья царского портика.