Жертва. Между долгом и человечностью

– Привет, красотка! – он залихватски встряхнул курчавой гривой черных волос и хитро подмигнул, – Не лучшее утро?

Широко расставленные карие глаза его обрамляли густые ресницы и кустистые брови; массивный, длинный, очевидно, сломанный когда-то нос, смотрел немного в сторону, заставляя думать о жестоких, неравных схватках; пухлые гладкие губы, нежно выделяющиеся на смуглом, покрытом щетиной лице, идеально очерченные, словно вылепленные талантливейшим из художников, манили, зазывали, обещали… Он был красив мужской несимметричной красотой и, конечно, знал об этом. И пользовался, как умел.

В зале нарастал гвалт, увеличиваясь с каждым отходящим от раздачи, поэтому приходилось почти кричать. Впрочем как и всегда. Беспорядок начинался сразу, едва люди только отворачивались от распределительного автомата.

Вера кокетливо слегка наклонилась вперед и парень подставил ухо:

– Да уж, не то слово! Просто токсикоз замучил…

Как могла небрежно ответила она, но сердце при этом выскакивало из груди. Девушка незаметно стрельнула взглядом на молодого человека, затаила дыхание. Всеми чувствами она старалась ухватить, заранее разгадать его реакцию.

– Да я слышал от одного знакомого, что ты… ну это… беременна. От твоего коллеги. Вы, типа, работаете вместе.

Глаза Веры расширились, ледяная игла разочарования пробила грудь навылет.

– А… – только и смогла кивнуть.

Иначе она себе представляла их разговор. И его реакцию тоже. В ее мечтах были бурные всплески радости, объятия, клятвы любви и верности. Но, строго говоря, она вообще слишком много мечтала, когда дело доходило до мужчин. Или может, момент был неподходящий?

Глупости! Очевидно, что он давно знает, но даже не потрудился сказаться раньше.

«Сама виновата, – пронеслось где-то на задворках онемевшего сознания, – слишком долго тянула!»

Вера боялась сообщать радостную новость. Слишком уж непонятные были у них отношения. Может так даже лучше?..

В его глазах всегда горел лихой огонек, к нему хотелось прижаться, он пах абрикосами и медом, от него веяло силой и свободой, какая бывает у людей, живущих без оглядки и сожалений. Кроме того, в отличие от Веры Иман был популярен и, что вообще не характерно для замкнутых жителей, общителен, даже «крут».

А Вере хотелось сделать его своим, личным. Не понимая, почему такой парень вообще связался с ней, девушка тем не менее тешилась лестью и надеялась приручить красавца.

– Тебе нужна какая-то помощь? – при этих словах Иман нахмурился и слегка отклонился назад.

– Если ты захочешь помочь, то я буду рада, – кокетливо, но немного грустно ответила она, понимая, что вопрос задан просто из вежливости.

– Ну хорошо, зови, как буду нужен! – помотал он головой и начал пятиться к своему столу.

Оттуда ему уже несколько минут махали приятели и подружки. Между собой они не общались и лишь сосредоточенно наблюдали, когда же за стол сядет единственное связующее звено их компании. Иман направился было к ним, но сделав два шага, обернулся, подмигнул и проорал, перекрикивая гомон:

– Ну и если второго решишь, тоже зови! Видишь, с первым же удачно подсобил! – и, рассмеявшись собственной шутке, он отвернулся.

Вера на внезапно потяжелевших ногах добрела до освободившегося рядом места, села, поковыряла десерт и принялась жевать, не разбирая вкуса. Она обиженно наблюдала, как отец ее ребенка ест и болтает, не обращая на нее никакого внимания. И тоска покинутого сердца холодом сковывала внутренности. Девушка старалась задавить ее, отвлечься, наблюдая за соседями.

А люди вокруг, казалось, совсем не заметили разыгравшейся было драмы. Все разом они разговаривали в полный голос, гоготали не обращая внимания друг на друга и галдели словно наседки в курятнике. Для неподготовленного зрителя зрелище было пугающе контрастным, после слаженной дисциплины раздачи, где все действовали молча, отточенными движениями, будто роботы.

Однако «свежак» быстро втягивался, молниеносно перенимал правила игры. Вера помнила это по собственному опыту. Ведь на детском острове порядки не сильно отличались, даже несмотря на опеку учителей.

Пока девушка таращилась по сторонам, стараясь заглушить мыслями эмоции, недалеко от столика Имана началась потасовка. Двое мужчин с красными от злости лицами орали и пихались, попутно сшибая ближайшие столы. Два из них уже были перевернуты и бордовые скатерти разметались по полу, обтирая заляпанный кафель.

Люди быстро похватали свои подносы и поспешили отойти подальше от задир. Никто, не приведи Господь, не вмешивался.

Тут Иман встал из-за стола. Выпрямившись во весь рост, он смело, с любопытством посмотрел на драчунов, подумал, затем аккуратно расставил на подносе пустые тарелки и, насвистывая, вышел из зала, не попрощавшись.

* * *

Гарник тяжело переживал, что завалил тест. Задания оказались ему не по зубам, несмотря на всю проделанную титаническую подготовку.

Хотя, положа руку на сердце, больше его грызла злость, недоумение и зависть к подруге. Он никак не мог взять в толк, чего это Вера сдала, а он нет?! Как так получилось? Гарник знал, что подготовился лучше! Он всегда занимался успешнее, красивее лепил, уже читал, легко расправлялся со счетными палочками, знал всю программу если не на отлично, то на уверенное хорошо. Так как же вышло, что он не сдал?!

Когда дети только вышли из кабинета, Вера подбадривала друга:

– Да этот тест ничего не значит! Все и без него знают, какой ты умный!

«Конечно, ничего не значит, – думал он, – для того, кто сдал!»

Теперь переполненный грустными мыслями, полностью погрузившись в самобичевание мальчик зло, нехотя тяпал свою грядку.

Трудовой час, обязательный для детей всех возрастов, сегодня превратился в пытку. Группа Гарника и Веры отвечала за прополку сорняков, которые мальчик давно и прочно возненавидел. Даже больше брокколи.

Работа считалась легкой (все сложные дела доставались старшим детям), но и она доставляла кучу хлопот. Утешала лишь мысль, что в следующем году они переходят в садоводы.

Мальчик никак не мог дождаться, когда сдаст противное дело малышам, которые пока только носились по огороду со своими крошечными леечками и лишь мешались под ногами.

Сорняков после дождя вылезло столько, что ребята только диву давались, откуда они берутся каждый раз?! И ведь не схалтуришь! Случись что завянет – накажут всех! Да и от группы потом достанется…

И Вера на соседней грядке в свою очередь, сосредоточенно выпалывала вверенный ей клочок земли. От усердия даже язык высунула. Гарник с нежной грустью наблюдал за подругой и злился на себя. На неё почему-то не получалось, хотя очень хотелось.

Ответственная воспитательница – тощая как кол, серая, в рабочем синем фартуке поверх преподавательского костюма – обходила их кругом, то и дело поправляя, наставляя. Она узко щурилась из-за плохого зрения, отчего напоминала крота.

– Не отвлекайся! – тут же одернула учительница мальчика.

Вера повернулась к другу и подмигнула, подбадривающе. Гарник же только отвернулся раздосадованный.

Когда мальчик не дошел еще и до середины участка, Вера уже закончила работу. Причем не абы как, не тяп-ляп – её грядка была образцово ухоженной, без единой вредоносной травинки. Рядом громоздилась кучка вырванных с корнем сорняков.

Конечно, Гарник сразу это заметил.

«Вот это скорость!», удивленно отметил он и вновь сам себя уколол изнутри:

«Хорош, ничего не скажешь! Весь грязный с головы до пят, стою тут на коленках! Еще и половины не сделал!».

– Все! – выдохнула Вера, разгибаясь.

Воспитательница, извиваясь будто змея, тут же подскочила к ней, обогнув несколько грядок. Зловредным глазом она тщательно оглядела труды девочки и огорченно не нашла к чему придраться.

– Можно идти? – весело спросила Вера, когда учительница уже в третий раз обходила безукоризненно выполотую грядку, дотошно-пристально разглядывая.

Гарник насторожился. Он хорошо знал подругу, а еще, законы их жизни – дело было дрянь.

– Еще чего удумала! – язвительно воскликнула наставница. – Огород – это общее дело! В столовой так за двоих норовишь! Помоги пока другим!

– Но по правилам каждый отвечает за одну грядку! – справедливо вознегодовала девочка, – А моя и так больше всех урожая всегда дает! Уж и не знаю, чем вы тут без меня питаться-то будете?

Гарник вжал голову в плечи: «Что она несёт?! У наставниц нет чувства юмора!»

Шея воспитательницы покрылась красными и белыми пятнами:

– Ты здесь самая умная?! – сощурив глаза, гневно завопила она. – Сядь и работай! Уйдешь, когда я скажу!

Мальчик схватил подругу за руку и с силой потянул к себе. Усадив девочку рядом почти силком, он просительно уставился ей в глаза:

– Ну, пожалуйста, помоги мне?.. – умолял Гарник, незаметно косясь взглядом на воспитателя.

Он не на шутку перепугался. Как бы Вере не влетело… И потом, всех заденет по касательной, если наставница взбесится.

Девочка благоразумно плюхнулась рядом. Она возмущенно сопела, но всё-таки стала дергать вездесущие сорняки. Резко и неаккуратно.

«Фух, если вдвоем отстреляемся, то может и отпустит…» – только и успел выдохнуть Гарник, как Вера неожиданно снова вскочила и подбоченившись одной рукой вызывающе спросила:

– А чего бы нам тогда все грядки не объединить? Так места для засева будет больше и урожая соответственно! Раз уж все равно приходится за всех подряд работать!

Последняя фраза явно была лишней… Наставница вспыхнула, лицо её перекосило от ярости:

– Ты.. Глупая девчонка. Будешь меня учить?! – зашипела она, раздувшись как красный шар.

– Я просто вношу предложение, как повысить урожай! Чтобы в столовой получать побольше, – спокойно ответила Вера, глядя ей в глаза.

Ни один мускул на лице девочки не дрогнул. Уперев одну руку в бок, она стояла, спокойно помахивая тяпкой.

Гарник съежился. Ему хотелось спрятать голову в землю, как страус, только бы не слышать, не знать, что происходит. Остальные работающие дети тоже вмиг притихли, оборвав на полуслове задорные перешептывания.

«Вот пропасть! Пропасть! Пропасть!»

Наставница словно таран двинулась на девочку.

Гарник пригнулся. Он знал, что сейчас будет и хотел бы защитить подругу, но… что он мог?!

А Вера не шелохнулась. В детских глазах сияла такая непоколебимость, такая сила духа, что во взгляде взрослой на миг скользнуло сомнение. За долю секунды до того, как тяжелая пощечина сбила с ног нахальную нарушительницу установленных правил. Удар был такой силы, что даже у Гарника зазвенело в ушах. Вера отлетела назад, упала на землю, придавив всходы, но тут же сгруппировалась, готовая вскочить и ринуться в бой. Друг навалился на нее, удерживая, что было сил.

– Оставь, оставь, – шептал он ей в ухо. – Оставь, оставь, оставь!

Наставница развернулась и, сузив из без того малюсенькие глазки, медленным, размеренным шагом пошла в другой конец огорода. На лице её застыла властная маска ожесточения. Только Гарник успел заметить растерянный испуг, охвативший женщину сразу после удара. И не удивительно -никто не ожидал такого смелого поведения, откровенного неповиновения от маленькой милой девочки.

Несколько минут стояла гробовая тишина. Наконец Вера сбросила замершего Гарника и прожигающе-пронзительно уставилась ему в глаза:

– Ты чего влез? – взвинченно, грубо и даже ядовито спросила она.

Мальчик прекрасно понимал почему. Вера злилась, что друг не поддержал её, когда это было необходимо.

– Ты ничего не понимаешь! – вспылил он.

Чувство вины за собственную трусость говорило за него. Внезапно накатило раздражение на проваленный тест, на пережитый страх, на наставницу, на всё!

– Ты мелешь всякую чушь! – скривившись причитал он, – Ты не видишь рамок, не следуешь законам!

Вера огорошенно выпучила глаза, всем своим видом будто говоря: «Ах вот как?! То есть я еще и виновата?!».

Гарник осекся и замолчал, понурив голову. Некоторое время он сидел так, а затем поднял подавленный взор и тихо добавил:

– К чему спорить? Чего ты добилась? Думай что хочешь, но делай это тихо! Не высовывайся и тебя не тронут. А будешь заметна… Один человек не может изменить мир, Вера!

Девочка изменилась в лице. Щека её горела и Гарник видел – подруга только сейчас почувствовала боль. Она прижала холодную ладонь к лицу, смотря куда-то вдаль и вглубь, и мальчик, догадался – наконец она поняла его! Наконец-то! Не поверхностно, как понимают только мозгом, только смысл сказанного, а внутренне, основательно…

Она поняла и приняла его закон жизни.

Вера вздрогнула, когда в дверь постучали. Телевизор работал тихо, оттого уверенный, настойчивый стук прокатился по комнате громом. Девушка скривилась и лениво слезла с кровати. Откинув назад растрепанную челку, шаркая ногами, она добралась до двери; не спеша, и даже подчеркнуто медленно (как бы давая понять – гостям здесь не рады), накинула обе цепочки – верхнюю и нижнюю – затем аккуратно открыла, лишь краем глаза выглянув на площадку.

За порогом стояла низенькая женщина, укутанная в черное с головы до пят, и ласково улыбалась. Грустные, глубоко посаженные глаза, как два черных паука в паутине мелких морщин, смотрели с молчаливым укором.

Увидев её Вера, быстро захлопнула дверь, намереваясь отпереть мешающие засовы, но в миг снова открыла. Промямлила:

– Извините… цепочки…

Закрыла.

Наконец, пусть не первого раза, но все замки поддались и девушка рывком распахнула дверь, нацепив на лицо, негласно, обязательную в этом случае улыбку.

– Доброе утро, сестра, – промолвила миссионерка, опуская глаза в легком кивке. – Я могу войти?

Руки у нее расслабленно висели, но ладони при этом были собраны в тугой замок. Мрачное одеяние монахини понуро шелестело, когда она устало переминалась с ноги на ногу.

Вера, не без укола горькой обиды, отметила, что, должно быть, учитывая вечерний час, монашка уже успела обойти с добрый десяток общинников. А ведь Избранная уже не первую неделю её ждала!

Тем не менее, девушка молча закивала, приветствуя гостью, и суетливо отступила, давая ей пройти.

– Как поживаешь? – ласково спросила женщина, переступая порог. – У тебя всё в порядке? Быть может тебе нужна какая-то помощь?

Монахиня положила руку девушке на плечо и участливо заглянула в глаза. Голос её, тихий, мягкий, четкий, словно эхом звенел в ушах. От его раскатов прячущееся глубоко внутри тепло, безумными волнами прокатывалось по телу. Вера нервно, суетливо и как-то совершенно потерявшись, отрицательно замотала головой. Потом вдруг подхватилась, опомнившись, и почтительно усадила гостью на кровать. Скомканное одеяло полетело куда подальше.

Вера налила в лучшую кружку воды и, почти неосознанно, всучила её служительнице церкви. Выполнив таким образом все приветственные ритуалы разом, сама уселась отчего-то по центру комнаты на качающуюся деревянную табуретку.

Миссионерка всю произошедшую суету восприняла спокойно и холодно, не убирая с лица ласковой полуулыбки. Когда девушка замерла, скрючившись, на своем сиденье, она еще несколько долгих минут не прерывала молчание. Женщина осматривалась, без зазрения совести, попивала водицу, о чем-то размышляла – оценивала по комнате хозяйку. Мысли её выдавали лишь брови: неухоженные, кустистые – они периодически взмывали вверх или причудливо изгибались. Это было единственное движение на каменном лице. Вера жадно ловила каждое изменение, стараясь разгадать настроение гостьи. Наконец, та обратила взгляд на девушку, внимательно её осмотрела, будто просканировала, и промолвила:

– Я пришла тебя поздравить!..

Вера счастливо разулыбалась не в силах скрыть своей радости. Обиды словно ушли на второй план. Ну и что, что ей потребовалось три недели, чтобы прийти и поздравить новую почетную жительницу общины, да что там – Избранную? Ну и что, что первые две недели девушка боялась лишний раз выйти из комнаты, опасаясь пропустить торжественный визит? Она же пришла!

– Мы все так рады за тебя! Это такая честь, такая награда… Тебя отметил святой дланью сам Господь!

Монахиня говорила ласково, нежно, внимательно глядя на Веру:

– Я сама была Избранной шесть раз! И это… О, это потрясающе! Жизнь внутри, наполняющая тебя… Ты словно пустой глиняный сосуд без нее, сухой и потрескавшийся…

И по мере того, как загорались глаза девушки, женщина добавляла речи темпа, торжественности и пульсирующего напряжения:

– Именно пустой! Нам всем так не хватает этой наполненности, какую только Бог может дать! Только с его благословения наша жизнь обретает этот божественный, недосягаемый смысл! И потом… Эта очищающая, невыносимо-ужасная, но такая желанная, блаженная, боль! Да!.. Бог так награждает нас! Я бы с удовольствием пережила это еще, еще и еще разы! Но Господь нашел другое применение моему бренному телу!

Глаза её то распахивались, то собирались в щелочку. Она, уже словно сумасшедшая, размахивала руками, помогая себе выплеснуть концентрированный религиозный экстаз, испытываемый при мысли о беременности:

– Мои чресла теперь служат другой цели! Но сама я!.. Я по-прежнему наполнена Божьей благодатью! Как в тот, самый первый раз! Как у тебя сейчас! Но теперь… церковь призвала меня к себе на службу!.. Как знать, возможно, тебя ждет тот же путь, – прищурилась монашка и вдруг.. рассмеялась.

У Веры заскребло в груди.

«Стать монашкой?!» – ошарашенно думала она.

Девушку почти передергивало от мысли, что миссионерка поставила их на одну доску.

В целом, Вера не так хорошо знала именно эту служительницу, но судьба уже сталкивала их пару раз. А задал тон её отношению к монахине самый первый случай. В тот раз девушка, еще бывшая «свежаком», сильно заболела. Она с трудом решилась отлежаться воскресным утром, ведь прогуливать обязательную службу было стыдно и страшно. И хотя температура поднялась высокая и было взаправду плохо, Вера все равно была готова разрыдаться от переполнявшего её чувства вины за «проступок». А монахиня тогда своим визитом и поведением будто подчеркивала, что девушкой недовольны и вместо успокоения принесла мучения.

С тех самых пор, Вера её и невзлюбила. И теперь ей мерещилась какая-то затаенная мысль в служебных проявлениях ласки, словно они были тщательно отрепетированы, заучены.

– Как бы то ни было, это такое счастье! – успокоившись продолжила женщина, снова мягко и ласково, – Для всего прихода!

И будто поставив тем точку, она устремила взгляд на Веру.

– Спасибо, мне, правда, очень-очень приятно! – сконфуженно отозвалась девушка, вынырнув из дурных воспоминаний и размышлений.

– Ну, а что отец?.. – без обиняков спросила миссионерка.

Официальная часть была закончена.

Вера покраснела и ответила глухо:

– Он меня поздравил…

– Так он будет помогать тебе? – уточнила монашка. – Это ваше общее решение, сделать тебя Избранной? В каких вы отношениях?

– Да… Нет! Не совсем… – стушевалась девушка, жадно выискивая, за что бы зацепиться взглядом. Крохотная табуретка вдруг стала похожа на дыбу.

– Ясно! – хмыкнула женщина. – Ладно! Благословенное поддержит! А пару себе собираешься искать? Время-то идет.

– Конечно, – виновато ссутулилась Вера.

Монашка прожигала её испытующим взглядом. Голова у Веры закружилась, начала подступать тошнота. Девушка, желая сбежать от такой бессовестной атаки, погружалась всё глубже внутрь себя, стараясь отыскать безопасное место.

– Можно я потрогаю?.. – спросила тем временем миссионерка и потянулась к плоскому как камень животу Избранной.

И тут вдруг вспомнился Вере старый безотказный дуб с Детского острова: тенистый и шершавый, шелестящий густой, насыщенно-зеленой, чарующе-пахнущей листвой. В ту же секунду девушка вскочила с табуретки и подалась назад. Монашка поднялась ей навстречу с вытянутой рукой и лишь тонкая морщинка меж бровей отразила её недоумение.

Вера отступила еще на шаг. Ощутив спиной косяк входной двери, она развернулась и пренебрегая всеми правилами и обычаями, распахнула её, «ненавязчиво» указывая выход.

– Нет, спасибо, – пробормотала, спрятавшись.

Миссионерка замолкла, на миг лишившись дара речи. Затем что-то прикинула в уме и горделиво выпрямилась. Сощурилась. Последним штрихом – снисходительно улыбнулась. Маска снова сменилась.

– Рада была тебя повидать, – словно ничего и не заметив, так, будто уйти – было её идеей, чинно промолвила женщина. – Обязательно заходи к нам! Наши двери… всегда открыты для тебя!

Она сухо перекрестила Веру, коснувшись лишь лба. Затем важно расправила примятый подол и вышла.

– Пастор отметит тебя в молитве… – бросила на прощание.

* * *

Вера вынырнула в коридор одной из первых, едва успел отзвенеть звонок и стремглав понеслась к кабинету трудов для мальчиков. Несколько минут, она стояла нетерпеливо пританцовывая. Когда же Гарник, наконец, выволокся из класса, девочка налетела на него словно ураган:

– Я сшила такую классную рубашку! Ррррр! Не то что это отребье, из которого везде нитки торчат! – возбужденно прыгала она, дергая друга.

Мальчик же только молчал и старательно обсасывал палец, отклоняясь от подруги.

– Что там у тебя? – бесцеремонно потянула Вера его руку, – Заноза…

В долю секунды она ловко подцепила ноготками коротенький кончик деревянной щепы.

– А-ай!

Вера отбросила мизерную палочку в сторону и тут же вернулась к своей теме:

– Кто только сшил это жуткое платье? Слепой безрукий калека?

Девочка с комичным видом брезгливо потянула из собственного рукава нитку, потом быстро обгрызла её зубами и сунула в карман.

Гарник прыснул со смеха.

– Вот бы она мне и досталась! – мечтательно прошептала она, так чтобы слышал только друг.

Порой при распределении одежды разрешалось забирать свои работы, но, по наблюдениям детей, только ни когда они удачные. Тут главное было хорошо сыграть неудовольствие – сделать вид, что берешь какую-то ерунду. Вообще одежда распределялась по жребию. Ведь изделия, например, семилеток не хотели носить даже сами семилетки. А были еще и просто не способные к шитью особы. Так или иначе кто-то всегда оставался недоволен.

– А я сделал табуретку! Но похвастаться ей не могу… – вздохнул Гарник, – Зато рация получилась клёвая…

Мальчик засунул руки в карманы и молча уставился в пол, выложенный дряной коричневой плиткой.

– Молодец, Гарник! – подруга отреагировала точно так, как ему и хотелось, – Мне так нравится то, что ты мастеришь! Надеюсь, скоро сможем опробовать твою поделку!

– И я… – глаза его засветились.

Вдруг в животе у Гарника заурчало и он дрогнул, согнулся пополам, болезненно скривился:

– Как есть-то хочется…

Вера лишь ласково погладила друга по голове.

Вот уже третий день вся их «пятерка» – условная группа ответственных друг за друга ребят – получала сильно сокращенный паек. Ребята недоедали и ходили сонные, нервные рассеянные.

Девочка наклонилась к другу, заглянула в глаза. Посмотрела и горестно, и нежно, потом сказала:

– И не говори… Когда уже этот недотепа поправится?!

Причиной всему был мальчик из их «пятерки», который заболел и слег в постель. А по правилам ему полагался особый стол, сформированный за счет остальных ребят. Вера считала, что у них забирают неоправданно много, но Гарник отговорил её жаловаться и разбираться.

– Может стащим из огорода пару морковок? – задумчиво как бы спросила разрешения девочка, – Я видела, уже созрели…

Они шли плечом к плечу по переполненному коридору учебного корпуса:

– Ты что, вздурела? – округлил глаза мальчик, озираясь. – Не услышал бы кто! Знаешь, что нам за это будет?!

Вера только тяжело вздохнула и, на радость другу, не стала спорить:

– Ты прав… Ладно, думаю, уже недолго осталось! Поспешим?

По крайней мере их случай был значительно легче, чем у той легендарной «пятерки», о которой не устают рассказывать учителя. Ведь там, выхаживая одного, от голода умерли трое детей.

Утро выдалось на редкость промозглым. Низкое, затянутое тучами, угрюмое небо давило на глаза. Все цвета вокруг перемешались, испачкав улицы грязно-серым.

Вера никак не могла найти себе места, ожидая свое первое собрание Избранных. Она встала ни свет ни заря, металась и суетилась, пока не сдалась – выскочила на улицу раньше срока. Нужно было скоротать время и девушка принялась бродить по пустынным улицам.

В рабочее время в жилом секторе почти не было шансов встретить людей. Если в улье общины кто и оставался дома, то предпочитал не высовываться – причина для отгула должна быть едва ли не смертельная. В противном случае от нападок соседей можно было съехать с катушек. Бездельников не любили пуще больных.

Вера никогда не пропускала рабочие часы и теперь обомлела, ощутив тишину и спокойствие отдыхающего от людей города. Она прожила здесь шесть лет, но ни разу не видела общину такой. И эта безмятежность, умиротворение пугали её. Она словно пришла в гости, когда хозяев нет дома. И будто, стоя в спальне, не понимая даже зачем, просматривала содержимое прикроватной тумбочки, каждую секунду страшась, что вернутся владельцы квартиры.