Об иных горизонтах здешнего. Апология вечного возвращения
- -
- 100%
- +
При возникновении мироздания сначала образуются четыре элемента – огонь, воздух, вода и земля, из которых впоследствии образуется всё остальное – растения и животные, весь мир и всё, что находится в нём.
«Начала отличаются от элементов: первые не рождаются и не погибают, вторые же погибают при воспламенении» (Там же).
Но при этом огонь считается «элементом по преимуществу», «первоэлементом» всего существующего, так как именно из него образуются и именно в него при гибели мира разрешаются прочие элементы, но сам он не разрешается ни во что. С этим первоогнём, являющимся изначальной творческой силой, в сущности, и отождествляется бог-логос. По Аристоклу, первоогонь – как бы семя, содержащее логосы и причины всех вещей, которые некогда возникали, существуют ныне и возникнут в будущем. То есть огонь как элемент и первоогонь как первоэлемент различаются, но в то же время и совпадают.
Мироздание в любой его фазе окружает беспредельная пустота: она существует сама по себе и только за небесным сводом. В отличие от пространства, пустота не допускает наличия каких бы то ни было тел. Внутри мироздания есть лишь пространство, но нет пустоты.
Воспламенение – это конец мироздания и одновременно его же начало. Всё разрешается в первоогонь и возрождается из него же.
«По мнению Зенона [Китийского], Клеанфа и Хрисиппа, сущее переходит в огонь, словно в семя, из которого вновь устанавливается тот же самый миропорядок, какой был прежде» (Стобей. «Эклоги», I).
То есть в начальной и конечной (так сказать, в нулевой) точке мироздание сворачивается в семя-первоогонь, где бог-логос и первовещество в своём изначальном единстве пребывают в ещё нераскрытом, непроявленном состоянии.
Данная метафизическая доктрина существовала задолго до стоиков. Можно упомянуть, допустим, Гераклита Эфесского («Огонь – начало… и огонь – конец». «Весь космос воспламеняется, а затем снова упорядочивается».) Соответственно, и полемика в отношении этой доктрины началась прежде стоиков, причём с течением времени она не угасла, но в той или иной форме, явно или неявно, продолжается и по сей день. К примеру, в Адвайта-веданте возражения излагаются приблизительно так:
«Те, которые говорят, что после тотального разрушения, в момент сна Брахмана, эта Вселенная существует в виде семени, мало что понимают и рассуждают как дети. Это же глупость, о Рама… То, что тоньше пустоты, невыразимое никакими словами, почти как ничто, разве может иметь форму семени?.. Но если нет семени, каким образом может возникнуть Вселенная?.. Как могут сосуществовать оппозиции Брахман и Вселенная – разве может тьма существовать на солнце?.. Поэтому допускать, что существует причинная связь между Брахманом и миром – полное невежество. Истина в том, что существует только Брахман, и то, что кажется миром, является только Брахманом» («Йога-Васиштха». Глава IV).
Воспламенение происходит периодически, в установленные сроки. Время кругооборота Вселенной называется «величайшим годом».
Иногда стоики говорят, что при воспламенении Вселенная как бы сжимается и стягивается в мельчайшее, почти нулевое семя, из которого впоследствии разворачивается заново, а иногда, что она, наоборот, расширяется почти до безграничности и именно в этом состоянии выступает как семя-огонь.
При остывании семя-огонь сгущается сначала в воздух, затем в воду и наконец в землю, образуя упорядоченные миры, которые вместе представляют собой «всецелую сущность», но уже меньшую, чем изначальное безграничное семя-огонь.
Нетрудно заметить, что, пройдя сквозь века, стоическое представление о первоначалах, правда, весьма упрощённое в философском отношении, легло в основу современной позитивистской науки: вместо формирующего логоса – «законы природы», а вместо бескачественного субстрата, первовещества – «материя». Воспламенение стоиков – не только конец предыдущей, но и начало новой Вселенной, поэтому аналогия с современной теорией «большого взрыва» напрашивается сама собой.
Существует научная гипотеза, что с момента большого взрыва, то есть с момента максимального доминирования огня, смешанного с максимально сжатой и уплотнённой целокупной [перво]материей (момент так называемой «нулевой точки», или «космологической сингулярности»), Вселенная начала расширяться и охлаждаться. Прежде всего «на уровне элементарных частиц» произошёл процесс, напоминающий конденсацию жидкости из газа. Этот процесс по данной гипотезе в результате привел к образованию «обычной» материи. В точности как у стоиков: из огня – газ, воздух; из воздуха – жидкость, вода; а из воды – твёрдость, земля.
При этом некоторые физики, как и некоторые стоики, считают, что большой взрыв произошёл не в «свёрнутой в точку» Вселенной, а одновременно повсюду в безграничном или почти безграничном пространстве, заполнив его энергией, из которой через миллиарды лет образовались наблюдаемые тела – галактики, звёзды и прочее.
Примечательно, что почти все учёные сходятся в том, что самое важное – первые наносекунды после взрыва, поскольку именно в эти наносекунды всё как раз и образовалось из ничего… вернее, из неизвестно чего…
Что касается будущего Вселенной, то также существуют различные гипотезы – от уносящегося в невыразимую даль вещества при бесконечном расширении Вселенной и ускользании этого вещества от всякого возможного наблюдения, то есть от его рассеяния и «исчезновения», после чего вообще неизвестно, что дальше произойдёт, до нового большого взрыва, ожидаемого после прекращения периода космического расширения, последующего перехода к периоду сжатия и возврата Вселенной к состоянию сингулярности.
Заметим лишь, что считать семя-огонь в момент рождения-гибели мира бесконечно большим ничуть не лучше, но и ничуть не хуже, чем считать его бесконечно малым, ведь в этот момент не существует ни тел, ни каких-либо проявленных форм и говорить о размерах вообще не приходится, так как последние имеют смысл лишь в сравнении. Единственное, что существует в этот момент, – это семя-огонь, а пространство и время, как и всё остальное, содержатся в нём в состоянии непроявленном, потенциальном… То есть не семя-огонь пребывает в пространстве и времени, а наоборот…
Стоики: возрождение того же миропорядка
Начала – бог-логос и первовещество – вечны и неизменны, отсюда моменты воспламенения, случающиеся в величайшие годы, неразличимы и, по сути, являются одним и тем же семенем-огнём, к которому ничего не может быть добавлено и от которого ничего не может быть отнято. В момент воспламенения и зарождения нового космоса есть только семя-огонь, только свет и нет никакой «среды произрастания», как у обычного семени, нет вообще ничего иного, способного каким-нибудь образом повлиять на него. Поэтому, при возрождении космоса из того же самого семени-огня, всякие случайности, произвол, отклонения исключены: пространство и время и вместе с ними новое мироздание воссоздаются всегда одинаково.
Кстати, к этой же мысли рано или поздно должны будут прийти и последователи теории большого взрыва, точнее сторонники той гипотезы, согласно которой большой взрыв не только начало новой, но и конец предыдущей Вселенной. Поставив законы природы превыше всего, ничего другого и не остается, как только признать, что при новом большом взрыве будет воссоздана точно такая Вселенная, как нынешняя. То, что в момент взрыва известные нам законы больше не действуют, – не аргумент, так как приходится допустить, что в этот момент в силу вступают иные законы, нам неизвестные, ведь при отсутствии всяких законов физика как наука вообще невозможна. Но при одних и тех же начальных условиях и нерушимых законах «развития» единственность следствия предопределена.
«Зенон [Китийский] утверждает, что после воспламенения те же самые люди возникнут для того же самого, то есть Анит и Мелет станут обвинять, Бусирис – убивать гостей, а Геракл – вновь совершать подвиги» (Татиан. «Против эллинов». Глава 3).
Сомнение в том, что такое случится, понятно. Но вместе с тем в изложениях и обсуждениях этой мысли различными философами, да и просто в попытках осмыслить её «обычными» людьми, нами самими, можно заметить параллельно присутствующее смутное странное чувство – недоумение, замешательство, изумление. Взятое само по себе, как лишь фантазия, абстрактная мысль, данное утверждение кажется, с одной стороны, очень понятным, простым, а с другой стороны – совершенно непонятным и невообразимым: как это так – некогда восстановится весь прошлый космос, явятся те самые люди и тот же Геракл вновь будет совершать те же подвиги? Вселенная безгранична, по крайней мере весьма великá, и допустить появление где-то, когда-то сходного миропорядка, сходных людей не проблема, но вот возвращение именно тех же людей, того же миропорядка представить себе нелегко.
Это странное чувство часто не замечают или пытаются устранить, заменяя тех же людей на похожих: на тех же в душе, но отличающихся по облику либо, наоборот, внешне таких же, но иных внутри. Так иногда поступают и сами стоики, вернее, некоторые из них.
«Они [стоики] говорят, что индивиды, которые возникают впоследствии, отличаются от предшествующих лишь внешними привходящими свойствами. Внешние свойства по ходу жизни меняются и у одного и того же Диона, но из-за этого он вовсе не превращается в не-Диона. В самом деле, Дион не перестаёт быть собой потому, что прежде у него были бельма на глазах, а потом их не стало. По словам стоиков, такими же внешними свойствами могут отличаться индивиды одного мира от индивидов другого» (Александр Афродисийский. «Комментарий к „Первой Аналитике“ Аристотеля» // Commentaria in Aristotelem Graeca. Vol. II, р. 181).
Кроме «проблемы Кориска», которую мы обсудим в следующей главе, и ещё более сложной проблемы перехода «души Диона» из одного цикла в другой наподобие того, как она постепенно переходит из юного тела Диона в его более зрелое тело, в данном фрагменте различается очень важный вопрос: либо в доктрине стоиков речь идёт об известной идее цикличности, то есть о повторении аналогичного, но иного миропорядка, либо о совершенно непонятной идее возвращения тождественного самому себе миропорядка.
«Утверждая, что при возрождении каждый человек возникнет в том же самом виде, стоики на самом деле исследуют, останусь ли я один по числу теперь и тогда (в силу тождества сущности) или буду „повторён“ (в силу распорядка, ведущего ко всё новым и новым миропорождениям)» (Симплиций. «Комментарий к „Физике“ Аристотеля». Книга 5, глава 4).
«Один по числу» означает, что имеется в виду именно возвращение того же самого: ничего нового не создаётся, а просто возвращается уже бывшее – возвращается тот же самый индивид, а не создаётся точно такой же, но другой, в результате чего число «тождественных» индивидов с каждым новым циклом увеличивалось бы на единицу. Иными словами, если каждая вещь и каждый индивид при разрушении и возрождении мирозданий не увеличивается по числу, но остаётся в числе единичном, то речь идёт об их возвращении, а не о создании новых, пусть точно таких же.
В то время как «повторён» означает именно повторение всякого сущего и увеличение числа таких сущих на единицу с каждым новым циклом. Заметим, что в этом случае ничто не мешает всякому заново созданному сущему быть как похожим на предыдущее, так и во всём идентичным ему.
Хотя возвращение намного темнее и непонятнее повторения, сосредоточиться в первую очередь следует всё же на нём, поскольку именно тождественность, а не схожесть миров со всей логической строгостью вытекает из космологии стоиков. Круговороты и повторения схожих миров, вне всяких сомнений, тоже концепция глубочайшая, однако её мы коснёмся потом.
Почему так непросто понять возвращение именно тех же людей? Например, потому, что никак невозможно помыслить себя пребывающим не только в настоящем, но одновременно и в каком-то далёком прошлом и будущем, а именно этого требует положение тождественности. Наша душа неделима и всегда только здесь и теперь: то, что есть сейчас, – это одно, потом будет всё же другое, пусть даже такое же точно.
Тождество и равенство: А = А и А = B
Тождество – это одно, единица: просто есть нечто одно и оно совпадает с самим собой или является самим собой. Равенство – двоица, два: есть нечто одно и нечто другое, точно такое. Говорят, идеального равенства не существует, поскольку одно всегда чем-то да отличается от другого, хотя бы положением в пространстве и времени. Поэтому речь может идти лишь об одном сущем, тождественном себе, либо о двух разных сущих, очень похожих.
По словам Аристотеля, софисты, к примеру, считали Ко-риска, когда-то находившегося в Ликее, и Кориска, ныне разгуливающего по рыночной площади, различными людьми, так как они занимают различные положения в пространстве и времени. Это довольно-таки очевидно. С другой стороны, любой вам ответит, что оба Кориска – один и тот же Кориск. То есть Кориск одновременно и тождественен, и не тождественен себе самому. Это «проблема Кориска».
Можно было бы сказать, что тождественность и нетождественность Кориска понимаются в разных смыслах: «внешние» Кориски – их облики, поведение, мысли и чувства – в различные моменты времени всегда только сходны, возможно, почти равны, но никогда не тождественны, тогда как душа Кориска всегда тождественна себе, поскольку с течением времени не изменяется и всегда остаётся собой.
Однако не только Кориск, но и, допустим, брошенный камень, взятый до и после броска, – тот же самый, но вместе с тем и не тот же. То есть душа здесь, выходит, вообще ни при чём, а тождественность Корисков заключается в чём-то ином.
Другими словами, все вещи вокруг, включая и нас, постоянно перекочевывают из прошлого в настоящее, затем в будущее, оставаясь при этом собой, что нам всем представляется очевидным: вчера, сегодня и завтра, перемещаясь с места на место, Кориск остаётся тем самым Кориском, камень – тем самым камнем, найденная лет через сорок знакомая вещь – той самой вещью.
Каким образом мы узнаём вещи, животных, людей, которые, может быть, изменились настолько, что вообще на себя не похожи, что именно в них мы считаем собственно ими самими, их уникальной сущностью, неподвластной течению времени и изменениям внешним, – открытый вопрос.
Любопытно, что изменившиеся с течением времени вещи мы считаем теми же самыми, а вот созданные заново точно такие же вещи считаем другими. Старый разбитый будильник – это тот же будильник, а собранный заново из точно таких же частей – это будильник другой.
Как мы вообще отличаем одну вещь от другой, если они совершенно похожи? По микроштрихам, по эманациям, по их судьбе, включая время и место рождения, по необъяснимой, однако интуитивно доступной нам «сущности»?
Воссозданный в другом мироздании идентичный Дион – это тот же Дион, с тем самым «я», или же кто-то другой?..
Оставим эти вопросы пока без ответов, однако напомним, что равенство – это всё-таки копия, дубль, и только тождество – «тот же», «он сам»…
Равенство, тождество, течение времени, на первый взгляд очень понятные, оказываются совершенно непонятными при углублении в них. Как, впрочем, и всё остальное…
Пифагорейцы о возвращении тождественных миров
О возвращении того же миропорядка задолго до стоиков говорил не только Гераклит, но ещё раньше него Пифагор, причём имея в виду именно тождество, а не равенство повторяющихся миров. В двенадцатой главе четвёртой книги своего знаменитого «Комментария к „Физике“ Аристотеля» Симплиций приводит фрагмент из ныне утраченного трактата ученика Аристотеля Евдема Родосского. Симплиций пишет:
«Пифагорейцы говорили, что при повторении вещи становятся теми же самыми, не изменяясь даже и по числу. Здесь уместно привести фрагмент из третьей книги „Физики“ Евдема, где он следующим образом пересказывает их рассуждения по этому поводу:
„Можно поставить вопрос, повторяется или не повторяется то же самое время? Одни считают, что повторяется, другие придерживаются противоположного мнения. ‘То же самое’ понимается в разных смыслах. ‘То же самое’ по внешнему виду – нечто подобное сменам вёсен и зим, других сезонов и периодов: схожесть относится именно к внешнему виду, поскольку обусловлена солнцеворотами и равноденствиями, следованием солнца по своим орбитам. Но если принять точку зрения пифагорейцев, что возвращаются именно те же самые вещи, не изменяясь и по числу, то некогда я буду точно так же рассуждать, держа свой посох, а вы будете сидеть и слушать, и всё остальное будет точно таким же, поэтому очень даже правдоподобно, что и время в таком случае будет тем же. Из череды одних и тех же изменений и полного сходства множества всех вещей будет следовать, что то, что было раньше, и то, что наступит потом, будет одним и тем же; останется тем же и число всех вещей. Всё будет одним и тем же и, соответственно, время тоже будет одним и тем же“».
Тождество, возвращение именно тех же вещей, причём не изменившихся и по числу, по всей логике, возможно только в одном случае – если возвращается и время их существования – если и само мгновение их бытия становится тем же. Об этом в цитате Евдема сказано достаточно ясно. Но отсюда со всей очевидностью следует, что время течёт не по прямой, а по замкнутой кривой линии, так что каждое мгновение рано или поздно возвращается к себе самому. Этот важный момент в приведённой цитате обстоятельно не рассматривается, мы же несколько позже непременно вернёмся к нему.
Упущение немезия
В сочинении «О природе человека» Немезий пишет:
«Стоики говорят, что по восстановлении планет в тот же знак по долготе и широте, в котором каждая из них была вначале, как только произошёл мир, они в определённые периоды (обороты) времени произведут сожжение и разрушение всего существующего и опять восстановят мир в то же самое состояние; и поскольку звёзды (светила) снова будут двигаться подобным образом, то неизменно произойдёт (совершится) всё, что было в предшествующий период. Так, снова явятся Сократ и Платон и каждый человек – с теми же друзьями и гражданами, будут те же впечатления, те же встречи, те же занятия, и всякий город, и деревня, и поле подобным образом будут восстановлены. А происходит такое восстановление Вселенной не один раз, но часто, – даже более: беспредельно и бесконечно восстанавливается одно и то же. Боги же, не будучи подвержены этому разрушению, следя за одним периодом, знают по нему всё, имеющее произойти в последующие обороты времени: ведь ничего нового не бывает – по сравнению с прежде бывшим, – но всё (происходит) совершенно одинаково и неизменно, даже до мелочей» (Глава XXXVIII).
Обратим внимание на следующее: Немезий говорит о периодических круговоротах и многократном, даже бесчисленном восстановлении той же Вселенной. То есть имеет в виду равенство, а не тождество новых Вселенных. При тождестве, поскольку Вселенная в этом случае только одна, никак невозможно было бы отличить наличную Вселенную от некогда бывшей, тем более как-то подсчитывать их, присваивать новым периодам всё новые номера (ранее был период сто пятьдесят первый, теперь – сто пятьдесят второй, а следующим будет сто пятьдесят третий), поскольку такие номера отличали бы одну Вселенную от другой и последние уже не были бы тождественны вплоть до любых мелочей.
Если следовать «странному чувству» и ориентироваться всё же на тождество, то иметь в виду лучше не восстановление данной Вселенной в далёком будущем, а скорее обращение времени вспять – в этом случае мы как раз и возвратились бы именно к этой же самой Вселенной.
Но как это так – «обращение времени вспять»?..
Чтобы избежать подобного хода мысли и такого вопроса, Немезий, пытаясь как-то по-своему «уравнять» равенство с тождеством, говорит о неподверженных разрушению богах, которые пребывают вне этой Вселенной и наблюдают за всем, что в ней происходит, а после воспламенения, на основании наблюдений, во-первых, в состоянии отличить один период от другого и, во-вторых, знают всё наперед.
Но кто эти боги? Если они суть боги небесных сфер, то вместе с последними, по учению стоиков, тоже должны погибать и воссоздаваться при гибели космоса. Если же они – бог-огонь – бог-логос плюс первоматерия (в данном случае лучше писать Бог-огонь), то этот Бог вечен и неизменен и при воспламенении становится просто собой, в точности тем же самым, тождественным себе. Этот Бог пребывает вне времени нашей Вселенной (тем более когда этой Вселенной нет вовсе), вне времени вообще, но в вечности. В вечности нет никаких перемен, никакой новизны. По отношению к Богу-огню нет ничего иного, в частности никакого внеположного Ему времени, в котором каким-то образом «длится» Его бытие. Времени нет вообще. Бог-огонь, один и тот же всегда, просто есть. Поэтому в момент воспламенения Вселенная является из Него не заново, а только единожды: сам момент воспламенения, гибели мира и его возрождения – это момент, пребывающий в вечности. Ни о каком подсчёте количества этих моментов не может быть речи.
То же, заметим, касается не только момента воспламенения, но и любого момента вообще, который, по сути, есть лишь одно из бесчисленных состояний или аспектов вечного Бога-огня.
Не повторное воссоздание того же самого мира, что ставило бы течение времени как таковое вне и выше Бога-огня и делало бы Его подвластным течению времени, а именно возвращение к тому же самому аспекту Бога-огня, воспринимающемуся нами как наличный мир – возвращение к миру, не менее вечному, чем сам Бог-огонь, – вот то, что упускает или во что не хочет углубляться Немезий, а также иные философы, о которых мы будем ещё говорить. Такому Богу-огню вовсе не нужно откуда-то извне наблюдать за происходящем во Вселенной, чтобы потом заново всё воссоздать один к одному, поскольку, как будущее дерево в семени, всё вечно есть в Нём и всё есть Он.
Про размышления о запредельном
Конечно, трудно, практически невозможно нам, людям, размышлять о запредельном, тем более излагать результаты своих размышлений, делать какие-то точные выводы. О претензиях на познание истины не приходится и говорить. При обращении к запредельному логика рушится, слова теряют значения, опоры для доказательства нет никакой. Последовательное продвижение исключено.
Часто считают, что в этом вопросе разум не нужен вообще: постижение запредельного – откровение, дар, но не результат скрупулёзного исследования. Какой-то смысл в этом есть, но исключительно редко случается, чтобы кто-нибудь получал этот дар безо всяких усилий со своей стороны. Стремление, воля, необходимость постижения окончательной истины должны в нём присутствовать всё равно, а это – причина и стимул мышления.
Разумеется, даже сложнейшие умопостроения ни к чему хорошему не ведут, если происходят из разума, погружённого лишь в этот мир и не захваченного, а то и вообще не затронутого ветром иных горизонтов. Но запредельное раскрывается когда хочет и кому хочет, и вряд ли возможно как-то добиться его либо избавиться от него. Как и талант: он либо есть и от него не уйти даже тем, кто проклинает его, ведь оный нередко, даже обычно, ввергает в бездну страданий, либо таланта нет вовсе, и тогда его не призвать. Это не значит, конечно, что со своей стороны мы не можем сделать вообще ничего и усилия, размышления, диалектика, здравый смысл потому не нужны: если наша душа всё же причастна к иному, должна быть возможность эту причастность как-то раскрыть. Разум как раз для того-то и нужен, однако оправдывает себя лишь когда следует интуиции этой причастности. Ведь даже разрушить уверенность в собственном знании, рассеять невежество – значительный шаг.
Если обычный рассудок служит сугубо стихии земли, конструирует форму, незыблемость, определённость, то разум свободный, подвижный в стихии воды, воздуха и огня, размыкает иные пределы, причём за границами всяких стихий, даже себя самого.
Сложная философия, интересная мысль, поэтическая строфа или необъяснимый догмат важны не сами по себе, но исключительно тем, что с их помощью может открыться иная реальность, просто реальность.
О происхождении времени и, соответственно, мира
Время, течение времени возможно лишь при наличии изменяющегося мира, а также того, кто способен его воспринимать. Без воспринимающего и воспринимаемого, мыслителя и мыслимого, субъекта и объекта времени нет. Рассуждающие об объективом мире как о независимом от сознания и способном существовать и без него, говорят ни о чём, так как при отсутствии воспринимающего нет и внешнего мира, ведь ни сам этот мир, ни кто-то другой не знают о нём ничего. Это всё равно что наделять самостоятельным бытием сон, отделённый от сновидца. Но даже если и допустить существование материального мира, в котором нет ни единого проблеска сознания, в нём невозможно течение времени, так как просто некому его фиксировать, сознавать, ощущать. Без сравнения положения тел в настоящем мгновении с положением тел во мгновении предыдущем – то есть без участия памяти, разума – времени нет. Также нет времени и для чистого субъекта внеположного миру, так как без мира нет ни тел, ни движения, ни перемен и нечего сравнивать, измерять, воспринимать. То есть время возникает именно там, где возникает мыслитель и мыслимое, – оно появляется вместе с ними, сопутствует им. Изначальна ли двоица мыслитель и мыслимое или же что-то существует и прежде неё? Иными словами, существует ли время всегда или каким-нибудь образом появилось, имеет начало?