Журнал «Парус» №83, 2020 г.

Иван Андреевич сохранил самые добрые и благодарные воспоминания о школе – этом, по его словам, сибирском «Итоне», в котором работали замечательные учителя с университетским образованием (школа, основанная еще в начале XX века, переехала в новое здание как раз тогда, когда он пошёл в первый класс): с некоторыми из педагогов у него были вполне товарищеские отношения, что тоже было не совсем типично для тех лет… В старших классах учеба (а не только неформальное общение) наконец увлекла Есаулова, и он сдал все выпускные экзамены на «отлично». Впрочем, между школой и университетом был временной зазор.

Чтобы проверить себя во взрослой жизни, Иван Андреевич принял неожиданное решение: после окончания школы год провел на Ачинском глинозёмном комбинате (Красноярский край), где, как потом – по обыкновению иронически – замечал, отдельно выучился «некоторым полезным для жизни навыкам», не совсем типичным для «книжного мальчика». Нельзя сказать, что, играя во взрослой футбольной команде или, скажем, демонстрируя навыки езды на заднем колесе своего чешского мотоцикла «Ява», он вовсе не умел за себя постоять, но все-таки новые «навыки», очевидно, как-то пригодились позже, когда по разным обстоятельствам ему довелось побывать в различных – порой экзотических – точках на карте мира (о которых нет возможности распространятся в рамках «филологической» статьи); пригодились, наверное, вкупе с пробудившейся родовой казачьей памятью.

Размышляя о будущей профессии, Есаулов в школе, как уже было упомянуто, всерьез подумывал о спортивной карьере, причем колебался, футбол выбрать или теннис, но лет в 16 понял, что «великим спортсменом» ему не стать, и будучи, по собственным его словам, максималистом, вообще отказался идти по этой стезе. Еще в школе ему очень нравилась история, и изначально он планировал поступать на исторический факультет, но, поняв неизбежную тенденциозность истории как науки в советское время, без особого энтузиазма поступил на филологический факультет Кемеровского университета. Однако довольно скоро учеба его «затянула». В это время здесь – и на лингвистических, и на литературоведческих кафедрах – преподавали молодые и талантливые педагоги, затем получившие широкую известность. С особой теплотой Иван Андреевич вспоминает декана филологического факультета Василия Николаевича Данкова, который, как и другой преподаватель, Виктор Васильевич Иваницкий, пытались увлечь способного студента языкознанием…

На первых курсах Есаулов стал сотрудничать с разными печатными изданиями, попутно на «факультете общественных профессий» получил дипломы радио- и фотожурналиста. Работа нравилась, но цинизм журналистской среды, сопоставимый, по словам Ивана Андреевича, разве что с партийным, отвратил его от первоначального намерения посвятить жизнь журналистике. Так и состоялся переход к научной (литературоведческой) карьере…

На третьем курсе Есаулов стал председателем Научного студенческого общества филологического факультета. В этом качестве он с большим энтузиазмом организовывал масштабные всесоюзные научные конференции, на которые в далекий сибирской город приезжало достаточно много студентов из других университетов страны (и не только РСФСР). Выходили и тезисы студенческих выступлений (в прилагаемой библиографии не учитываются). Несколько раз Есаулов отказывался от предлагаемого ему членства в КПСС (как отличнику, ведущему «здоровый образ жизни» студенту, да к тому же и с «рабочей» графой в трудовой книжке, что, очевидно, как-то «закрывало» фамильную неблагонадежность), отговариваясь «неготовностью» и организацию студенческой науки выдавая за «общественную» работу («чтобы отвязались»). Этот отказ был дан в то самое время, когда большинство, напротив, жаждало вступить в партию, отлично понимая, что именно нужно для успешной карьеры.

На третьем же курсе, будучи к тому времени уже именным стипендиатом, отказался и от предложенного ему перевода в Ленинградский университет (как он потом рассказывал, «из высокомерия»), в частности, поскольку не хотел «терять» год (условием перевода была необходимость перейти на курс раньше, и тем самым закончить учебу на год позже). На старших курсах, выступая на межвузовских студенческих конференциях, получал дипломы за лучшие доклады (в том числе в Московском и Ленинградском университетах), а также был отдельно отмечен дипломом Минвуза СССР во Всесоюзном студенческом конкурсе на лучшую научную работу по филологии [См.: Дарвин 1984: 90].

В 1983 году поступил в аспирантуру того же университета, избрав для себя наиболее «нейтральную» (по отношению к «идеологии») специальность – теорию литературы (научный руководитель – Валерий Игоревич Тюпа). Хотя кандидатская диссертация была написана не только в срок, но и досрочно и дальше никогда не «дорабатывалась», по не вполне понятным до сих пор ему самому причинам защита затянулась – до 1989 года. В конце концов диссертация на кафедре теории литературы МГУ (где позже и состоялась защита) попала в руки Валентина Евгеньевича Хализева, который в своем отзыве высоко оценил научные возможности соискателя, подчеркнув, что работа значительно превосходит обычный уровень кандидатских исследований. Юрию Борисовичу Бореву, который готовил отзыв ведущей организации (ИМЛИ), исследование понравилось настолько, что он тут же предложил соискателю написать две главы – о целостности литературного произведения – в предполагавшейся коллективной монографии (предложение не реализовалось).

Как и научную, преподавательскую деятельность Иван Андреевич начал на филологическом факультете Кемеровского университета, где вел занятия с первого года аспирантуры. В 1990 году получил предложение занять должность в Сибирском отделении Академии наук (Институте философии, филологии и истории). Готовясь к переезду, сидя в буквальном смысле на чемоданах и вооружившись красно-белой, «спартаковских» цветов, югославской портативной пишущей машинкой Unis-Luxe (тогда им и был освоен десятипальцевый «слепой» метод печати), он набирал свою первую книгу «Эстетический анализ литературного произведения» (вышедшую в Кемерово в 1991 году, когда автор уже жил в новосибирском академгородке). Увы, пока он переезжал, рухнул СССР – и вместе с ним все предполагавшиеся жизненные планы. Так, вместо чаемой Академии наук, Иван Андреевич оказался в Новосибирском педагогическом университете (тогда – институте), куда ему, из его части академгородка, нужно было добираться по чудовищным дорогам на трех видах транспорта, иной раз три часа в одну сторону…

Впрочем, живя два года в академгородке, Есаулов не только разрабатывал и преподавал совсем новые для себя учебные курсы (например, по русскому Зарубежью), но и, благодаря изменению общественно-политического климата в стране, как-то пытался сам воздействовать на ситуацию, став, по словам одного из его рецензентов, «одним из главных публицистов антикоммунистической газеты конца 80-х годов прошлого века “Северо-Восток”» [Есаулов 2015, 604], распространявшейся по всей территории Сибири. Некоторое время Есаулов был и одним из ее соредакторов, именно тогда в «Северо-Востоке» впервые стали публиковаться широко известные затем в России Юрий Кублановский и Михаил Назаров.

Первая рецензия на книжку, вышедшую еще в Кемерово, была опубликована не на родине, а за границей – в Загребе, профессором, а ныне уже и академиком Хорватской Академии наук Йосипом Ужаревичем (на хорватском языке). С этого началось плодотворное и довольно необычное для человека, родившегося в СССР вдалеке от «культурных столиц», сотрудничество Ивана Андреевича с зарубежными коллегами. К слову можно добавить, что самая большая по объему рецензия на его книги вышла в Сербии (по-сербски), автор – профессор Таня Попович.

Получив предложение от Галины Андреевны Белой поучаствовать в создании «с нуля» историко-филологического факультета Российского государственного гуманитарного университета (РГГУ), Есаулов в 1992 году переехал в Москву. Не считая составления разнообразных учебных планов и программ (которые также не указываются в прилагаемой библиографии), он занимался организацией научной работы (например, проводил весьма представительный цикл конференций «Постсимволизм как явление культуры» (1995–2003 гг.)2, фактически вёл филологическое направление «Университеты России», руководителем которого была Г. А. Белая, и т. п.

Одновременно с преподаванием в РГГУ Иван Андреевич пять лет работал в Петрозаводском государственном университете (где и получил звание профессора в 1998 году), а также пять лет занимал административную должность проректора в Государственной академии славянской культуры, активно сотрудничал с рядом зарубежных университетов.

В 1997 году Есаулов совершил большое лекционное турне, по предложению пятнадцати немецких и австрийских университетов читая доклады от Киля и Гамбурга до Инсбрука и Зальцбурга. Он был приглашенным профессором в норвежских университетах Бергена (несколько раз) и Тромсё; в первом из которых и была им закончена в 1995 году книга о соборности. Несколько семестров он провел в США, где преподавал различные курсы по русской литературе и принимал экзамены у местных студентов в одном из центров американской русистики – The Ohio State University (в частности, читая курс о святости в русской литературе, чего он не мог делать, например, в РГГУ). В том же городе Коламбус, штат Огайо, в летние месяцы он работал в знаменитой Хиландарской библиотеке. Именно студенты OSU просили руководство университета несколько раз продлевать контракты с Иваном Андреевичем. В интервью он подчеркивал, что, вопреки бытующему предубеждению, с наибольшей степенью отзывчивости студентов столкнулся именно в США, и степень их заинтересованности «действительно совершенно иного порядка, чем, к сожалению, типичной нынешней студенческой аудитории в РФ» [Есаулов 2015, 552].

Читал он и отдельные курсы лекций во Франции (университете Лион-III): по истории русской поэзии начала XX века. В последующие годы выступал в американском Принстоне, ряде итальянских университетов, в Германии, Хорватии, Литве, Японии, Китае…

В 1995 году в издательстве РГГУ вышла монография Есаулова «Спектр адекватности в истолковании литературного произведения: “Миргород” Н. В. Гоголя», в которой ученый развил теоретические положения своей первой книги «Эстетический анализ литературного произведения». В монографии 1995 года Есаулов расширил обоснование возможности различных интерпретаций литературного произведения (впервые термин «спектр адекватности» был предложен ученым еще в 1988 году [Есаулов, 1988]). Автор объясняет, почему филологическая наука не должна ставить своей целью поиски единственно возможного, «правильного» прочтения (предполагая, что все другие будут при этом «неправильными»). В то же время, как он подчеркивает, недопустим и субъективистский («постмодернистский») произвол в истолковании текстов: необходимо очертить возможные границы адекватных прочтений, диктуемые самим произведением, типом культуры и аксиологией автора. Здесь же ученый обосновывает необходимость различать понимание, анализ и интерпретации и настаивает на субъектно-субъектной (интерсубъективной) природе всякого понимания, на необходимости «диалога согласия» автора и истолкователя. Принципиально важной для Есаулова является исследовательская позиция, основанная на позитивном отношении к фундаментальным ценностям рассматриваемого автора, что необходимо учитывать и при преподавании литературы (см.: [Есаулов, Сытина]). Радикальное расхождение аксиологических установок исследователей и предмета их изучения, по его мнению, приводило и приводит к явному искажению истории русской литературы.

Концептуальный подход Есаулова к творчеству Гоголя в монографиях 1991 и 1995 годов принципиально различен – это позволяет говорить о том, что именно в эти годы исследователь приходит к необходимости корректировки прежней методологии изучения поэтики произведений посредством выявления христианского текста и подтекста отечественной словесности. В первой книге рассматривается исключительно «мифопоэтическая» реальность гоголевского цикла, тогда как во второй ее описание обогащается выявлением и демонстрацией христианского (православного) подтекста, проступающего в интенции пути от «мира» к «городу». Этот православный подтекст, по аргументированному мнению ученого, усложняет «мифологическую модель» мира, наполняя ее христианскими смыслами [Есаулов, 1995b: 81]. Таким образом, на том же материале Есаулов переходит к новой (но не порывающей с предыдущей, а развивающей и усложняющей ее) научной парадигме, которая и ложится в основу всех его последующих трудов.

В то же время, критикуя понятие «религиозная филология», Есаулов подчеркивает, что занимается филологией как таковой и полемизирует с учеными, фактически уподобляющими православие идеологии и стремящимися «механически» накладывать каноны православной догматики на художественное творчество, дабы затем «оценивать» идеологическую «правильность» произведений и их авторов. Такой подход, по его мнению, является «внешним» объяснением, выходящим за пределы «спектра адекватности» (см.: [Есаулов, 2008]).

В 1995 году в издательстве Петрозаводского университета вышла монография Есаулова «Категория соборности в русской литературе»3 солидным для университетских изданий тиражом – три с половиной тысячи экземпляров. Эскиз для суперобложки был передан автору Екатериной Селивёрстовой – вдовой знаменитого художника Юрия Селивёрстова (автора известного цикла портретов великих отечественных мыслителей) и представлял собою макет проекта восстановления московского храма Христа Спасителя. Впоследствии Есаулов так раскрыл смысл этого эскиза: «<…> в нем идеально выражена идея книги – всё разрушено. Точнее, почти всё. Я исхожу из того, что советская культура не является продолжением русской православной культуры. От великой русской культуры осталась разве что маленькая часовенка – что-то неуничтожимое» [Есаулов, 2013].

В аннотации к монографии указано, что она содержит «богатый материал, который может быть использован для последующего создания принципиально новой истории русской литературы, глубинно связанной с доминантным для отечественной культуры типом христианской духовности» [Есаулов, 1995а: 2]. Эта книга стала фундаментом новой концепции истории русской литературы, предложенной и обоснованной Есауловым в дальнейших его работах. Метафорически выражаясь, «часовенка» на обложке не просто явила собою что-то «неуничтожимое», но и послужила краеугольным камнем в построении концепции нового понимания русской классики.

Являясь «ведущей категорией русского православного христианства» [Есаулов, 1995а: 4], соборность до Есаулова никогда не рассматривалась в качестве категории поэтики4. Став же таковой в работах ученого, она позволила принципиально иначе взглянуть как на отдельные произведения русской классики, так и на историю отечественной словесности (и даже шире – культуры) в целом. Далеко не случайно, что первым литературным памятником, к которому в данной монографии обратился автор, стало «Слово о Законе и Благодати» митрополита Илариона. Важно не только то, что это – первое оригинальное произведение русской словесности, но прежде всего, что «в разграничении Закона и Благодати можно увидеть “ключ” к рассматриваемой категории. <…> благодать Божия – “зерно” самой соборности. Действие благодати митрополит Иларион относит не только к отдельной личности, но и к народу в целом. Одновременно в этом тексте наличествует и вектор духовности, ограничивающий позднейшие произвольные манипуляции с толкованием соборности» [Есаулов, 1995а: 16–17].

В последующих главах монографии ученый показывает, что соборность оказывается во многом смыслообразующей в «Слове о полку Игореве», «Капитанской дочке» Пушкина, «Миргороде» и «Мертвых душах» Гоголя, «Войне и мире» Толстого, «Братьях Карамазовых» Достоевского, «Студенте» и «На святках» Чехова. Обращается автор и к проблеме «трансформации» русской духовности и ее судьбы в XX веке, исследуя литературу русского зарубежья (сопоставляя творчество Набокова и Шмелева) и «религиозный вектор» советской литературы (в частности, попытку подмены соборности тоталитарным коллективизмом). «Его ключевое наблюдение состоит в том, – резюмирует содержание последних глав “Соборности…” В. Террас, – что советская литература была не столько атеистической или даже материалистической, сколько антихристианской. Она допускала обожествление Ленина, имела свой свод мучеников и создала богатую революционную мифологию»5 [Terras].

В свое время В. Н. Захаров, размышляя над исследованием христианских традиций в русской литературе, особо выделил «Категорию соборности в русской литературе» как «оригинальное и новаторское исследование, автор которого дает новое определение содержания русской литературы»: «И. А. Есаулов не только ввел в критический обиход новые категории филологического анализа, но показал и доказал их плодотворность в анализе русской литературы. В заглавии работы указана одна категория – соборность, на самом деле их три: соборность, закон и благодать. Они не новы в тезаурусе русской духовной мысли, но впервые стали категориями филологического анализа <…> открытие И. А. Есаулова дает больше, чем новое прочтение известного, – оно дает возможность адекватно прочитать и понять русскую классику, понять проблему советской литературы (ее духовную тщету и историческую обреченность), осознать трагедию русской литературы в изгнании, угадать перспективы выхода из современного кризиса» [Захаров: 5–6].

Впрочем, далеко не все коллеги ученого приняли его труд. Так, журнал «Новое литературное обозрение», три года после выхода книги хранивший полное молчание о ней, в конце 1998 г. опубликовал своего рода «донос» (с заботливым указанием места работы Есаулова) – рекордную для «НЛО» по объему (19 страниц, набранных петитом!) «рецензию», где социолог Л. Д. Гудков (будущий директор «Левада-Центра») предупреждал об общественной опасности данной монографии: «Чтение книги тяжело и непродуктивно <…>. Утверждение cоборного начала в качестве высшей ценности русской культуры, познания, этики и т. п. <…> – это формула интеллектуального поражения <…>. Это <…> ограничение и поражение центральных символических структур, ответственных за инновацию и ценностную универсализацию» [Гудков, 1998: 369, 371]. Автор, в свою очередь, так отозвался на эти «опасения»: «…забавно некоторое самозванство этих “структур”, ведь совершенно неясно, почему Гудкову представляется, будто именно они непременно “ответственны за инновацию”: подобная анонимность вполне квалифицированно демистифицируется современной социологической литературой, жаль, что “ответственный” Гудков, вероятно, не вполне освоил ее: но тогда зачем же так сердиться, что его “центральные структуры” уже почти изгоняемы <…> из вожделенного “центра” (или, во всяком случае, “ограничены” в манипуляциях) и зачем признаваться в “поражении”? <…> Особенность же аргументов Гудкова такова, что фобия быть символически вытесненным на периферию вынуждает его не ограничиваться идеологическими ярлыками, не затрудняя себя аргументацией, но и принуждает обратиться к начальству: так не хочется ему покидать эти хотя и “символические”, но “центральные структуры”» [Есаулов, 2008: 612–613].

Профессор Саратовского университета В. С. Вахрушев, обратившийся тогда же с возмущенным письмом в редакцию «НЛО» (см.: [Вахрушев, 1998]), защищая ученого от идеологических обвинений, впоследствии писал: «…следует заметить, что в настоящее время И. А. Есаулов занимает лидирующее положение в лагере <…> приверженцев “православного” направления в русском литературоведении. Среди прочих его адептов он наиболее академичен по стилю и характеру аргументации, наиболее авторитетен среди зарубежных славистов, одобряющих русскую ветвь православного христианства. Его труды – это отпор тем хулителям православной культуры русского народа, которые видят в ней лишь “сублимацию неврозов”, “комплекс неполноценности”, скрытое язычество и даже “сатанизм”» [Вахрушев, 2006: 215].

В 1996 году Есаулов защитил докторскую диссертацию «Категория соборности в русской литературе XIX–XX веков» в Московском государственном педагогическом университете (официальные оппоненты: В. Н. Захаров, Л. А. Смирнова, Б. Н. Тарасов, ведущая организация – МГУ). К защите поступили отзывы славистов из Кембриджского, Принстонского, Берлинского, Загребского и других отечественных и зарубежных университетов. По воспоминаниям участников, защита была в высшей степени неформальной и многолюдной, несколько напоминавшей аналогичные диспуты в исторической России (известные нам по биографическим источникам), длилась около пяти часов, причем – с непредсказуемым исходом.

Как заметил в свое время высоко ценимый Иваном Андреевичем Питирим Сорокин, резко поляризованная реакция типична «для подавляющего большинства крупных работ в науке, философии, изящных искусствах или религии. Только работы, в которых нет ничего нового и важного, которые не бросают вызов господствующим идеям, стилям или стандартам, только такие работы, если им вообще суждено быть замеченными, встречают несколько поощрительных откликов и быстро уходят в забвение, не удостаиваясь даже краткого надгробного слова…» [Сорокин: 166]. «Как правило, все нон-конформистские и пионерские идеи вызывают поначалу определенное сопротивление и критику» [Сорокин: 187].

В качестве главных своих научных (да и жизненных) ориентиров Есаулов называет, прежде всего, М. М. Бахтина и А. Ф. Лосева – тот и другой не были «чистыми» филологами, но стремились охватить и понять целое культуры6. По этому пути идет и Есаулов, каждая книга которого – «своего рода вызов (или ответ на вызов)» [Есаулов, 2015: 565].

В статьях и интервью исследователь не раз подчеркивал, что видит своей задачей восстановить те «фигуры умолчания», которые были неизбежны в трудах Бахтина, писавшего, как и Лосев, «под <…> несвободным небом» [Есаулов, 2017: 160]. В частности, Есаулов обосновывает понятие «большое время русской культуры», стремясь выделить и ввести в литературоведческий обиход трансисторические категории, лежащие в основе отечественной культуры: соборность, пасхальность, христоцентризм, закон, благодать. Большое время русской культуры, с точки зрения Есаулова, зиждется на понятии абсолютного мифа (как его обосновал Лосев) с категорическим постулатом Воскресения.

Это положение получило развитие в следующей монографии – «Пасхальность русской словесности». В ней вводится и обосновывается понятие культурного бессознательного, выделяются рождественский и пасхальный архетипы, прослеживается их сложное взаимодействие в истории русской литературы. Именно пасхальный архетип, как показывает Есаулов, лежит в основе отечественной словесности. К такому выводу ученый приходит, подтверждая свои теоретические интенции посредством глубинного анализа произведений Островского, Пушкина, Гоголя, Достоевского, А. Блока, М. Горького, С. Есенина, И. Бабеля, А. Платонова, Б. Пастернака, одновременно демонстрируя методологические перспективы предлагаемого им научного подхода. В свете пасхального архетипа исследователь подробно рассматривает проблемы визуальной доминанты русской словесности и присущую ей иконичность; кардинально корректируя бахтинскую теорию карнавала, он обращается к оппозиции юродства и шутовства в русской культуре и литературе.

В рецензии на «Пасхальность…», опубликованной в журнале «Москва», историк С. М. Сергеев, отметил: «И. А. Есаулов как раз обладает подлинной исследовательской смелостью, не боится широких обобщений, в то же время умеет блестяще анатомировать художественное произведение вплоть до его мельчайших деталей <…>. Говоря фигурально, ученый одинаково хорошо владеет как микроскопом, так и телескопом, стремясь соединить данные, полученные от наблюдения из обоих инструментов, в единой и стройной теории <…> Есаулова читать всегда интересно и – употреблю и вовсе “неакадемический” эпитет – увлекательно, согласен ты с ним или нет. Кроме <…> “умения взять быка за рога”, увидеть в том или ином тексте то главное, что и нужно обсуждать в первую очередь, глубоко импонирует не только лишь “научная”, но и человеческая, “экзистенциальная” заинтересованность филолога в результатах его штудий. Иван Андреевич героически пытается спрятать личный темперамент, религиозные и гражданские чувства, симпатии и антипатии, восхищение и сарказм за частоколом специально-ученой лексики, но безуспешно. <…> “Пасхальность русской словесности” <…> является непосредственным продолжением монографии “Категория соборности в русской литературе”. Тематически, методологически, идеологически обе работы образуют совершенно очевидный и, как мне представляется, законченный диптих» [Cергеев: 172].

Другой рецензент книги, заведующий кафедрой русской литературы Донецкого университета А. А. Кораблев, подчеркнул: «Последовательность и целеустремленность, с какими Есаулов осмысливает историю русской словесности, выдает его не вполне литературоведческий замысел: не только доказать-обосновать оригинальную историко-литературную концепцию, но восстановить в национальном сознании единство и цельность национальной культуры, несмотря на ее видимые противоречия и самоотрицания <…>. Наверное, не будет большим преувеличением сказать, что аналитические опыты Есаулова переворачивают школьные представления об истории русской литературы в целом и об отдельных ее произведениях в частности <…>. Есауловым предложена связка понятий, объясняющих, с одной стороны, закономерности историко-литературного процесса, а с другой – дающая аксиологический инструментарий для истолкований отдельного литературного явления» [Кораблев: 304, 305, 306].