Квадратность жизни. (Сборник рассказов)

Он лег, вытянув поверх одеяла руки, и подосадовал на себя, что не выпил снотворного. Но снова выбираться из-под одеяла не хотелось – и вдруг почувствовал, что его и без снотворного быстро разбирает сон.

Утром, когда Поливанов проснулся, снизу слышались голоса и шарканье веника. Небо было все затянуто облаками, лил сильный обложной дождь. Иван Сергеевич спустился на первый этаж. В кухне было прибрано, Вовик заканчивал уборку, сметая остатки мусора на газетку. Кирпич, уже выбритый, в трусах и рубашке склонился над электроплиткой, что-то помешивал в ковшике. Пахло крепким чаем. – А-а, хозяин, – улыбнулся он. – Как говорится, с добрым утром. – Привет, – хрипло буркнул Поливанов. – Вы еще не смотались? – Куда ж? – Кирпич кивнул на окошко. – Вон какой дождище наяривает. А у моего товарища после профилактория здоровьице слабовато, часто кашляет и соплёй исходит. Ты не боись, папаш, мы сейчас чифирку хлебанем и тебе по хозяйству подмогнем. Оправдаем, так сказать, честным трудом доверие… Свиней-то не держишь? – Чего? – не понял Иван Сергеевич. – Свиней, говорю, не держишь? Не свинаришь, нет?.. И зря – дело выгодное. Всегда своя свинина и деньги при кармане. – Воды нет, – недовольно сказал Поливанов, тронув носик умывальника. – Мы искали – не нашли, где тут у вас воду брать, – отозвался Вовик. – Я хотел полы вымыть. – Вовик у нас молодчага, – добавил Кирпич, – чистоту любит. – Вода за домом. Увидишь в стене маленькую дверку, там насос. Включишь черную кнопку, откроешь кран.

Вовик с двумя ведрами, одно из них надев на голову, выбежал на улицу. – Тебя как зовут? – спросил Иван Сергеевич, рассматривая в зеркальце свое лицо. – Меня-то? – переспросил Кирпич. – Фамилия – Попов, имя – Жора, а зовут Бобром. – Это за что же тебя так обозвали? – Не помню уж. Кажется, из-за какой-то басни, что ли… – Жора тут разулыбался, широко открывая рот. – А ружье-то твое, папаш, не заряжено было… И вообще оно у тебя не фурычит, курки ржавчиной заело. А ты кричал «шкуру изрешечу». Ну, даешь. Ну, артист… – Разве? – слегка удивился Поливанов, намазывая щеки мыльной пеной. – Вполне может быть, давно им не пользовался, смазать все руки не доходят… но бывает, что и незаряженные ружья стреляют. – Это я знаю, поговорка такая есть… А ты кем работаешь, если не секрет? – На пенсии. Но так, по специальности я инженер-конструктор. Даже изобретатель. – Ну-у, – удивился Жора. – Прям изобретатель?.. А телевизора не имеешь. Что ж ты изобрел такого, если это не военная тайна? – Передаточные устройства, в основном… и еще кое-какие штуки. Но это сугубо специальные и тебе непонятно будет. – Что ж ты меня за дурака принимаешь? – Жора сделал вид, что обиделся. – Я с детства сметливый, только в жизни невезучий.

Вовик втащил ведра с водой и услужливо наполнил умывальник. Поливанов благодарно кивнул. Умывшись, он начал что-то искать на туалетной полочке, затем спросил с недоумением, куда задевался флакон одеколона. – А-а, – отмахнулся Жора. – Он совсем пустой был. – Как – пустой? Больше чем половина… – Ну упал он и разлился. Тоже мне забота. Купим тебе одеколон… Изобретатель – а из-за пустого пузырька расстраивается. Правда, Вовик?

Оба приятеля сели на чурбачки перед открытой дверцей печки. Жора разлил из ковшика по стаканам. – На, будешь? – предложил Жора Ивану Сергеевичу. Тот понюхал и брезгливо поморщился. – Ну, как хочешь. – А завтракать вы не собираетесь? – спросил Поливанов. – Не-е, мы не хотим, – замотал головой Вовик и прикурил от уголька папироску. – Чифирь, он, как сметана, от одного стакана сытым становишься.

Иван Сергеевич – с таким лицом, какое бывало у него на собраниях, когда слышал в свой адрес от коллег-сослуживцев всякие слова типа «индивидуалистического отрыва и рваческого творчества» – молча отобрал у приятелей ковшик, вылил в ведро остатки заварки и взялся готовить кашу. Жора с Вовиком внимания на него не обращали. Дымили папиросами и думали о своем.

В таком же насупленном молчании Иван Сергеевич позавтракал. Поднялся наверх в свой кабинет. Часа через два снизу раздался по-хамски громкий голос Жоры: – О-обед готов! О-обед гото-ов! Пошли обеда-ать!..

Поливанов нервно передернулся, он шмякнул на стол массивный справочник, вслух выругался. Шлепая тапочками по ступенькам, спустился вниз. – Чего вопишь? – накинулся он на Жору. Жора стоял у плиты, повязанный фартуком и помешивал в кастрюле половником. – Какой обед? Я только что позавтракал. Черт возьми! Мне работать надо! – Во-о врать… Работать ему! Папаш, ты ж говорил, что на пенсии, – Жора искренне не видел никакой своей вины и улыбался на все тридцать два зуба. – А мы с Вовиком думаем, пора уже обедать, что-то жрать хочется… Ну, как хочешь, если сытый, семеро одного не ждут.

Поливанов вздохнул и покачал головой. – Я не для того строил себе этот дом, чтобы всякие латрыги мешали мне работать. Это вам не гостиница и не туристский кемпинг. Ясно?! – Ну чего кричать-то, – миролюбиво, со смиренным видом сказал Жора. – Конечно, ты нас можешь попрекать, можешь выгнать прямо под дождь. Ты, так сказать, при полном праве… А я вот из трех блюд обед сварганил, – показал Жора на кастрюли. – Что тебе, пообедаешь да полезешь опять к себе на чердак дальше изобретать… Вот, гадом, папаш, буду, а после такой супешки ты, верняк, что-нибудь путное изобретешь. Изобрети, например, такую штуку. Сажаешь, значит, человека в кресло, ну, как у зубного врача. Потом подсоединяешь ему куда надо всякие провода, врубаешь ток вольт под тыщу. Чтоб этого мурзика всего бр-р-р… – Жора затрясся всем телом, показывая, как он это представляет. – И выходит после такой процедуры человек, как на ничку вывернутый, весь чистый, как говорила моя бабушка, точно слеза боженьки… весь благородный, прямо Иван-царевич. И ни дури в нем никакой, ни подлости. Ни жмотничества. Короче, форменный ангел… Тьфу, гадость какая в голову лезет, – Жора сплюнул и растер плевок подошвой. Заметив, что Поливанов слишком долго взирает на мусорное ведро, полное выпотрошенных банок из-под тушенки, успокаивающе сказал: – Да ладно, не жились, папаш. Мы вот с Вовиком доберемся до Севера и вышлем тебе оттуда какой хошь консервы. Там, я знаю, ее полно. – А где же сам Вовик? – огляделся Иван Сергеевич. – Пошел дрова рубить. Дров-то нету, – развел руками Жора. – Как нету, вот где дрова, – Поливанов подошел к стене, нашел какой-то рычажок и часть стены поднялась с бумажным шуршанием. Внутри была темная кладовка, до потолка заполненная поленьями. Жора восхищенно покрутил подбородком. – А Вовик, дурень, деревья валит. – Какие деревья? – испугался Поливанов. – Где? – Да тут, рядышком, наверное… – Сдурели! – Затопал тапочками Иван Сергеевич. – Меня за вас оштрафуют, в полосе нельзя рубить. – А-а, ничего. Все можно, если осторожно. Никто не заметит.

За дверью загремело, потом в дверь с пыхтением протиснулся сам Вовик в накинутой на голову старой фуфайке, с которой капала вода. Из подмышек у него торчали концы двух нетолстых бревнышек. Он, как трактор-лесовоз, протащил бревна к печке, с грохотом уронил их на пол. – Дурья голова, – Жора весело хлопнул его по мокрому плечу. – Смотри сюда. – Он показал, как открывается кладовка. – Люкс-метро, понял. Изобретатели живут рядом с нами. – Сам же и дурень, – буркнул Вовик. – Кто меня послал?

Напевая песенку о жулике, который угодил за решетку, потому что, «не послушав совета любимой, засунул за пояс наган», Жора накрыл на стол по высшему, как он сам, наверное, посчитал, банкетному разряду. – Для моих друзей и почетных гостей! Прошу! – объявил он и по-официантски шаркнул ножкой в коротком сапоге. – Интересно, кто же здесь в качестве почетных гостей? – серьезно пробурчал Поливанов.

Первую ложку Иван Сергеевич отхлебнул с осторожностью. Борщ, густой, как каша, от всевозможных приправ, которые нашлись в доме, и жгучий, точно растирка от радикулита, показался ему подозрительным на предмет его удобоварения. Но после второй ложки он почмокал губами и похвалил. Жора улыбнулся широко открытым ртом. И глаза его, вроде бы, даже влажно заблестели от проступившей слезы. – Ты, папаш, только изобретай на благо народу, а мы с Вовиком тебя кормить будем. – Интересно, – улыбнулся Поливанов, – на какие шиши вы меня кормить будете? Тушенку всю слопали, хлеб весь кончился.