Принц и Нищин

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ЗАПЛАТИТЬ ПО СЧЕТУ

…и обрел его от того, что почувствовал леденящий холод и крупный озноб во всем теле.

Волны этого озноба перекатывались по рукам и ногам, комкая их судорогой, кромсали тело, в котором ярилась и танцевала, как дикарь на поминках своего свирепого вождя, тупая надсадная боль.

Сережа поднял голову и увидел, что он лежит на бетонном полу, лицом вниз, и что у его рта собралась небольшая лужица, при ближайшем рассмотрении оказавшаяся кровью. Сергей с трудом приподнялся и увидел, что его новый летний пиджак превратился буквально в клочья, а у джинсов одна из штанин залита кровью, а вторая порвана. Здорово его отделали. И – главное – ведь он ничего не помнит.

Сережа Воронцов негромко застонал, потому что почувствовал в голове такую боль, словно ее пронзили вязальной иглой из виска в висок, а потом с садистским наслаждением провернули, как проворачивают над костром вертел с насаженной на него дичью. В этот момент сбоку раздался какой-то неясный шум, потом сдавленное пыхтение и бормотание. Сергей посмотрел туда и увидел, что с земли поднимается Мыскин. Этот тоже был, как говорится, в лучшем виде – грязный, окровавленный, с разорванной рубашкой и с небритыми щеками (а раньше Воронцов ничего такого не замечал!), щетина на которых была перемазана густейшей пылью.

Люмпен-пролетариат какой-то просто. Под стать воронцовскому папаше, Гришке-сантехнику, Нищину отродью.

– Что… та-ко-е? – пробормотал Алик. – Ничччо… не понимаю…

Воронцов поднял голову и тут же понял, что ни в какой они не в комнате, а просто на бетонной дорожке где-то на улице. Над его головой шумела развесистая крона огромного, еще не покрывшегося листвой дерева, и сквозь прогалы в ее массиве виднелось ясное звездное предутреннее небо. Сергей поднялся с земли и, пошатываясь, помог перейти в вертикальное положение и Мыскину.

– В-в-в… холодно, – пролепетал Алик, содрогаясь всем своим длиннющим телом. – Днем такая жарища, а ночью холод, а? Наверно, потому что на бетоне лежали. Как думаешь, Сережа?

– Может… и так…

– Выпить бы… пару «стольничков» водочки.

– Допились уж… алкаши чертовы, – грустно сказал Сережа Воронцов. – Интересно, кто нас сюда так любезно перенес?

– Надо думать… эти козлы из охраны казино… говорил же я тебе, Серега, что все эти игор… игорные дома – говно…

– Это твое бухло – говно.

Мыскин скептически хмыкнул:

– А сам тогда что так забатонился, что ничего не помнишь?

– А я водки не пил… только по «Ариозо» немного загнался. А потом, кажется, еще кальвадос, текилу… ну и так все такое, – жалко откликнулся Воронцов, а потом, поняв несостоятельность своей аргументации, замолчал. Пошарил по карманам и, обнаружив там только пуговицу, тридцать копеек и клочки от разорванной вчетверо «десятки», пробормотал:

– Та-ак… кто-то нас очень хорошо обработал. У тебя нет денег, Алик?

– Н-нет, – откликнулся тот, трепля вывернутые карманы.

– Что-то… н-ничего не осталось… странно. А… ну да… у меня же их и не было. Блин-а-а-а!!

– Что такое?

– Ключи от дома потерял!

– Как потерял?

– Да так, нет их! Были и нет. Как же я теперь домой попаду, родичи только через четыре дня приедут!!

– Пить надо меньше, – горько сказал Сережа. – Только сдается мне, что не только в алкоголе тут дело. Ладно… поехали ко мне домой… дебошир.

– А как? Денег-то нет.

– Какая разница? Щас тормознем тачку, доедем до дома, я сбегаю наверх и вынесу лавэ, сколько затребует. У меня дома еще осталась, кажется, заначка.

– А может – просто прислать ему в торец, и все, – озлобленно предложил Мыскин, – выкинуть из тачки и самим нормально доехать. А?

Сергей покачал головой, и по ней незамедлительно поплыл колокольный звон тупой одуряющей боли:

– Ты рассуждаешь, как пятнадцатилетний отморозок. Этакий гопяра, как Витька Шарман из первого подъезда, который сейчас тянет «пятнашку». Не надо никому в торец. Мы и так сегодня, чувствуется, хорошо подебоширили. Не надо еще кому-то чистить бубен только по той причине, что у тебя плохое настроение.

– Пацифист, ежкин крендель, – злобно сказал Алик Мыскин и, сев под дерево на корточки, принялся старательно блевать.

Мыскин остался ждать в такси под неприязненными взглядами водителя, которому мало того, что загадили грязью обивку кресел, так еще и с деньгами динамили, – а Сережа начал подниматься по лестнице, чтобы взять эти самые деньги и заплатить за проезд. Но когда он вставил ключ в замочную скважину и открыл дверь, из прихожей брызнул яркий свет.

– Что за черт? – пробормотал Сергей. – Неужели я при уходе забыл выключить све… а, ну да, последним уходил Алик… я, конечно, еще не дошел до того, чтобы экономить на электричестве, но… тем не менее…

И он вошел в квартиру и, не разуваясь, пошел в комнаты… в которых тоже горел свет.

А навстречу Сергею уверенной, вразвалочку, походкой, вышел Юджин.

При виде своего бывшего одноклассника, так ловко зазвавшего его в «Золотые ворота» Сережа изумленно поднял брови, и на лбу его образовались горизонтальные складки, которые немедленно трансформировались в вертикальные: Воронцов нахмурился.

– Что ты делаешь в в моей квартире?

– В твоей? – с гаденькой вежливой улыбочкой весело проговорил Юджин. – Ты, наверно, что-то запамятовал… ведь тут просто какое-то недоразумение?

– Совершенно верно, недоразумение, – сказал Сергей. – И я надеюсь, что мы изживем это недоразумение как можно скорее. А засим – убирайся из моей квартиры, драгоценный господин Корнеев.

При последних словах Воронцова из комнат вышли четверо здоровенных парней мрачного вида. По крайней мере, двое из этих нежданных гостей были вооружены.

Сережа даже не почувствовал страха, настолько он был поражен. Он сжал зубы.

– А это что за почетный караул? И где дедушка? – сумрачно сказал Сережа Воронцов – спокойно и почти безмятежно, хотя позвоночник прошила ледяная искра тревоги и нехорошего, щемящего предчувствия.

…Неужели у этого Юджина в самом деле есть законные основания здесь находиться?

– Караул не караул, Сережа, но эти парни здесь на случай, если ты и твой дружок будут вести себя плохо.

– Не понимаю…

– А что тут понимать? – выговорил Корнеев, поганенько улыбаясь, и Сережа почему-то тут же припомнил, что точно такая же отвратительная ухмылочка поигрывала на физиономии Юджина в тот знаменательный день, когда он купил себе в бутике трусы за сорок долларов. – Тут и понимать нечего. Просто у тебя немного не сложилось с игрой. Верно, зря я порекомендовал тебе коктейль «Ариозо». Я забыл тебе сказать, что он содержит небольшой процент психостимуляторов, взвинчивающих, так сказать, нервную систему. – Юджин говорил неторопливо, с отвратительной расстановочкой, поигрывая дорогущей зажигалкой, которую, помнится, привез ему отец откуда-то из Парижей или Брюсселей. – Есть у этого коктейльчика два примечательных свойства: ты ничего не воспринимаешь всерьез и даже самое серьезное недоразумение – из разряда тех, что произошло вчера с тобой – воспринимаешь как забавную шуточку или просто несерьезную игру. А игра-то у тебя вчера была серьезная, Сережа. Ты прямо как с цепи сорвался, а вот «ройял флэш» так и не пришел к тебе. Не обессудь. «Ройял флэш» вообще редчайший набор карт и на моей памяти был только дважды.

– Ты мне эту лекцию по теории вероятности брось, – пробормотал Сережа. – В чем дело-то? Я вчера, значит, проиграл? Крупно проиграл?

– Вот это верно, – сказал Юджин. – Крупно. Почти десять штук баксов ты вчера проиграл.

Воронцов попятился и уперся спиной в стену.

– Неужели… десять тысяч? Да ты что… ты в своем уме, Юджин?!

– Я-то в своем, – сквозь зубы произнес Юджин, и маска напускного добродушия слетела с него, как одуванчиковый пух улетучивается под резким порывом ветра, – а вот ты, по всей видимости, не в своем. По крайней мере, был вчера. И все бы кончилось не так плохо, если бы не этот пьяный дурак Мыскин. Ну, да он со школы страдал умственным недержанием. Одним словом, вчера с Аликом вы сделали доброе дело: обеспечили жилплощадью кого-то из тех, кто нуждается в ней больше, чем вы. Проще говоря, Сережа… ты проиграл дедову квартиру. Вот эту самую квартиру, в которой мы сейчас находимся. И ты еще спрашиваешь, с чего, собственно, мы тут находимся?

Сережа Воронцов широко раскрыл глаза и недоверчиво глянул прямо в лицо Юджину: спокойное, наглое, холодное, оно выражало подавляющую любое противодействие уверенность в своей правоте.

– Как ты сюда попал? – глухо спросил он.

– Проще простого. Ты сам дал мне ключи. При этом смеялся, пил коктейль и извинялся за то, что у тебя тут бардак, что дед время от времени ходит под себя и что до сих пор не сняли с антресолей сапоги дворника Малинкина-Мефтахудына, которые пол-Сибири, верно, протоптали. Сапоги в самом деле еще те. У Вани аж татуировка на затылке помутнела от духана, – кивнул он в сторону питбулевидного хлопца с одеревенелым личиком воспитанника исправительно-трудовой колонии имени Конг-Конга.

– Сколько же я проиграл точно? – выдавил Сережа.

– А это я тебе сейчас скажу. Семь тысяч пятьсот пятьдесят долларов. Точность, как в банке.

– Семь ты… но ты же говорил – десять! Семь и десять тысяч – это же не одно и то же!!

– Ну вот, – разочарованно выговорил Женя, – ты уже и начинаешь торговаться. Ну какие могут быть счеты между старыми друзьями? Ты понимаешь, Серега, у этих вот ребят в детстве было плохо с арифметикой. Макс вот до сих пор из математики знает только счет до двадцати и номер 326. Просто его в колонии именно под таким номером содержали. Так, Макс? Верно я говорю?

– Э… блина, – отозвался тот. По всей видимости, этот лексически богатый ответ обозначал утверждение.

До этого момента Сережа Воронцов думал, что такие реликты эпохи первоначального накопления капитала, такие гоблинарии-ортодоксы, как данный индивидуум Макс, давно уже вымерли или мутировали в более-менее цивильную бизнес-прослойку теневой экономики. Оказалось, что он обидно заблуждался.

Корнеев явно чувствовал замешательство Сережи. Более того, он прекрасно понял, что Воронцов раздавлен и ошеломлен, потому тоном гостеприимного хозяина, зазывающего гостя на рюмочку чая, произнес:

– Ладно, Сережа, – сказал Юджин, – поговорили, и будет. Давай, нечего торчать в дверях. Проходи, присаживайся. Только не шуми, а то у тебя дедушка спит. Он, кажется, вчера тоже употреблял внутрь горячительное. Разит от него, как из канализации. Наверно, закусывал перегнившими картофельными очистками. Сегодня подпишем всю документацию и оформим твою замечательную хату как надо: в собственность казино. Если не веришь, могу показать твои же расписки, и все такое. Все как надо.

– Так только моя подпись будет недействительной, – сказал Сережа. – Квартира у нас на двоих приватизирована… на меня и на деда.

– И дед подпишет.

– Плохо ты моего деда знаешь…

Юджин иронически хмыкнул, приглашая своих амбалов к веселью: дескать, как не подпишет, куда он денется? Тоже мне, нашелся герой-панфиловец на пенсии! Сережа Воронцов же вытер губы ребром ладони и произнес:

– Значит, я проиграл квартиру? Значит… но ведь она стоит гораздо больше, чем твои семь с половиной штук, которые ты мне тут предъявил.

Юджин даже подпрыгнул от усердия, на мгновение забыв всю свою великосветскую величавость, и воскликнул:

– Вот именно, вот именно! Ты, между прочим, когда закладную подписывал и веселился при этом, как будто я не я, а просто Петросян со Жванецким какой-то… так вот, ты вообще хотел заложить ее за пять штук. А я настоял на том, чтобы ты оформил сумму в семь тысяч. Хотя квартира, положим, действительно стоит больше.

– Я так думаю, около пятнадцати, – на автопилоте пробормотал Сережа, прихватываясь немеющей рукой за стену.

– Вот-вот. Что-то около того. Мне вроде так риэлтор и говорил.

Сережа, сжав кулаки, подавил в себе дикий всхлип животного бешенства.

– Сука ты, – с неожиданной для самого себя спокойной холодностью выговорил он, – сука и гнида. Развел, как педального лоха. Тебе что, больше некого было на хату обуть? А эти уроды… Романов и второй, лопоухий?… Ты что, с ними в доле, да, Корнеев? А не боишься, что в соответствии с твоей замечательной фамилией тебе ножки пообкорнают? Не боишься, нет? Нет?!.

Ваня из ИТУ имени Кинг-Конга синхронно клацнул зубами и снял пистолет с предохранителя. Макс, владеющий счетом до двадцати и внеочередным номером 326, шагнул вперед. Юджин открыл было рот, чтобы отвечать, но в этот момент дверь распахнулась и ввалился Алик Мыскин, оборачивающийся на каждом шагу – и заорал:

– Серый… ты где? Там этот водила кипешует насчет бабеуса… говорит, мне план накручивать надо… сука! Он за мной по лестнице… э-э-э, Юджин? Ты чего тут… это самое… тусуешься? А это еще что за выставка приматов?

Алик окинул недоуменным взглядом неподвижных амбалов, настороженного Юджина и повернулся к Сереже Воронцову:

– Это… что такое?

– Ничего, – ответил тот. – Ничего смертельного, Алик. Просто сегодня ночью мы с тобой проиграли вот эту квартирку. Дедушка Воронцов, как проснется и опохмелится, кажется, будет немножко сердит.

– В натуре-е-е? – широко распахнул рот Алик. – Тыва-аю мать!! Ну… черрт! Серега, ну-ка быстро говори, что это ты так неудачно пошутил! Вот… твою мать!

Кажется, иных языковых средств для выражения обуревающей его экспрессии Алик не находил. При сакраментальном словосочетании «твою мать» многострадальная дверь снова распахнулась и решительной походкой вошел водитель.

– Гы, – сказал Сережа Воронцов, оглядываясь на таксиста, – кажется, дяденька хочет денег. Злой дяденька, да? Ой… только рубашку в счет долгов не описывайте, пожалста-а-а!

Злой дяденька таксист, кажется, в самом деле был склонен в точности последовать пессимистичному прогнозу Сережи. Однако, увидев столько сосредоточенных граждан далеко не самой пацифистской внешности, вздрогнул всем телом и быстро проговорил:

– Э… ребята, я, кажется, не туда попал… я пошел, да?

– Погоди, – остановил его Сережа Воронцов, – Юджин, вот что… деньги у тебя есть?

– У меня? А ты что, еще призанять хочешь? – насмешливо спросил тот. – Ну… сотню дам… на хлеб. «Деревянными», конечно, а не «зеленью».

– А мне больше сотни и не надо, – сказал Сережа. – Дай этому мужику «стольник», и пусть он идет… нечего ему глядеть на твоих горилл-счетоводов. Давай сюда! – проговорил он, протягивая руку. – Давай, Юджин, сочтемся! На том свете угольками, – иронично повысил он голос. – Дяденька… подайте сто рублей бездомному дегенерату!

Юджин покачал головой: ему невольно внушила уважение эта издевательская, но тем не менее полная чувства собственного достоинства манера Сережи Воронцова держать себя. Рука крупье скользнула в карман и выудила оттуда сторублевую купюру.

– На.

– Благодарствую, барин, – ответил Сережа, перехватывая руку Юджина, и в то же мгновение крупье взвыл от дикой боли, потому как сильные постдембельские пальцы Сергея впились ему в запястье, словно губки тисков – хрустнули кости, и Юджин, раскрученный вокруг собственной оси, с изрядно попорченной рукой полетел в приведенных с собой амбалов. Это вышло столь ловко, удачно и, в принципе, неожиданно, что двое из них были тут же сбиты с ног, а двое других бросились к Воронцову, на ходу выхватывая свое оружие.

Шофер такси охнул и, выскочив из прихожей, бросился сломя голову вниз по лестнице, позабыв о причитающихся ему ста рублях.

Алик Мыскин, увидев, что дело не так уж плохо, с криком, какой испускают дикари племени маори в сезон охоты на вкусных откормленных белых людей, бросился на вышибал, наповал дыша перегаром, и встретил набегающего на него громилу таким увесистым апперкотом – неожиданно сильным для такой сухощавой комплекции, какая была у него, – что тот по незамысловатой траектории отлетел в угол и с хрустом впечатался башкой в стену.

Второй выхватил было пистолет и вскинул его на Сережу, но тут Женя Корнеев, корчащийся на полу от боли, буквально взвыл:

– Не стрелять… не стрелять, идиоты!!!

Впрочем, даже если бы он не крикнул, все равно его предупреждение не сыграло бы никакой роли: разлапистым ударом правой ноги Сережа Воронцов выбил оружие из рук «золотоворотского» вышибалы. И, судя по воплю последнего, сломал ему при этом по меньшей мере два пальца.

Мыскин сосредоточенно лягал упавшего на пол амбала. Впрочем, подобный пир духа не мог продолжаться долго: уж слишком велик был численный перевес представителей «Златовратской» гвардии. Двое уцелевших от воронцовско-мыскинского квартирного произвола, оказались расторопнее. То ли тут сыграла свою роль раскоординированность Сережи и Алика после бурной ночи (какой обтекаемый и пристойный термин, правда?), то ли в самом деле оппоненты оказались не по зубам, да только Сережа Воронцов собирался перекинуться на другого амбала, этот другой сам наскочил на него и напрямую ударил рукоятью пистолета в основание черепа. Да так, что по всей голове пошел звон, пол рвануло куда-то вверх, к потолку, и все смешалось в гудящем багрово-красном вареве…

Несколько напутственных ударов ногами под ребра прошли для Сережи в каком-то словно задернутом занавесом отдалении.

Как будто не его били, а так… кого-то в стороне, всплески боли этого кого-то изредка попадали на Сергея, как брызги с шерсти отряхивающейся собаки.

…Как оказалось спустя некоторое – вероятно, чрезвычайно небольшое – время, по истечении которого Воронцов пришел в себя и приоткрыл глаза… как оказалось, в стороне на самом деле били. Да – били. Но не кого-то, а Алика Мыскина, который лежал, скорчившись от боли, а его длинное сухощавое жилистое тело охаживали ногами сразу трое громил. Причем один из них, тот, которому Сережа так удачно сломал пальцы, громко стонал и матерился, а четвертый, тот, к которому приложился Мыскин, и вовсе лежал ничком в углу и не шевелился.

Чуть в стороне на диване полулежал Юджин. Его пепельно-бледное лицо было искажено гримасой боли, рука была неестественно вывернута и безжизненно покоилась на коленях крупье.

– Хватит его метелить… – наконец выговорил он. – Еще убьете… идиоты.

Но гоблинарии, вошедшие в раж, не унимались и не слышали Корнеева. Мыскин уже даже не охал, и один из принимавших в его судьбе столь живое участие ублюдков – кажется, это был Макс номер 326 – подскочил к Сереже и сунул носок своей туфли в бок Воронцова. Раздирающая боль распустилась в теле, словно проснулся и зашевелил острыми бритвенными лапками огромный паук.

Сумма квадратов катетов равна квадрату гипотенузы, отчего-то мелькнуло в голове Сережи. Ну что… влипли по полной программе. Воронцов полубессознательно изогнулся, пытаясь уйти от удара… и тут – непонятно откуда – вдруг раздался грохот, какой-то скрежещущий визг… и на голову Воронцова обрушился целый водопад. Он встрепенулся и распахнул глаза.

И его взгляд уткнулся в бьющуюся на полу маленькую аквариумную рыбку. В следующую секунду на тельце рыбки грохнулся триста двадцать шестой Макс…

ГЛАВА ПЯТАЯ. АРТИСТИЧЕСКИЕ СПОСОБНОСТИ СЕРЕЖИ ВОРОНЦОВА – НИЩИНА

– Эт-та что тут такое? Сережка, ты шовшем, что ли? Мы вчера с Митрофанычем так дербалызнули, что прошпаться, фтоб мне сгореть!.. А ты фумишь. Да ишшо всяческого броду понатаффил!! Нет, ты фстань, кад-ды с тобой дед говорит!!

В дверях дальней комнаты, тряся головой, стоял дедушка Воронцов. Его плешивая голова негодующе тряслась, тощие кривые ноги, обвитые синими венами и по цвету кожи напоминавшие ножки от злодейски умерщвленной курицы-пенсионерки, подрагивали. Непомерные трусы-семейки, в которые влезло бы три такие тощие задницы, как у дедушки Воронцова, сползли почти до колен.

Сережа даже не удивился. Крутой нрав деда был хорошо известен и ему самому, и всему двору. Так, на днях дедушка Воронцов запустил мусорным ведром с балкона в пенсионерку Сидорову, торгующую самогоном и в связи с этим фактом биографии топтавшую палисадник под окном старика. Сережа не удивился и не обрадовался. Он только поднял голову с пола и с усилием выговорил:

– Ты челюсть вставь, дедушка… ничего не понятно.

Дедушка не отличался обилием зубов, но слышал для своего возраста хорошо:

– Фто? Фто ты там бормочешь? Непонятно тебе? А вот мне все понятно! А ну, геть отседова… шантррррапа!!

Последний возглас был определенно обращен к Юджину со товарищи. И, кажется, произвел на них впечатление. Здоровяк со сломанными пальцами тупо выпучил на явление дедушки Воронцова народу свои мутные воловьи глазки, а единственный уцелевший, Ваня с лицом воспитанника исправительно-трудового пенитенциарного учреждения, ткнул пистолетом в направлении грозного пенсионера и выговорил: