Цветы в зеркале

Глава 7

Итак, обратимся к нашему рассказу. Жил некий сюцай, по фамилии Тан, по имени Ао, по прозвищу И-тин. Родом он был из уезда Хэюань, что в области Хайфэн [160] округа Сюньчжоу [161] в Линнани. Жена его давно умерла, и он женился вторично на девушке из рода Линь. Младший его брат, Тан Минь, тоже один из ученых этой области, был женат на некой Ши. Таким образом, вся семья Танов состояла из четырех человек. Не было над ними ни отца, ни матери. К счастью, от предков им досталось несколько цин [162] хорошей земли, так что на жизнь вполне хватало.

Получив степень сюцая, Тан Минь решил не гнаться за славой и почестями и занялся преподаванием.

Тан Ао, хотя и не прочь был прославиться, но по природе своей любил странствовать и чуть ли не по шесть месяцев в каждом году разъезжал по разным местам. Конечно, это отвлекало его от занятий. В результате он все оставался сюцаем, хотя и держал экзамены [163] несколько раз.

Дело было в том году, когда жена Тан Ао, госпожа Линь, как раз под Новый год родила дочь. Перед родами странные ароматы наполнили комнату; это не были запахи камфары и мускуса, не было это и запахом сандалового дерева; казалось, что пахнет цветами и в то же время как будто и не совсем цветами; на протяжении трех дней запахи все время менялись, так что в конце концов их стала уже целая сотня, и все соседи стали говорить об этом как о чуде. Поэтому и начали называть это место «Перекрестком сотни ароматов».

Перед самыми родами Линь приснилось, что она взбирается на отвесную скалу, разукрашенную всеми цветами. Проснувшись, она родила девочку, которую в память об этом сне назвала Сяо-шань – «маленькая гора». Через два года родился сын, получивший в дополнение к имени старшей сестры имя Сяо-фэн – «маленький пик». Сяо-шань родилась очень красивой и умной. К четырем-пяти годам она полюбила чтение; стоило ей хоть раз просмотреть какую-нибудь книгу, и она уже не забывала ее. Ей очень повезло в том отношении, что дома у них было много книг, да и к тому же отец и дядя руководили ее занятиями, так что не прошло и нескольких лет, как девочка стала очень начитанной.

Вместе с тем она была смелой, всем интересовалась и любила не только книги, но и военное искусство; постоянно занималась фехтованием копьем и палицей, и родители не могли ей запретить этого.

Итак, в том году, когда Тан Ао опять отправился на экзамены, Сяо-шань со своим дядей Тан Минем как-то вечером сидели под навесом крыши и, любуясь яркой луной, сиявшей в небе, беседовали о литературе.

– Отец уже много раз ездил сдавать экзамены. А почему вы, дядя, не сдаете экзаменов? Вы ведь тоже ученый? – спросила Сяо-шань.

– Честолюбия у меня мало, да и эрудиции не хватает, так что нет смысла и пробовать, – ответил Тан Минь. – Чем зря мучиться, лучше сидеть дома да учить других грамоте, по крайней мере чувствуешь себя свободно. К тому же, раз мне не суждено выдвинуться, как ни домогайся, ничего не добьешься!

– Разрешите спросить, дядя, – сказала Сяо-шань, – поскольку ныне объявлено о проведении экзамена по литературе, то, разумеется, будут проведены раздельные испытания для лиц обоего пола. Интересно знать, через сколько лет назначаются обследования для лиц женского пола. Объясните мне, пожалуйста, дядя, чтобы я могла подготовиться к ним.

Тан Минь невольно улыбнулся.

– Чего это ты вдруг заговорила об обследованиях. Я знаю только, что в лечебных книгах есть раздел об обследованиях женщин, что же касается того, что в системе государственных экзаменов есть какие-то там женские экзамены, так об этом я ничего не знаю. Хотя сейчас и правит вдовствующая императрица, но при дворе-то все-таки нет женщин-чиновников. А ты что, племянница, тоже подумываешь о том, чтобы сдать экзамены на первую степень и стать чиновником? Действительно, у вас с отцом одни склонности, вот уж можно сказать: «Дочь вся в отца пошла!»

– Вовсе я и не думаю быть чиновником, – возразила Сяо-шань, – просто я подумала, что раз теперь царствует императрица, то, конечно, должны быть и женщины-сюцаи, и женщины-министры, которые станут советницами государыни, чтобы не произошло беспорядочного смешения полов. Вот почему я вас спросила. Откуда же мне было знать, что этому все-таки не бывать! А если дело обстоит так, как вы говорите, значит у императрицы будут советники-мужчины. Все же это довольно странно. Зачем же мне тогда сидеть за книгами, лучше я буду учиться вышиванию у мамы и у тети. Разве это плохо?

Прошло два дня. Сяо-шань действительно убрала книги и стала учиться вышивать; поучилась немножко, но это занятие ей быстро надоело; куда интереснее слагать стихи и сочинять песни. И Сяо-шань вернулась к своим книгам.

От природы Сяо-шань была очень умна и занималась весьма усердно; чувствуя, что она хорошо подготовлена, она позволяла себе всякий раз, вступая в поэтическое состязание со своим дядей, забивать его. Поэтому взрослые, даже вне дома, причисляли ее к талантливым девицам.

Случилось так, что хотя Тан Ао, отправившись на государственные экзамены, и выдержал экзамен на степень таньхуа [164], но вдруг какой-то влиятельный советник подал докладную следующего содержания:

«Тан Ао, в годы правления императора, царствовавшего под девизом „Хундао“ [165], будучи в Чанъани, побратался с Сюй Цзин-е, Ло Бинь-ваном, Вэй Сы-вэнем и Се Чжун-чжаном. Впоследствии Сюй Цзин-е и Ло Бинь-ван замышляли поднять мятеж; хотя Тан Ао в этом заговоре и не участвовал, но все же он ведь когда-то был названым братом этих мятежников, стало быть, не относится к благонадежным лицам. Если сейчас его имя появится в списках лиц, выдержавших экзамен, и он получит назначение на должность, то, пожалуй, в своих личных интересах он постарается собрать вокруг себя злонамеренных сообщников. Покорнейше прошу издать указ о понижении его в разряд простолюдинов, в предостережение, дабы он впредь не водил дружбу с разбойниками».

Докладная записка была представлена ко двору. Разузнав о том, что за Тан Ао нет ничего предосудительного, Ухоу оказала ему милость и оставила по-прежнему в звании сюцая.

На этот раз Тан Ао был не на шутку раздосадован. Целые дни проводил он в размышлениях и решил наконец порвать с мирской суетой.

Услыхав радостную весть о том, что старший брат выдержал экзамен, и предполагая, что он нуждается в средствах, Тан Минь послал ему с нарочным значительную сумму денег серебряными ланами [166].

Получив деньги на дорогу, Тан Ао успокоился. Слугу он отправил домой, а сам, захватив с собой дорожный мешок, пустился в странствования по разным местам, чтобы развеять печаль. Если во время путешествия ему встречались горы, он подымался на них, а если встречались воды, то он плыл на лодке. В поездках то туда, то сюда незаметно пролетело время с конца года до начала весны.

Однажды совсем невзначай Тан Ао очутился в Линнани. Перед ним был дом его шурина Линь Чжи-яна, а до дома самого Тан Ао оставалось не более 20–30 ли пути.

Но несмотря на то что до дома было совсем близко, Тан Ао не испытывал желания вернуться: ему было стыдно показаться брату, жене и детям; он хотел еще поездить по другим достопримечательным местам, но не знал, куда лучше поехать.

Охваченный тоской и досадой, он приказал лодочнику причалить к берегу. Выйдя на берег, Тан Ао не прошел и нескольких шагов, как увидел вдали древний храм и направился к нему, чтобы осмотреть его. На храме была надпись: «Храм Духа Снов». Тан Ао невольно вздохнул:

– Мне уже за пятьдесят, если сейчас припомнить все, чем я занимался все это время, так, действительно, будто находился в царстве Сновидений. Мне приходилось видеть и хорошие и дурные сны. Сейчас я понял суетность мира и имею желание достичь бессмертия, познать Путь Дао. Но я не знаю, что будет со мною; почему бы мне не обратиться к духу, чтобы он указал мне?

И вот Тан Ао вошел в храм, прочел про себя молитву духу, поклонился его изображению и сел на циновку у его престола. Он даже не заметил, как к нему подошел отрок с челкой на лбу и сказал:

– Мой хозяин приглашает вас, сударь, побеседовать с ним.

Последовав за мальчиком, Тан Ао вошел в притвор храма, откуда навстречу ему вышел какой-то старик. Тан Ао тотчас же подбежал к нему и вежливо поклонился. Когда они уселись на места, положенные гостю и хозяину, Тан Ао спросил:

– Уважаемый настоятель, разрешите узнать ваше почтенное имя. Зачем вы меня позвали? Какое хотите мне дать поручение?

– Моя фамилия Мэн, – ответил старик. – Я давно живу в этом храме. Только потому что у вас, сударь, появилось желание познать Истинный Путь и достичь бессмертия, я пригласил вас побеседовать со мною. Разрешите узнать, каковы ваши неизменные устои. На какие волшебные чары вы намерены ныне положиться и как думаете в конце концов совершенствовать себя, чтобы достичь бессмертия и Пути?

– Хотя у меня и нет каких-либо определенных устоев, – ответил Тан Ао, – но что касается стремления к бессмертию, то, порвав с суетным миром, отказавшись от семи чувств и шести страстей [167], отдавшись молчаливому самоусовершенствованию, я, конечно, смогу стать бессмертным и постичь Истинный Путь.

– Как легко вы говорите об этом! – засмеялся старик. – Чистое сердце и отказ от страстей, о которых вы говорите, дадут только ничтожное продление жизни и физическое здоровье, но не больше. Если же говорить о бессмертии, об Истинном Пути, то лучше всего об этом сказал бессмертный старец Гэ [168]: «Тот, кто хочет стать бессмертным, должен положить в основу преданность, сыновнюю почтительность, мягкость, послушание, человечность и веру. Если, стремясь к Истинному Пути, не совершенствовать себя в этих добродетельных поступках, все равно ничего не добьешься. Хочешь стать бессмертным на земле, соверши триста благих дел, хочешь быть бессмертным на небе, соверши тысячу триста благих дел». Вы же, сударь, пока что не стяжали себе добродетели ни подвигом, ни проповедью и к тому же не совершили еще благих дел, которыми вы могли бы утвердиться. Не имея во всем этом никаких устоев, вы решили вдруг добиться бессмертия, – да разве это не пустая затея, не то же самое, что «лезть на дерево, чтобы поймать рыбу» ?[169]

– Я, жалкий глупец, – сказал Тан Ао, – удостоившись сегодня ваших наставлений, начну впредь совершать добродетельные поступки, чтобы добиться полного перерождения. Но первоначально у меня были намерения приложить усилия к тому, чтобы, продвинувшись по службе, восстановить на троне дом Тан и тем самым избавить людей от мучений и совершить подвиг во имя династии. Но вышло все не так: только я сдал экзамен, как вдруг нагрянула непредвиденная беда. Обстоятельства так сложились, и я не знаю, как мне быть! Может быть, вы, почтеннейший, научите меня…

– Очень жаль, что ваше желание не сбылось, – ответил старик, – но ведь говорят: «Старик потерял лошадь, как знать – не к добру ли это?!» [170] Если вы теперь откажетесь от своего несбыточного желания, испытаете свою судьбу в другом – ведь мир велик, – неужто вам не повезет! Я только что слышал, что небесные цветы провинились и в наказание низвергнуты на землю, в мир треволнений; может быть, когда-нибудь им удастся собраться всем вместе; но среди них есть двенадцать замечательных цветов, которых, к несчастью, раскидало по чужим краям. Вот если бы вы, сударь, посочувствовали их несчастью, не сочли бы тяжелым трудом поездить по заморским странам, побывать на знаменитых горах и в удивительных краях и потрудились бы вырастить эти цветы, дабы тем самым они смогли бы вернуться на свою благодатную родину, где вместе со всеми остальными подругами они приняли бы свой прежний вид, вместо того чтобы погибнуть в чужих краях, во мраке неизвестности, – разве это не зачтется вам как доброе дело? А если вы сможете еще совершать добрые дела, никогда не ленясь, то как только попадете на Малый Пэнлай, разумеется, впишете свое имя в списки бессмертных и займете подобающее место среди них. Если в этом вам посчастливится, то это будет соответствовать и вашим искренним желаниям. Следуйте вперед по этому пути, и сбудется все, что казалось вам несбыточным. Я вкратце ответил на ваш вопрос, а уж дальше вам нужно будет самому приложить силы к тому, чтобы это осуществилось!

Выслушав старца, Тан Ао только собрался было задать ему дальнейшие вопросы, как вдруг тот исчез.

Тан Ао поспешно протер глаза, огляделся по сторонам и с удивлением убедился в том, что он по-прежнему сидит на циновке у престола духа. Он стал обдумывать все и понял, что это был сон. Тогда он встал, еще раз посмотрел на изображение духа и узнал в нем того старца, который приснился ему.

Снова поклонившись ему до земли, Тан Ао вернулся на джонку и тотчас отправился в путь. Размышляя о том, что ему приснилось, он рассуждал сам с собой:

– Если я отправлюсь в заморские страны, то, конечно, у меня будут удивительные приключения. Но мне интересно знать, в чем провинились небесные цветы? Куда же в конце концов они попали? Почему некоторых занесло за море? Правда ли все это или нет – трудно разобраться. Хорошо, что я люблю странствовать; надежды на то, что я прославлюсь на служебном поприще, теперь у меня нет, я постиг уже суетность мира и с удовольствием поброжу по свету, чтобы добиться лучшего перерождения; очень кстати мне приснился этот сон, можно сказать: само небо сообразовалось с желаниями человека. Только что дух сна говорил о двенадцати замечательных цветах, но я не знаю их имен; жаль – не успел расспросить подробностей. Когда приеду за море, придется мне повнимательнее приглядываться ко всему. Но если встречу хорошие цветы, то буду их взращивать. Может быть, и мне выпадет счастье стать бессмертным, и это ведь возможно. Надо мне побывать у шурина. Он часто ездит по морям, и если сможет составить мне компанию и поедет со мной, то это будет еще лучше.

В это время джонка причалила к дому шурина Тан Ао, Линь Чжи-яна.

Видно было, что в доме перетаскивают товары, спешат, суетятся, словно все собираются в дальний путь.

Линь Чжи-ян был родом из уезда Пинъюань [171], что в области Дэчжоу [172] провинции Хэбэй; переехав в Линнань, он занялся морской торговлей. Отец и мать его давно умерли. Жена его была из рода Люй. Их дочери Вань-жу только что исполнилось тринадцать лет, девочка была очень красива и очень одаренна; с ранних лет она постоянно сопровождала отца и мать в их поездках по морю. Сейчас Линь Чжи-ян снова решил поехать торговать; заботу же о домашних делах он возложил на свою тещу Цзян.

Только Линь Чжи-ян собрался тронуться в путь, как вдруг видит – в дом входит Тан Ао. Поговорили о том, как долго они были в разлуке, а затем Линь Чжи-ян провел Тан Ао на женскую половину повидаться с женой его, Люй. Вань-жу тоже пришла приветствовать Тан Ао. Ответив на ее учтивые поклоны, Тан Ао сказал:

– Ведь племянница никогда не училась; прошло два года, как мы не виделись, почему же сейчас она держится так, будто начиталась книг об обрядах? Наверное, последнее время она, как и Сяо-шань, не занималась вышивками, а увлекалась занятиями?

– Она только о занятиях и думает, – сказал Линь Чжи-ян. – Я тоже понимаю, что чтение – дело хорошее, и обычно покупал ей много книг. Но в последние годы я много болел, был очень занят, где было взять время, чтобы учить ее!

– Тебе, шурин, следует знать, – сказал Тан Ао, – что теперь девицам, если они успешно занимаются, гораздо лучше, чем мужчинам, сдавшим государственные экзамены по первому разряду!

– А почему такое преимущество? – спросил Линь Чжи-ян.

– Ты лучше спроси, откуда взялось такое преимущество. Все это пошло от Шангуань Вар – приближенной императрицы. Об этом говорят уже свыше десяти лет. Ну, раз вы не знаете, так я вам расскажу.

Что он рассказал, вы узнаете в следующей главе.

Глава 8

– Так вот, – начал Тан Ао, – в том году, когда распустились цветы, эта самая Шангуань Вар вместе со всеми придворными писала стихи и превзошла всех сановников двора; благодаря этому она сразу прославилась. Императрица прямо-таки влюбилась в нее и пожаловала самой высокой должностью, на которую допускаются женщины при дворе. Желая поощрить таланты, императрица пожаловала и родителей девушки сановными званиями. А потом приказала, чтобы вельможи в разных местах страны поразузнали и, если еще найдутся девицы, способные к словесности, тайно доложили ей, чтобы она могла призвать их ко двору и удостоить их милостями по их талантам. Так как слухи об этом разнеслись повсюду, то в течение последних нескольких лет во всех семьях, и в знатных, и в простых, где только есть девочки, их учат грамоте. Пока еще не появился указ, призывающий их ко двору, но если девицы будут усердно заниматься и приобретут литературную славу, то нечего опасаться, что они не удостоятся благосклонности государыни. У племянницы такая светлая голова, разве не жалко, что время будет зря пропадать?

– Мы уповаем на вашу помощь и будем слушаться ваших указаний, – сказала Люй, жена Линь Чжи-яна. – Если дочка будет знать хоть несколько иероглифов, и то, конечно, будет хорошо. Правда, она не училась читать, но очень любит писать: каждый день не покладая рук она списывает с прописей [173]. Я предлагала ей послать написанное сестре Сяо-шань на исправление, но она не согласилась. Я же не знаю, в конце концов, хорошо ли она пишет!

– А с каких прописей ты списываешь, племянница? Почему бы тебе не дать мне посмотреть? – спросил Тан Ао.

– Я твердо решила учиться, – сказала Линь Вань-жу, – но, к сожалению, отец уж очень не любит заниматься со мной, он только купил мне прописи и велел мне учить иероглифы. Поскольку я не знаю иероглифов и не знаю, как их правильно писать, то мне остается только слепо подражать, тщательно срисовывая прописи. Когда я виделась с сестрицей Сяо-шань, то всегда боялась, что она посмеется надо мной, и не заговаривала об этом. Вот уже три года, как я пишу, и хотя иероглифы у меня похожи на те, что в прописях, но я не знаю, правильно ли я пишу. Очень прошу вас, дядя, посмотрите и исправьте.

Сказав это, девочка принесла написанное ею.

Тан Ао поглядел – это было настоящее уставное письмо «лишу» [174]. Посмотрел повнимательнее и увидел, что удар кисти смел, иероглифы написаны превосходно, причем несколько иероглифов даже превосходят оригинал.

– Не может быть, чтобы такое умение не было природным талантом! Если обучится грамоте, то на отсутствие исключительных способностей жаловаться не придется! – невольно воскликнул Тан Ао.

– Так как ей очень хочется читать, то я было думал послать ее к племяннице Сяо-шань и просить тебя, зять, поучить ее, – сказал Линь Чжи-ян. – Но как назло последнее время ты мало бывал дома. Оставалось лишь ждать, пока ты получишь должность и прекратишь свои скитания, и тогда отправить ее к вам. Разве можно было думать, что в прошлом году, когда ты только что сдал экзамен на степень таньхуа, вдруг всплывет эта история с побратимами!

– Мы так давно не виделись, – сказал Тан Ао, – сегодня наконец встретились, я думал обо всем с тобой побеседовать, но вижу, что дома у тебя такая суета и спешка. Судя по всему, не иначе как ты куда-то собрался далеко, не так ли?

– Я несколько лет подряд много болел, – ответил Линь Чжи-ян, – и поэтому не выезжал из дому. Теперь, к счастью, поправился и вот решил попытать счастья – поехать торговать в заморские страны разной мелочью. Ведь это мое старое занятие; не обойдется и без горестей…

То, что услышал Тан Ао, целиком совпадало с его желанием, и он поспешил воспользоваться случаем:

– За последние годы я побывал во всех примечательных местах нашей страны, и на этот раз мои скитания ничуть не развлекли меня. К тому же, с тех пор как я вернулся из столицы, тоска моя усилилась, и я мечтал поехать за море поглядеть на красоты морских островов и этим рассеять свою печаль. Твоя, шурин, поездка поистине предопределена небом. Прошу тебя, возьми меня с собой! У меня есть несколько сот лан, и я не буду обузой в пути. А что касается еды и платы за проезд, то как ты скажешь, так и будет, во всем буду повиноваться твоим распоряжениям.

– Мы ведь близкие родственники, зачем же говорить о еде и плате за проезд, – возразил Линь Чжи-ян.

Видя, что Тан Ао твердо решил ехать и отговорить его нельзя, Линь Чжи-ян вынужден был согласиться взять его с собой. Тан Ао хотел вручить шурину пакет с пятьюдесятью ланами за проезд и еду, но Линь Чжи-ян наотрез отказался взять деньги, и Тан Ао пришлось отдать их Вань-жу на бумагу и кисти.

– Дядя дал ей так много денег, – сказал Линь Чжи-ян, – что если она накупит на них бумагу и кисти, так пусть хоть всю жизнь пишет и то не испишет! Но вот что я думаю, зять: раз уж ты едешь за море, так почему бы тебе не купить каких-нибудь товаров на всякий случай!

– А я как раз, когда ты об этом заговорил, взял деньги, чтобы кое-что купить. Вот, можно сказать, какое совпадение!

Взяв с собой матроса, Тан Ао отправился на рынок. Там он накупил множество цветочных горшков и несколько даней чугуна и после этого вернулся к Линь Чжи-яну.

– Эти цветочные горшки – неходкий товар, – сказал Линь Чжи-ян, – их будет трудно продать. Что же касается чугуна, так он есть повсюду за морем, зачем брать с собой такое количество?

– Хотя цветочные горшки и неходкий товар, кто знает, нет ли за морем любителей цветов. Если же будет недостаток в покупателях, то на морских островах уж наверняка немало чудесных цветов и редких растений, можно будет их посадить в эти горшки и любоваться ими в дороге, вот и получим от них удовольствие. А что касается чугуна, так если найдется на него покупатель – хорошо, а если не удастся от него избавиться, то он будет лежать в джонке и в случае сильного волнения на море не даст ей опрокинуться. Я долго думал и решил, что это самое лучшее, потому и купил их. Да и потратил я немного, уж ты, шурин, не огорчайся.

– Может быть, ты и прав, – кивнул головой Линь Чжи-ян, наперед зная, что от этих закупок трудно будет избавиться.

Вскоре сборы были закончены; все уселись в джонки и отправились к устью реки. Там они пересели на морскую джонку, куда матросы перетащили товары, и, воспользовавшись попутным ветром, подняли паруса и отправились в путь. Было это в средней декаде первой луны, погода установилась прекрасная. Через несколько дней они уже подплывали к морю.

Тан Ао смотрел по сторонам и наслаждался: насколько хватает глаз раскрывался бескрайний простор; вот уж верно, что «тому, кто видел море, трудно удовольствоваться рекой». Они уже плыли много дней и только обогнули последние горы, возвышавшиеся по берегам, словно ворота, как поднялся попутный ветер, и незаметно для себя они проплыли довольно большое расстояние.