Зимняя бегония. Том 3

Подойдя к ним, Чэн Фэнтай взял сигаретную пачку, повертел в руках, посмотрел и так и эдак. Наконец, покачав головой, он проговорил со смехом:

– Кто, купив Линь Дайюй и Сюэ Баочай, не возжелает Ши Сянъюнь? Это естественно, что, пока человек не соберет всю коллекцию, не успокоится, вот и придется ему скупать пачку за пачкой. А ваш хозяин ловко поставил дело!

Актеры за кулисами тоже принялись дружно сетовать, мол, продавец покупателя всегда перехитрит. Господин секретарь начал отнекиваться, но про то, что сигареты продаются превосходно, упомянуть не забыл; а еще добавил, что хозяин фабрики собирается устроить банкет и просит Шан-лаобаня и второго господина Чэна удостоить его своим присутствием. Шан Сижуй бросил стремительный взгляд на чек – сумма там была указана немалая. Ему вспомнился прошлый банкет, устроенный хозяином фабрики: закончилось все посланной в публичный дом запиской, нравы на таких вечерах царили дурные. Шан Сижуй сказал:

– На сей раз я побуду хозяином, завтра же пошлю вашему начальнику приглашение.

И тут от дверей донесся голос:

– Хорошо, очень даже ловко! Сегодня приглашают тебя, а завтра – ты!

Это вошел Ду Ци вольготного вида – в соломенной шляпе, белой рубашке и брюках с подтяжками. Он тут же углядел произведение искусства, на котором изображен был Шан Сижуй, схватил пачку и вскинул брови:

– Ох! Торговая марка «Сударь Шан»! Разрешите мне отведать?

Открыв пачку и закурив, он вытащил заодно карточку, на ней оказалась Ван Сифэн. Все наперебой принялись восхищаться везением и легкой рукой седьмого молодого господина. Улыбнувшись, Ду Ци бросил сигареты на стол, а карточку засунул себе в карман брюк и обратился к секретарю:

– На вкус сигареты так себе, мочой воняют! Идея, впрочем, недурная, и все благодаря красоте нашего Шан-лаобаня – вы только поглядите, он спас от разорения целую табачную фабрику!

Господин секретарь знал этого известного в культурной среде человека и, хотя слова Ду Ци были ему неприятны, огрызнуться не посмел, а смиренно признал, что вкус у сигарет и впрямь средненький, после чего пристыженно распрощался. Хохоча, Ду Ци обнял Шан Сижуя:

– Идем со мной на ужин! Нас приглашает один старый друг!

Шан Сижуй взглянул на Чэн Фэнтая. Они с Ду Ци давно друг друга недолюбливали и за один стол на банкетах не садились. И в самом деле Чэн Фэнтай проговорил:

– Я учу Жэнь У вести счета, пусть Шан-лаобань без меня идет.

Заставлять его присоединиться к трапезе Шан Сижуй не стал.

Ду Ци привел Шан Сижуя в японский ресторан, и только тот увидел вывеску с японскими иероглифами, как мигом пал духом. Люди из их окружения главным образом ходили в рестораны обсудить дела или повидать друзей, и только Шан Сижуй ходил туда, где едят, чтобы поесть.

Разочарованный, Шан Сижуй прошептал:

– Японская кухня! Сашими, холодные онигири… Все, что я не люблю.

Ду Ци на него и не взглянул. В этот вечер одно японское научное общество устраивало в ресторане банкет: во внешнем зале все бурлило и клокотало, точно в котле, то и дело вырывались наружу шумные голоса. Сидели за столами, распивая вино, и китайцы в традиционных халатах, говорили они на японском. Ду Ци с Шан Сижуем зашли в отдельную, чисто прибранную комнату, устланную татами. Потянув бамбуковую дверь, они отрезали себя от суетного мира. На низком столике стоял бонсай, усыпанный белыми камешками, между которыми вставлены были три веточки тростника. Шан Сижуй с Ду Ци не умели сидеть на коленях, как принято у японцев, и потому уселись в позу лотоса, словно буддийские монахи. Служанка в кимоно села на колени рядом с Ду Ци и шепнула что-то ему на ухо, после чего Ду Ци проговорил со смехом:

– Еще не подготовился? Ну мы тогда первым делом поедим, а он пусть готовится себе на здоровье.

Тут же подали сашими с онигири, и поскольку никого из посторонних в кабинете не было, Шан Сижуй вел себя как привык: хлебал суп из пиалы, запрокинув голову, искал что-то палочками в блюде и выковыривал овощи из суши, добрался даже до яичного ролла в тарелке Ду Ци. Схватив палочки, Ду Ци стукнул его по тыльной стороне ладони.

– Выбраться из бедности не беда, а вот стереть ее следы с лица… Ты ведь публичный человек, сохраняй приличие!

Шан Сижуй потер ладонь.

– А кого мы ждем?

На губах Ду Ци заиграла загадочная улыбка.

– Подожди немного – и все узнаешь!

Ожидание заняло столько же времени, сколько длился ужин. Шан Сижуй почти уже все доел и теперь жужжал Ду Ци на ухо:

– Ты вот скажи, разве не странно? В Шанхае я ел цзыфань – такого же вида рисовые шарики, за один раз мог съесть три штуки. Так почему с этими суши по-другому, вроде не съел ничего, а живот уже лопается?

Вошли две служанки, и Ду Ци шлепнул его по бедру, проговорив:

– Хватит болтать, начинается.

Шан Сижуй в ответ:

– Должно быть, японский рис отличается от нашего, вот живот и вспучило.

Ду Ци шлепнул его снова, на этот раз изо всех сил:

– Не болтай!

Усевшись на колени по обе стороны от дверей, ведущих во внутренние покои, служанки потянули их на себя. Из комнаты вышла женщина в узорчатом кимоно, лицо она спрятала за бумажным веером. Ступала женщина семенящим шагом, точно плыла по воздуху – походка ее напоминала хуньбу, поступь призрака в пекинской опере. Женщина опустила веер, явив лицо с густым слоем белого грима, на котором сверкали кроваво-красным губы и чернели провалы глаз. Еще не начав танцевать, она напугала Шан Сижуя до оцепенения, он даже не удержал палочками соевый боб, и тот упал прямиком ему на пах, правда, сам Шан Сижуй ничего не заметил. Замерев в начальной позе, женщина запорхала, влекомая звуками сямисэна[20]. Ду Ци многое уже повидал, и удивить его было не так-то просто. Отхлебнув чая, он обернулся к Шан Сижую, чтобы посмотреть на его реакцию. Шан Сижуй поедал танцовщицу глазами.

– Это ведь кабуки, верно? Я видел фотографии в журналах, а вот так, вживую, первый раз. Оннагата, японское амплуа дань.

Ду Ци спросил его:

– А смысл происходящего понимаешь?

Шан Сижуй не отрывал от женщины взора, с губ его сорвалось:

– В общих чертах. Видимо, она проститутка, что соблазняет мужчину.

Ду Ци расхохотался и закивал:

– Верно, ты и правда ухватил суть! Это роль принцессы Кумо-но Таэма-химэ, прекрасной девы из облачной обители. – И поведал ему историю о небожительнице, соблазнившей монаха[21].

Выслушав историю, Шан Сижуй остался глух как к сюжету, так и исполнению танцовщицы, ничего не шевельнулось в его душе. Тогда Ду Ци спросил опять:

– И как тебе это представление?

Шан Сижуй высоко-высоко вскинул брови, сделав до ужаса удивленное лицо:

– И это, мать твою, ты называешь представлением?

Ду Ци разразился неудержимым хохотом, указав на Шан Сижуя пальцем:

– Какой же ты самодовольный!

Шан Сижуй захихикал вслед за ним:

– А что не так? Хорошо еще, что этот лаобань японец тонкой кости, хоть чем-то он смахивает на женщину. Но базовых навыков ему не хватает, слишком уж он старается, вылитый Вэнь Чжэнмин, переодевшийся женщиной и отправившийся соблазнять тигра Вана, разве есть в его игре хоть что-то от небожителей?

Точность этого сравнения поразила Ду Ци, он оглянулся на актера – и правда, так оно и было.

– Ну а как следовало бы сыграть, на твой взгляд? Как думает великий Шан-лаобань?

Шан Сижуй ответил не раздумывая:

– Небожителей мы никогда не встречали и, как они выглядят, не знаем. А раз так, что можно считать духом небожительницы? На самом деле все просто: возьми за образец девицу, к которой пришла первая любовь, от нее исходит нежность, но не соблазнительность. Одежда должна быть светлее, так ты почти наверняка угадаешь с образом. Нельзя играть так, будто ты паучиха-оборотень, между небожительницей и духом паучихи как раз лежит целый человеческий мир, слишком уж они разные.

Пускаться в дальнейшие обсуждения Ду Ци не стал, только никак не мог насмеяться.

Пусть эти двое и глядели снисходительно на японскую оннагату, сидевшие в главном зале японские эмигранты уловили звуки родины. Воспользовавшись тем, что во время подачи кушаний створки дверей задвинули лишь наполовину, они незаметно заглянули внутрь, а кто-то даже ухитрился сфотографировать актера. Звуки сямисэна стихли, представление подошло к концу. Принцесса Кумо-но Таэма-химэ заговорила с Шан Сижуем первой:

– Шан-лаобань! Вот мы и повстречались вновь!

Шан Сижуй хоть и не отличался крепкой памятью, но человека, с которым они виделись всего несколько месяцев назад, не мог позабыть даже он. Он поспешно поднялся с места и пожал руку Сюэ Чжичэну. Ду Ци рассмеялся:

– Сюэ Чжичэн упросил меня устроить тебе сюрприз. Шан-лаобань, Сюэ Чжичэн не так-то прост, он ученик известного японского мастера!

Смысл его слов заключался в следующем: за спиной можешь придираться и презирать сколько душе угодно, но из уважения к мастеру, будь добр, на людях ничего не говори. Но, как назло, Сюэ Чжичэн поспешил задать тот самый коварный вопрос:

– Шан-лаобань, и как вам японское кабуки?

Шан Сижуй подумал, да никак, что за ерунда! Но под устрашающим взглядом Ду Ци ему ничего не оставалось, кроме как покривить душой:

– Как мне… ну… весьма неплохо.

Сюэ Чжичэн чуть склонил голову, его черные глаза на белом как снег лице вперились в Шан Сижуя, и под этим взглядом Шан Сижуй занервничал. Что там техника исполнения, один этот грим внушал ужас, прямо-таки гримаса призрака!

Сюэ Чжичэн покачал головой и расстроенно проговорил:

– Шан-лаобань, вы говорите неправду, мы же вместе с вами смотрели спектакли. Когда вы смотрите хорошую пьесу, выражение лица у вас совсем другое.

Сюэ Чжичэн был человеком откровенным, и его слова поставили Шан Сижуя с Ду Ци в неловкое положение. Ду Ци налил себе саке, прокашлялся и принялся за напиток, не собираясь выручать Шан Сижуя. Тому ничего не оставалось, как проговорить в утешение:

– На юге любят рис, а на севере – лапшу, в каждой провинции свои вкусы, а тут два отдельных государства! Раз вам самим нравится смотреть, кабуки приносит вам наслаждение, вот и славно.

Сюэ Чжичэн снова покачал головой:

– В душе-то я понимаю, японский театр и в подметки не годится китайской опере.

На лицах Шан Сижуя с Ду Ци отразилось облегчение, они подумали: так вы и сами все про себя знаете!

Сюэ Чжичэн снял с себя тяжелый грим и уселся на татами, трое друзей завели разговор, наполненный смехом и шутками, а мастер игры на сямисэне вместе с музыкантами наигрывал для них японские мелодии. Шан Сижуй наелся онигири, всласть закусил саке нарезанной соломкой морской капустой с крабовой икрой и мало-помалу захмелел, на щеках его вспыхнул пьяный румянец. Разговоры троицы крутились вокруг китайской оперы, и опьяневший Шан Сижуй высказал то, что таилось у него на сердце:

– Ваши японские женщины слишком уж деревянные, сделать из них актрис очень непросто. Сколько бы сил они ни положили, игра их черт знает на что похожа. Хотя что удивительного, с таким-то принятым стилем. – Палочками он выцепил себе кусочек нори. – В точности как эта гадость, сухая, квадратиком, вкуса не имеет.

Ду Ци бросил на него косой взгляд:

– Ты сколько японок вообще видел? Рассуждает тут.

Шан Сижуй и в самом деле принялся считать. Прибавив двух служанок, что ухаживали за ним сегодня, он насчитал пятнадцать. Ду Ци толкнул его:

– Убирайся прочь! – И тут же добавил со смехом: – Так из твоих слов следует, что, переродись ты в Японии, будь ты актером японского театра, то из-за принятого стиля, что тебя окружал бы, стоящего исполнителя из тебя не вышло бы?

Махнув рукой, Шан Сижуй рыгнул:

– Я другое дело. Я – Шан-лаобань.

Ду Ци тоже успел напиться и теперь задумал поддразнить Шан Сижуя:

– Шан-лаобань – это тот, у кого рога на голове растут или же хвост из задницы пробивается?

Шан Сижуй мигом вскочил:

– Да ты мне не веришь! А отчего бы нам сейчас и не попробовать!

Услышав это, Сюэ Чжичэн обалдел от счастья, перебрался к ним поближе и спросил:

– Шан-лаобань желает сыграть?

Ду Ци рассмеялся:

– Раз напился, значит, самое время изобразить Ян-гуйфэй!

Шан Сижуй проговорил:

– Не буду я изображать Ян-гуйфэй, сыграть ее сейчас все равно что поиздеваться над вами.

Разгневанный Ду Ци обратился к Сюэ Чжичэну:

– Будь я на твоем месте, прямо сейчас поколотил бы его от души, а то совсем распустился!

Однако Сюэ Чжичэн отбросил прочь чувство собственного достоинства, глаза его заблестели, он уставился на Шан Сижуя:

– Шан-лаобань действительно сыграет? Здесь? А что будете исполнять?

Шан Сижуй призадумался:

– Как звать ту, кого ты изображал сейчас? Курица в облаках?

Сюэ Чжичэн едва ворочал языком:

– Принцесса в облаках.

Шан Сижуй вскинул подбородок:

– Значит, ее!

Шан Сижуй отправился за двери готовиться. Он сменил свою одежду на кимоно, в котором только что выступал Сюэ Чжичэн. Поскольку японские шнуры, изображавшие длинные женские волосы, он посчитал некрасивыми, то надевать на голову их не стал, а еще отказался от помощи японского мастера грима: сам едва коснулся лица белилами и румянами, чтобы придать ему свежий вид. Затем прикрыл глаза, сосредоточился на выступлении и почти сразу вышел к зрителям. Двери раздвинулись, и Шан Сижуй застыл, опустив веер, – перед Сюэ Чжичэном и Ду Ци предстала японская красавица с коротко остриженными волосами. Она порхала вслед за музыкой, бросала нежные взгляды, что ласкали подобно весенним ручейкам, каждая косточка в ее теле полнилась жизнью – она трепетала, охваченная восторгом первой любви. Это представление было непохоже на то, что показал Сюэ Чжичэн, Шан Сижуй что запомнил из его движений, то и повторил, а дальше уже импровизировал: кое-что взял у Чжао Сэкун, наполнил танец духом Ду Линян, слепив китайскую принцессу Кумо-но Таэма-химэ – невесомую, изнеженную, оставляющую совсем иное послевкусие.

Ду Ци держал бокал у губ, но отпить из него позабыл, пальцы его занемели, несколько капель вина пролилось, приведя его в чувство. Ду Ци обернулся, Сюэ Чжичэн обеими руками уперся в татами, вскинув голову и следя за танцем, завороженный. Японцы из главного зала столпились у дверей, чтобы поглазеть на представление, шушукались:

– Гейша? А волосы такие короткие, неужели мужчина?

Кто-то из китайцев признал бэйпинского Шан-лаобаня и с гордостью представил его своим японским друзьям. Те в один голос разразились хвалебными словами, защелкали фотоаппараты, и когда Шан Сижуй закончил танцевать, на него волнами обрушились аплодисменты. Все же комната с татами не была сценой, на которой Шан Сижуй привык выступать, и от такого пристального внимания, свалившегося на него как снег на голову, он застеснялся. Покивав зрителям, он повернулся и с треском задвинул двери внутренней комнаты.

Ду Ци похлопал Сюэ Чжичэна по спине и рассмеялся:

– Видал? Вот что зовется оперой.

Сюэ Чжичэн готов был согласиться с ним тысячи раз.

Глава 6

Этим вечером Ду Ци отвез Шан Сижуя домой. Чэн Фэнтай как раз нянчился с Фэнъи, разгуливая с ней на руках по гостиной и усердно потряхивая. От тряски у Фэнъи закружилась голова, плач ее становился все тише, под конец она едва слышно всхлипывала, а сопли и слезы залили ее личико. Кормилица стояла в стороне, на лице ее застыло беспомощное выражение, у нее душа болела за девочку. Она прекрасно понимала, что в большинстве своем мужчины получают радость от общества детей, только если каждый день проводят с ними время бок о бок, а тут еще и маленькая озорница, да в придачу, как разузнала кормилица, озорница неродная, никакой уверенности, что Чэн Фэнтай ее не бросит. Вот почему, пусть даже забавлялся он с дочкой не так, как следовало бы, она всячески этому потворствовала, только бы Чэн Фэнтаю нравилась Фэнъи, так он и саму кормилицу начнет ценить. Кормилица подошла к ним, утерла Фэнъи личико и со смехом проговорила:

– Для барышни никого дороже папы нет, как бы она ни захлебывалась плачем, только папа возьмет ее на ручки, как она мигом успокаивается.

Тут в комнату, едва не выбив двери, ворвался Шан Сижуй, и первое, что бросилось ему в глаза, – это семейная идиллия: Чэн Фэнтай в окружении молодой женщины и ребенка. Он вскинул подбородок:

– А ну-ка прочь! Даже с каким-то сосунком справиться не в силах! Глядите-ка, я сейчас все вам покажу!

Неловкий и резкий, он не решился взять на руки нежную малютку с хрупкими косточками, а потому щелкнул пальцами, и она сама повернулась к нему. Фэнъи пристально уставилась на разрумяненное лицо и, не понимая, что это вдруг объявилось перед ней, замерла в испуге. Шан Сижуй погладил воображаемую накладную бороду, нахмурил брови, глядя на Фэнъи, и заорал во весь голос. Дом сотрясся – это суровый Бао-гун с черным лицом собрался расправиться с собачьими мордами. Испуганная кормилица отдернула руку, Чэн Фэнтай тоже отступил на шаг.

Фэнъи снова расплакалась, и на сей раз так пронзительно, что стало ясно: успокоить ее будет непросто.

Шан Сижуй и сам понял, что натворил бед. Засучив рукава для храбрости, он сказал:

– Эй! Ты, малая, по-прежнему бездельничаешь! Сейчас молодой господин покажет тебе кое-что невероятное.

Но Чэн Фэнтай не стал смотреть, что этот пьянчуга выкинет дальше, а дал ему хороший пинок под зад, Фэнъи же вручил кормилице. Шан Сижуя он схватил за шею, повалил на кровать и начал трепать. Кормилице было ужасно неловко смотреть на этих двоих, и с Фэнъи на руках она вернулась к себе в комнату.

Следующим утром Чэн Фэнтай проснулся раньше Шан Сижуя, что было невиданной редкостью. Только он открыл глаза, как замер не шевелясь, будто околдованный, все лежал на кровати, навострив уши, а затем ударил Шан Сижуя по груди:

– Слышишь что-нибудь, нет?

Шан Сижуй спросонья потер глаза:

– Ничего.

Чэн Фэнтай опять прислушался и обругал чью-то матушку.

– Это Фань Лянь! Снова этот ублюдок заявился! – Натянув тапочки, он сдернул с кровати Шан Сижуя. – Поднимайся, помоги мне отбиться от него!

Шан Сижуя мучило похмелье, а тут его еще и перевернули вверх тормашками. Ужасно недовольный, он принялся жаловаться:

– Да вы двое – настоящая парочка придурков, целыми днями маетесь какой-то дурью, все вам мало.

Фань Лянь же сегодня особенно расхрабрился: прямо в соседней комнате за стеной он забавлялся с Фэнъи, ничуть не страшась, что его побьют. Увидев, как в комнату заходит Чэн Фэнтай в сопровождении Шан Сижуя, он проговорил, ничуть не стесняясь:

– Ай-яй! Сегодня винить меня не за что! Кормилица вышла по делам, а я по доброте душевной присматриваю за вашей дочуркой!

Чэн Фэнтай не проронил ни слова, только указал на Фань Ляня подбородком. Шан Сижуй широко зевнул, ухватил Фань Ляня за шкирку, а коленом легонько поддал ему сзади, отчего тот рухнул на четвереньки. Вид у Фань Ляня, оказавшегося на полу, сделался ужасно жалкий, а тут еще Шан Сижуй потащил его за собой. Во дворе Чэн Фэнтай, указав на Фань Ляня пальцем, проговорил:

– Ради чего пришел? Говори! Откажешься говорить – получишь сполна!

В подтверждение слов Чэн Фэнтая Шан Сижуй встал сбоку от него, скрестив руки на груди, точно телохранитель.

Фань Лянь, ни капельки не смутившись, уселся и закурил, показав им содержимое портсигара:

– Глядите! Глядите, что это? Выхожу сегодня утром из дома и слышу: мальчишка – продавец сигарет выкрикивает «Сударь Шан»! Как я удивился, подозвал его, глянул – ай! Ну что за красоту вы сделали! Я, будучи посредником, могу доложить о выполнении работы!

Примечания