Девочка, которая не разбилась. История моей трансформации

Глава 6. Деревня: свобода и первые открытия

А потом была другая деревня. Бабушка с дедушкой купили дом на её родине, и мы стали жить там. Я не хотела уезжать. В первой деревне остались крёстная, друзья, всё, к чему я привыкла. А здесь было холодно. Чужая улица, чужие дома. Первое время я просто бродила — искала, с кем можно поговорить, к кому прибиться. Чувствовала себя потерянной.

Но постепенно и здесь появилась свобода. Мы бегали с ребятами по полям, собирали грибы, строили шалаши. Забирались в ангары, зарывались в солому — там, в соломе, мы устраивали убежища, куда не долетали крики взрослых. Там был целый тайный мир: наш, детский, настоящий. Я чувствовала себя живой.

Но даже там меня настигал стыд.

Брат устраивал скандалы. Громкие, страшные, с криками и вспышками гнева — такие, что их слышала вся деревня. Я видела, как соседи переглядываются, как замолкают, когда я прохожу мимо. Все знали, что он «такой». Я чувствовала себя изгоем. Мне было стыдно перед друзьями — стыдно до жжения в щеках, до желания провалиться сквозь землю.

Его крики напоминали: мир небезопасен. Даже здесь. Даже когда кажется, что всё хорошо.

Он мог часами сидеть на дровянике — на задах дома, где складывали дрова. Курил и смотрел вдаль. А там, за полями, простиралось пространство километров на пятнадцать, может, больше. И он смотрел. Целыми днями. Ни с кем не говорил, ничего не делал. Просто сидел и смотрел.

Взаимодействие с ним, конечно, было — бабушка с дедушкой что-то просили, и он, может быть, даже делал. Но в памяти это не отпечаталось. Это было его главное занятие.

Брат в хозяйстве не участвовал. Его не трогали — «он больной». И вся мужская работа ложилась на нас с дедушкой.

Брата не просили — его нельзя было трогать. А я могла. И я становилась не внучкой, а внуком. Помощником. Тем, на кого можно положиться, когда больше не на кого.

Меня всё время к чему-то приучали. То бабушка звала: «Помоги постирать», «Прополи огород», «Принеси воды с колонки». А колонка далеко, а я девочка. Вёдра тяжёлые, пока донесёшь — руки отнимаются. Я понимала, зачем это — мы же потом будем это есть, это наша еда на зиму. Но форма, в которой меня просили, вызывала сопротивление. Бабушка не умела благодарить — просто ставила перед фактом: «Надо». И я чувствовала несправедливость. Почему брата не трогают, а с меня спрашивают?

С дедушкой было иначе. Он был мягче, веселее. С ним и пилить, и мастерить было легче. Он хотя бы улыбался, подмигивал, шутил. Но иногда и он давил: «Пошли». И я подчинялась.

Мы с дедушкой пилили брёвна. Мне хотелось гулять, бежать к ребятам, лезть в солому. Но дедушка говорил: «Иди, мы с тобой попилим брёвнышки». Мне было обидно. Но я подчинялась.

Теперь я понимаю: оттуда, из тех дней с пилой и брёвнами, выросла моя «рукастость». Я могу взять перфоратор, могу справиться с цепной пилой. Дедушка невольно научил меня мужской работе — не потому что хотел научить, а потому что ему нужен был помощник. И его слабость — неспособность заставить внука — стала моей силой. Умением выживать самостоятельно.

В то лето случилось ещё одно событие. Я проснулась утром, увидела пятна на белье и замерла. Я не знала, что это такое. Мне было страшно — и почему-то стыдно. Будто я сделала что-то неправильное.

Кажется, бабушка дала мне тряпки — старые, выстиранные. Объяснила, как ими пользоваться. Без лишних слов. Без объятий. Без разговоров о том, что это значит — становиться девушкой.

А потом подошёл брат.

Тот самый брат, который мучил лягушку, который заставлял меня позировать в фотолаборатории. Он увидел моё состояние и спокойно, без насмешек, объяснил основы гигиены. Сказал, что это нормально. Что ничего страшного не происходит.

Я боялась купаться. Он сказал, что в этом нет ничего такого — купаться можно.

Это было странно: человек, которого я боялась и стыдилась, вдруг оказался единственным, кто поговорил со мной об этом прямо. Кто не отвёл взгляд. Кто не замолчал.

Я не могу сказать, что я постоянно его стыдилась. То, о чём он говорил, было интересно. Он замечал то, чего не замечали другие. Вечерами мы смотрели на небо, разглядывали звёзды, и это было настоящее. Но я чувствовала подтекст. Он давил на меня, а я боялась этого давления. Я помню эту нужду, когда он заставлял меня сидеть с ним дольше, чем я хотела. Я делала ему одолжение. Он держал меня в напряжении. Я уже сделала для себя какие-то выводы, уже поняла что-то — а он всё не отпускал: «Давай ещё посидим, давай ещё посмотрим». И я оставалась. Потому что боялась отказать.

Это странное состояние — когда ты человека и боишься, и ненавидишь, и в то же время тянешься к нему. Я не знаю, как это называется. Но это было.

Его странности никуда не делись. Бабушка с дедушкой поселили нас вместе, в одной комнате — она называлась «прируб». Холодная пристройка к избе. Мы спали в одном помещении. И каждый вечер, возвращаясь с прогулок с ребятами, я чувствовала тяжесть. Мне не хотелось идти домой.

Лето заканчивалось. И начиналась дорога домой.

Денег не было. Продуктов не было. Весь наш рацион на зиму — это то, что мы с бабушкой и дедушкой вырастили на огромном огороде. Общий вагон поезда, битком набитый людьми и коробками. По сорок коробок с картошкой, морковкой, луком. Люди спят на третьих полках. Духота. Теснота.

Я помню одну из таких поездок. Я была подростком, но всё равно казалась себе маленькой и потерянной. Сзади за плечами — набитый рюкзак, килограмм на двенадцать. Меня впихивают в вагон вместе с толпой и вещами.

Мы сидим в поезде уже десять часов. Без куска хлеба.

Я сижу в тамбуре на этом рюкзаке. Даже не знаю, что там, внутри, есть еда. Я узнаю об этом только на вокзале. А пока я просто смотрю, как другие едят, и сглатываю слюну.

Бабушка потом сказала: — Ну я же тебе говорила, что поесть есть.

А я смотрела тогда, на чужие бутерброды и чувствовала только пустоту и унижение.

В тот момент всё лето перечёркивалось. Мы выжили на этом огороде — чтобы потом умирать от голода и стыда в поезде по дороге домой.

Таких поездок было много.

Деревня дала мне три урока, которые я несла с собой десятилетиями. Первый: свобода возможна — но она всегда временна и всегда отравлена чьим-то присутствием. Второй: с тобой что-то происходит — а поговорить об этом не с кем. Бабушка даёт тряпки. Брат объясняет правила. Мамы нет. Третий: если ты не «больной», с тебя спросят. И ты станешь внуком, помощником, тем, кто пилит брёвнышки, пока другие витают в облаках. Из этой несправедливости вырастет сила. Но детство в тот момент заканчивается.

Глава 7. Возвращение и разговор с мамой

Мы вернулись из деревни. Прошло несколько дней.

Я старалась не думать о том, что было до отъезда. О том, что происходило в нашей квартире. Всё это казалось далёким кошмаром, который, может быть, наконец остался позади. Я убеждала себя, что никто ничего не узнал. Что можно просто жить дальше.

В голове крутилась одна мысль: «Может, всё обошлось?»

Но однажды мама сказала: — К нам приходили. Пока вас не было. Они рассказали. Про то, что творилось у нас дома.

Мама говорила это, избегая моего взгляда. Мы стояли друг напротив друга. Это был не разговор, не диалог — она меня отчитывала. Я не помню, чтобы она спрашивала, как это произошло. Упор был на другом: «Так нельзя. Как ты могла».

Я не оправдывалась. Не спорила. Я просто молчала и ревела. Я реально чувствовала себя виноватой. Я была целиком и полностью виновной. И я сразу почувствовала, что она выгораживает брата. Не меня — его. От этого становилось ещё больнее. Я перестала ждать, что она встанет на мою сторону. Я просто стояла, плакала и кивала. Я не могла вымолвить ни слова.

Она сказала, что так делать плохо. И вышла из комнаты.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.