Крейден

Пролог

Первая книга цикла «Кордекс». Это одна история, разделённая на пять книг.

«Болезнь убила людей. Паника убила цивилизацию.»

Эта история — любовный роман, разворачивающийся в вымышленном мире. Этот мир не обязан быть похожим на реальность, которую вы знаете. Он не повторяет историю нашего мира и не следует его логике. Здесь действуют свои законы, свой путь и своё прошлое. Всё, что происходит дальше, существует только в рамках этой истории — и служит чувствам, выбору и судьбам героев.

Прошло двадцать лет с того дня, когда мир перестал быть прежним.

Люди больше не считали годы по старым календарям. Они говорили иначе, до Септы и после. Всё, что существовало раньше, сохранилось лишь в обрывках воспоминаний, в повреждённых архивах и полуразрушенных городах, где здания всё ещё стояли, но давно утратили своё назначение. Эти места больше не были домами, они стали следами прошлого.

Первые годы казались концом.

Септа пришла тихо, без предупреждений. Не как мгновенный апокалипсис, а как медленное, методичное вымирание. Она входила в города вместе с обычной жизнью, через транспортные узлы, рынки, больницы, семьи. Люди заражались, болели, умирали: иногда быстро, иногда так долго, что смерть начинала казаться облегчением. Септа не выбирала, не делала различий и не оставляла времени на адаптацию.

Мир пытался сопротивляться.

Сначала медициной, учёные работали круглосуточно, создавались временные препараты, экстренные протоколы, экспериментальные схемы лечения. Потом ограничениями, закрывались школы, предприятия, целые районы. Затем страхом, когда стало ясно, что ни одно решение не даёт устойчивого результата. Септа мутировала быстрее, чем человечество успевало на неё реагировать, и именно в этот момент цивилизация дала трещину, не из-за самой болезни, а из-за того, как люди на неё отреагировали.

Паника распространилась по планете быстрее любой инфекции. Границы закрывались хаотично. Одни страны уходили в полную изоляцию, перекрывая всё, включая гуманитарные коридоры, другие делали вид, что ничего не происходит, боясь экономического краха больше, чем вымирания. Города оставались без снабжения. Миллионы людей оказывались заперты в местах, где не было ни еды, ни лекарств, ни помощи.

Когда появились первые вакцины, мир окончательно сошёл с ума.

Их было слишком мало. Несколько государств сумели наладить производство, засекретили формулы, взяли заводы под военную охрану и ввели чрезвычайное положение. Вакцина перестала быть средством спасения, она стала ресурсом, валютой и причиной войн. Сначала были переговоры, затем ультиматумы, а после удары.

Города, где находились лаборатории и производственные центры, превращались в приоритетные цели. Научные комплексы брали штурмом, конвои с препаратами исчезали по дороге, учёных похищали, убивали, заставляли работать под угрозой оружия. Наука перестала быть спасением и стала поводом для насилия. Войны вспыхивали очагами, короткие, жестокие, бессмысленные. Ни одна из них не принесла победы, только разрушение.

Когда рухнули цепочки поставок, за ними рухнула экономика. Электричество стало роскошью, топливо редкостью, связь пропадала сначала на дни, потом на недели, затем навсегда. Государственные структуры существовали лишь на бумаге, пока не исчезали окончательно. Города вымирали не от бомб, а от пустоты.

Дома стояли. Улицы оставались на своих местах. Магазины, школы, подъезды были узнаваемы, но туда боялись возвращаться. В квартирах всё ещё лежали вещи, в офисах, документы, в больницах кровати и тела. Слишком много смерти осталось внутри этих городов, слишком долго там умирали люди. Ходили слухи, что Септа всё ещё живёт в стенах, подвалах и старых вентиляционных системах, что она не ушла, а лишь затаилась. Люди предпочитали не проверять.

Они уходили, бросая квартиры, офисы, целые районы. Те, кто не смог уйти, исчезали вместе с городами. Мегаполисы превращались в бетонные кладбища, нетронутые, молчаливые, мёртвые.

Первые пять–семь лет были самыми страшными. Государства исчезали одно за другим, не с грохотом и не с финальной точкой, а с тишиной. В какой-то момент просто переставала приезжать полиция, не работали суды, не отвечали службы. Законы оставались словами, за которыми больше никто не стоял. Оставались только люди, и те, кто был готов взять власть силой.

Потом прошло время.

Мир не умер. Он переформировался.

Выжившие начали оседать там, где война не выжгла землю до конца, где уцелела хоть какая-то инфраструктура, где можно было поставить стены, выставить охрану, наладить примитивное производство и защитить себя от остальных. Так появились новые территории, не государства в прежнем смысле, не страны и не союзы, а очаги выживания. Места, где порядок держался не на законе, а на силе, где безопасность была условной, а жизнь имела цену.

НОРДАР

Нордар вырос на остатках военных баз и северных городов. Там, где дисциплина оказалась важнее морали. Холод помог выжить — он сдерживал болезни и людей.

Города Нордара были строгими и серыми. Многоэтажные блоки без украшений. Узкие улицы, патрули, комендантские часы. Там не задавали вопросов. Там выполняли приказы.

Нордар жил по правилам, потому что без них он бы исчез.

ХАРДАН

Хардан возник там, где власть удерживалась кулаком. Земля была бедной, ресурсы — скудными, но люди — жёсткими.

Города Хардана строились вокруг складов, оружейных и рынков. Каменные стены, сторожевые вышки, грязные улицы. Там правили те, кто мог защитить территорию сегодня. Завтра власть могла смениться.

Хардан не обещал безопасности.

Он обещал шанс выжить.

ФЬОР

Фьор раскинулся вдоль холодных побережий. Рыбацкие посёлки со временем разрослись в города. Люди научились жить морем, строить суда, выходить в штормы.

Города Фьора были низкими, плотными, пропахшими солью. Там не было роскоши, но была работа. И постоянная борьба — с водой, ветром и собой.

Фьор кормил своих.

Если ты был готов платить цену.

КЕЛЬТ

Кельт остался на краю мира. Скалы, ветер, холод. Немного людей. Немного домов. Почти нет дорог.

Туда уходили те, кто не хотел подчиняться, не хотел бороться за власть, не хотел надеяться. Кельт не развивался. Он просто существовал.

Прошло двадцать лет. Людей стало меньше, городов — меньше, мир стал жёстче. И всё это время где-то за пределами общего внимания существовал Сектор A — закрытая военная база, остров, объект, вычеркнутый из карт ещё до краха. Когда мир горел, о нём вспоминали редко, считая мёртвым, законсервированным, забытым.

Со временем название изменилось. Люди начали называть его Ареей — островом, о котором ходили слухи, закрытой территорией, местом, куда почти никто не попадал и откуда почти никто не возвращался. Никто не знал, что там происходит, кто там живёт и что именно делает Арею опасной.

Мир научился жить без надежды.

И именно в этом мире начинается эта история.

Глава 1

Крейден

База ещё молчит, тяжёлая бетонная вросшая в скалу как старый зверь, переживший слишком многое, чтобы умирать. Свет в коридорах горит тускло, экономно. Мы давно не позволяем себе лишнего даже здесь в месте где есть всё.

Сажусь на край кровати и опускаю ноги на холодный пол. Мышцы отзываются сразу глухо и глубоко без резкой боли. Кордекс работает. Он всегда работает. Даже во сне.

Рана на боку полученная неделю назад во время патруля периметра уже затянулась. Кожа ещё остаётся чувствительной, но под ней плотная, крепкая ткань, слишком прочная для обычного человека.

Поднимаюсь и подхожу к металлическому шкафу и открываю его. Внутри не форма и не парадная одежда, а кожа, ремни, защитные пластины, ножны. Мы давно не выглядим как солдаты старого мира. Оружие не роскошь, а необходимость. Его берегут, боеприпасы считают и металл не тратят впустую. Поэтому клинки. Поэтому ближний бой. Поэтому тело тоже оружие.

Надеваю всё медленно, привычно, каждое движение отточено до автоматизма, ремень через плечо, крепление для ножа, второй на бедре лёгкий узкий чтобы не мешал. Пистолет в кобуре, но ясно: если дойдёт до него, значит мы уже допустили ошибку.

Я выгляжу не как правитель. Я выгляжу как тот, кто идёт первым. Так и должно быть.

Порядок здесь держится не словами и не символами, его держат телом теми, кто выходит за ворота раньше остальных теми, кто остаётся когда остальные отходят. Я не могу позволить себе выглядеть иначе, потому что каждый в Арее знает: если я иду первым, значит путь ещё существует.

Именно поэтому Кордекс никогда не был лекарством.

Они называли его по-разному, адаптационный протокол, экстренная регенерация, программа усиления. Слова менялись, суть — нет. Военным нужно было оружие, которое не ломается. Солдат, который не падает после первого ранения. Человека, которого можно бросить туда, где техника не проходит.

Поэтому выбрали детей.

Наши тела были гибче, наши кости ещё не сформированы, и наши страхи не до конца осознанны, мы подходили идеально.

Мне потребовались годы, чтобы сложить это в голове. Тогда в детстве я просто знал, после уколов тело горит, мышцы сжимаются, а мир становится резче. Раны заживали слишком быстро. Синяки исчезали раньше, чем я успевал их рассмотреть. Боль приходила и уходила, оставляя после себя пустоту, в которой можно было двигаться дальше.

Нас было двенадцать.

Почти одного возраста и разница в пару лет не имела значения, потому что детства у нас не было. Нас держали в разных блоках, по разным коридорам водили, и в разные часы выпускали. Мы не общались, и нам не разрешали говорить друг с другом нам не разрешали знать имена.

Мы всё-таки видели друг друга, не прямо, и не открыто, через стекло медицинских отсеков, в мутных отражениях металлических дверей, краем зрения, когда нас вели по разным маршрутам и наши пути пересекались лишь на секунды. Эти взгляды были случайными, обрывочными, почти призрачными, но они были и я не знал, кто они, и не знал, кем являюсь сам.

Нам не говорили, кто наши родители, и не говорили, есть ли они вообще. Для нас не существовало слов «мать» и «отец», были только люди в форме, люди в халатах и люди с планшетами, которые задавали вопросы и фиксировали показатели.

Мы были объектами.

Кордекс вводили всем. Регулярно. По графику. Иногда чаще, если показатели «плыли». Иногда реже, если организм «справлялся». Нам не объясняли, что именно он делает. Мы узнавали это телом.

Он входил в кровь и оставался. Лечил раны, сращивал кости, не давал телу умереть тогда, когда оно должно было.

Когда мир начал рушиться, мы не заметили этого сразу.

Остров жил. Генераторы работали. Вода была чистой и в теплицах росли растения. Это был не просто объект. Это был военный город, автономный, продуманный, рассчитанный на годы изоляции. Здесь выращивали еду, здесь умели чинить всё, и здесь готовились к худшему и дождались его.

Сначала исчезли учёные. Потом часть персонала. Взрослые начали говорить шёпотом. Мы всё ещё проходили процедуры, всё ещё получали уколы, всё ещё были разделены. Но напряжение в воздухе стало плотным, вязким, почти осязаемым.

А потом часть детей исчезла.

Без объяснений.

Кровати опустели и коридоры стали тише. Я не знал, сколько нас осталось. Я знал только одно: пустота давила на грудь, делалась ощутимой, как тяжесть, которую невозможно оттолкнуть.

Тогда правда наконец вышла наружу. Мир эвакуировался, спешно, панически, цепляясь за любые шансы. Люди бежали, бросали города, страны, прошлую жизнь. И в какой-то момент стало ясно: этот остров оказался самым безопасным местом на планете. Сюда не добрался вирус. Сюда не прорвался хаос. Здесь мир не рухнул — он просто закрылся.

Когда остров закрыли, мне было одиннадцать.

Периметр замкнулся и связь оборвалась. Впервые взрослые выглядели растерянными, словно не знали, что делать дальше. Вирус оставался за водой, а мы здесь.

Я. Аксейд. Демарис.

Не потому что нас защитили.

А потому что нас оставили.

Один человек взял нас под контроль.

Марк, военный, уже не молодой и уставший и его ненависть к Кордексу чувствовалась во всём, в том, как он смотрел на шприцы, как закрывал отчёты, как говорил с нами. Он не видел в нас оружие, он видел ошибку, за которую должен был кто-то ответить.

Он стал для нас всем, что мы не знали: защитой, границей, ориентиром. Он учил нас не подчиняться, выживать. Не быть сильнее, быть устойчивыми. Он не спрашивал, кем мы хотим стать. Он знал: мир не даст нам выбора.

С возрастом Кордекс начал проявляться сильнее.

Я понял это первым, моё тело выдерживало больше, я мог тащить вес, который не поднимали взрослые, мог работать сутками и драться, когда другие падали. Кордекс лечил мои раны быстро

Когда Марк умер, остров уже не был базой.

Он стал Ареей.

Люди начали приплывать с материка, из развалин и из мест, где не осталось ничего. Они искали порядок, безопасность и шанс выжить. Мы не принимали всех, мы отбирали, потому что если открыть ворота всем, город падёт.

Мне было двадцать восемь, когда я стал главным, не потому что стремился к этому или мечтал о власти, а потому что в какой-то момент стало очевидно: больше некому. Никто другой не выдержал бы этого веса, не смог бы удержать город, людей, решения, за которыми стояли жизни. Сейчас мне тридцать два. За эти годы я стал жёстче, холоднее, прямее. Я знаю, что меня считают жестоким. И я не спорю с этим.

Моя сила не в гневе. Она в выносливости. В умении идти дальше, когда другие останавливаются. Я держу город телом. Если нужно, первым принимаю удар. Если нужно ломаю.

Аксейд слышит всё. Не просто звуки, намерения. Он улавливает паузы между шагами, сбившееся дыхание, напряжение в голосе. Кордекс научил его не слушать, отбирать. Он знает, когда человек врёт, ещё до того, как тот сам это понимает.

Его раны заживают быстрее нормы, но боль задерживается дольше. Тело реагирует мгновенно, иногда раньше, чем он успевает принять решение. Он живёт в постоянном напряжении, потому что для него мир никогда не молчит.

Демарис опасен иначе.

Кордекс ушёл в его зрение и координацию. Он видит всё, не в смысле расстояния, а в смысле картины целиком. Положение тела, угол плеч, напряжение в пальцах, смещение веса. Он замечает детали, которые другие не успевают даже осознать.

Для него мир, это линии и точки, и каждая из них уязвимость, поэтому он попадает с первого удара не потому что рискует, а потому что уже всё рассчитал.

Нож, клинок, выстрел с близкой дистанции, разницы нет. Он знает, куда бить, чтобы бой закончился сразу. Не эффектно. Не красиво. Окончательно.

Он не делает лишних шагов, не тратит силы зря и не ошибается в выборе момента. Его меткость не про оружие, она про абсолютный контроль над движением, своим и чужим.

Раны у него заживают быстро и аккуратно. Тело восстанавливается точно, без лишней крови и следов, так, как если бы повреждения никогда не существовало.

Кордекс никуда не исчез. Он всё ещё здесь, в нас, в хранилищах, в самой системе города. Он лечит раны, даёт время, позволяет выжить там, где обычное тело давно бы сдалось. И я знаю: если мир снова узнает о нём, сюда придут все. Без исключений. Тогда Арея станет не убежищем, а целью.

Мы не знаем, что стало с остальными детьми, живы ли они, сломались ли, превратились ли в оружие в чужих руках. Но одно ясно, Кордекс был создан здесь и только здесь, и если мир снова решит, что ему нужна сила, он придёт за ней именно сюда.

Я к этому готов. Потому что я вырос на острове, который пережил конец мира. И я не собираюсь отдавать его никому.

Коридор встречает привычной тишиной. Не мёртвой, а рабочей. Здесь нет суеты. Каждый шаг рассчитан, каждый звук уместен. База живёт своим дыханием и я знаю его наизусть. Эти стены помнят больше, чем должны, и иногда мне кажется, что они смотрят мне в ответ.

Я иду вниз, туда, где раньше был архив.

Раньше — это слово мы используем часто. Оно заменяет даты, годы, имена. Всё, что было до краха, теперь просто «раньше».

Дверь медленно открывается. Металл тяжёлый, старый, надёжный. Такие не ставят в жилых секторах. Только там, где хранят то, что нельзя терять.

Внутри прохладно, вокруг стеллажи, контейнеры и серверные блоки, часть из которых давно мертва, но кое-что удалось поднять не сразу и не полностью а по кускам. Документы не лежали аккуратно, их не оставляли для нас, их бросали.

Когда Марк начал разбирать архивы, он делал это молча. Он читал, а потом долго сидел, не двигаясь, с пустым взглядом. Я тогда не понимал почему. Сейчас понимаю слишком хорошо.

Кордекс не был одним препаратом, он представлял собой целую серию, этапы, версии и протоколы, которые менялись и дополнялись, оставляя за собой длинную цепочку решений. Документы расходились по папкам, как следы чужих экспериментов, малые дозы, средние, критические, адаптационные окна и пределы, которые снова и снова пытались пересечь.

Дети умирали.

Не сразу. Не все.

В отчётах это называли иначе: «отказ организма», «неконтролируемая деградация», «неудачная адаптация». Сухие формулировки скрывали простую правду, тело не выдерживало.

Большие дозы Кордекса ломали всё. Нервную систему. Сердце. Костный мозг. Он не лечил и не усиливал, как обещали в протоколах. Он ускорял, форсировал, требовал от организма стать тем, чем он быть не мог.

И многие так и не стали.

Их имена есть в списках без фотографий и без описаний, только коды, даты и сухая строка о том, что эксперимент завершён.

Мы выжили потому, что наши организмы справились.

В отчётах это называлось иначе, устойчивая адаптация. Редкая. Почти невозможная. Процент выживаемости был настолько низким, что нас изначально считали временными. Материалом, который либо даст результат, либо исчезнет без следа.

Кордекс мог спасать в малых количествах. Давать телу шанс восстановиться. Удерживать на грани.

Но в больших дозах он делал то же, что и раньше.

Он убивал.

Теперь Кордекс часть системы города. Его вводят в медблоках, хранят в экстренных комплектах, запирают в хранилищах первой помощи. Он останавливает кровотечения, ускоряет сращивание тканей, даёт время там, где его уже не осталось. Но мы никогда не используем его без причины. Никогда не превышаем предел. Никогда не экспериментируем. Потому что мы знаем цену.

Останавливаюсь у одного из контейнеров, метка на нём стёрта, внутри старые ампулы, которые нельзя использовать и нельзя уничтожить.

Парадокс Ареи.

Если убрать Кордекс полностью, мы потеряем преимущество.

Если использовать его неправильно, повторим ошибки прошлого.

А если о нём узнают — сюда придут все.

Закрываю контейнер и ставлю дополнительный замок. Не потому что боюсь кражи. Потому что знаю людей. Когда им показывают шанс стать сильнее — они перестают видеть последствия.

Мы уже видели, к чему это приводит.

Выхожу обратно в коридор. Шаги глухо отдаются от стен. Где-то выше начинается движение — смена патруля, первые рейдовые группы готовятся к выходу. Город просыпается.

Арея живёт.

Пока мы держим.

Иду дальше по коридору, бетон здесь тёплый, прогретый временем и людьми, эта часть базы старая. Сектор A строили не для красоты, а для выживания, толстые стены, узкие проходы, минимум лишнего, всё, что не служит функции, убрали ещё тогда, когда мир был целым. Лестница уходит вверх, металл под ногами глухо отзывается тяжёлым, уверенным звуком, и я поднимаюсь без спешки, потому что торопиться некуда, город никуда не денется, впереди выход.

Холодный воздух бьёт в лицо сразу. Солёный, влажный, с привкусом моря и земли. Я делаю шаг наружу и останавливаюсь.

Отсюда видно Арею целиком.

Не всю — но достаточно, чтобы понять: она жива.

Когда-то это был военный город, ряды одинаковых строений, блоки для персонала, складские зоны, ангары и плац, всё выстроено по линиям, по сетке, по приказу.

За двадцать лет порядок изменился.

Город разросся.

Новые дома выросли между старыми зданиями. Низкие, плотные, из камня, переработанного бетона, металла, снятого с ненужных конструкций. Ничего лишнего — но и ничего временного. Здесь не строят на пару лет. Здесь строят, чтобы остаться.

Я вижу, как город работает.

Здесь никто не ходит без дела. Люди заняты с раннего утра: одни уже на полях за внутренним периметром в земле, в теплицах, в загонах для скота. Они выращивают всё, что может дать остров: овощи, злаки, зелень, корм для животных. Почва здесь сложная, но за годы её научились чувствовать. Ошибки не прощаются не потому, что я наказываю, а потому что следующий урожай может не взойти.

Чуть дальше мастерские. Металл режут, гнут, варят. Дерево сушат, подгоняют, собирают в конструкции. Там чинят старое, разбирают найденное в пустошах, вытаскивают полезное из мёртвой техники. Ничего не выбрасывают просто так. Любая деталь может понадобиться завтра. Любая мелочь может спасти жизнь.

Есть врачи. Не те, что привыкли работать в стерильных палатах старого мира, а те, кто умеет лечить в условиях нехватки, грязи и давления. Есть механики, связисты, те, кто следит за водой и энергией, те, кто считает запасы и распределяет их так, чтобы город не захлебнулся ни от излишков, ни от дефицита. Есть учителя, потому что у нас есть дети, и потому что если их не учить, этот мир снова сожрёт сам себя.

Денег здесь нет. Они умерли вместе со старым порядком. Здесь платят трудом. Каждый знает: если он сегодня не сделал свою часть, завтра кто-то другой заплатит за это.

Лентяев в Арее не держат. Не из жестокости. А потому что город не выдержит тех, кто тянет вниз.

Перевожу взгляд на тренировочную площадку. Там уже движение. Кто-то только пришёл и молча готовится. Кто-то разминается. Кто-то отрабатывает удары, падения, связки. Наше войско не похоже на армии прошлого. Здесь нет парадов, нет показной дисциплины. Есть люди, которые сделали выбор.

Любой может пойти в войско. Любой может выйти за пределы острова. Любой может встать на периметр и защищать Арею — или пойти в рейды за тем, без чего город не сможет жить дальше.

Их не учат красиво драться. Не учат умирать героически. Их учат выживать. Двигаться так, чтобы не тратить лишнего. Слушать, а не смотреть. Чувствовать момент, когда нужно отступить, и момент, когда отступать уже нельзя. Прикрывать другого, потому что в одиночку в этом мире долго не живут.

Те, кто не выдерживает, уходят сами. Те, кто остаётся, знают цену.

Пустоши не прощают ошибок. Но опасны они не потому, что там пусто.

Там живут люди.

Разрозненные города. Кланы. Обломки бывших государств, которые так и не смогли договориться. Каждый держится за своё, каждый хочет урвать больше, чем способен удержать. Там до сих пор идёт война, не объявленная, не официальная, но постоянная. За ресурсы. За технику. За землю. За людей.

Когда мы выходим в пустоши, опасность, это не тени прошлого и не мёртвые улицы. Опасность это те, кто ещё жив. Те, кто видит в рейдовой группе не людей, а добычу. Или шанс. Или угрозу.

Они знают про Арею. Не всё, но достаточно, чтобы хотеть сюда попасть. Потому что мы выстояли. Потому что мы построили. Мы охраняем остров не только из-за Кордекса. Не только из-за того, что он лечит раны и может дать преимущество. Мы охраняем то, что смогли удержать, пока остальной мир продолжал рвать себя на части.

Паника, которая убила цивилизацию, никуда не делась. Она просто стала тише. И каждый по-своему пытается выжить в ней, отбирая у других.

Смотрю на город сверху. На людей. На движение. На жизнь, которая здесь не просто существует, а работает.

Это не утопия.

Это система, которая держится, пока мы держим.

Мой город жив.

И это моя ответственность.

Замечаю его ещё до того, как он подходит вплотную.

Аксейд движется иначе, чем остальные. Не быстрее тише. Его шаги почти не выбиваются из общего шума города, словно он подстраивается под него, растворяется в фоне. Кожаные штаны, тёмная куртка, ремни, оружие всё на своих местах, ничего показного. Клинок на поясе, второй за спиной, пистолет под рукой. Он не носит форму, как не носит лишних слов.

Лицо у него спокойное, почти пустое. Холодный взгляд, который не цепляется за детали, он их уже собрал. Аксейд не смотрит на людей, чтобы понять. Он слушает. И мир для него никогда не бывает тихим.

Я спускаюсь по ступеням ему навстречу. Он останавливается в паре шагов не по уставу и не по дистанции, а по ощущению.