Свет против тьмы

«Свет пронзит даже того, кто порождён тьмой.»

Пролог

Беллу втащили внутрь. Руки связаны, запястья обжигали верёвки, но спина оставалась прямой. Шаги охраны гулко отдавались по мраморному полу. В воздухе пахло металлом и табаком. Тишина этой виллы не была покоем – она была клеткой. Настоящей тюрьмой, где стены, казалось, впитывали чужой страх.

Она чувствовала, как сердце бьётся слишком громко. Да, было страшно. Но она этого не покажет.

В глубине зала – он. Энцо Варк. Высокий, ухоженный, дорогой костюм сидел идеально, но в его походке было что-то звериное. Хищник, уверенный, что жертва уже в капкане. В его взгляде – азарт, предвкушение. Он наслаждался этим моментом.

– Ну вот, – усмехнулся он, когда охранники бросили её на колени перед креслом. – Какая встреча. Белла Рицци. Цветок Филадельфии. Теперь – мой трофей.

Белла резко подняла голову. Глаза сверкнули.

– Я не трофей, – её голос дрогнул, но не сломался. – Я из семьи Рицци. И я никогда не склоню голову.

Энцо сделал шаг. Второй. Его туфли цокнули о мрамор, как приговор. Он нагнулся, пальцы грубо подняли её лицо за подбородок.

– Ты свет, девочка, – прошептал он низко, почти ласково, но каждое слово было ядом. – Но я сотру этот свет. В этом доме тьма всегда побеждает.

Белла выдохнула. Не отвела взгляд.

– Свет всегда найдёт путь, – сказала она тихо, но твёрдо. – Даже если придётся прожечь твою тьму.

На секунду в его глазах мелькнула тень раздражения. Он привык к страху. К слезам. Но не к этому. Их взгляды сцепились, и воздух между ними загустел.

Энцо наклонился ещё ближе. Его дыхание обожгло её щёку.

– Посмотрим, что сильнее, Белла, – сказал он холодно. – Твой свет или моя тьма. Но запомни: я всегда играю на разрушение.

Он резко отпустил её подбородок, и её лицо качнулось в сторону. Охранники сдавили плечи, но Белла снова выпрямилась, сжала зубы.

– Запомни ты, Энцо, – её голос прозвучал отчётливо. – Я Рицци. И я не сдамся. Даже во тьме.

Он усмехнулся, опускаясь в кресло, словно король, любящий наблюдать за мучением подданных.

– Свет и тьма всегда сталкиваются, – медленно произнёс он. – Но в этой игре победитель будет только один.

Тишина упала, тяжёлая, как камень.

И в этой тишине было ясно: началась новая война.

Свет против тьмы.

Глава 1

Утро Беллы всегда начиналось одинаково – с тишины и дыхания.

Зал был ещё полутёмным, когда она нажала на включатель, и лампы вдоль стен вспыхнули тёплым золотом. Паркет будто вдохнул вместе с ней. Пространство ожило: длинные зеркала, холодные поручни станков, стопка белых лент на подоконнике рядом с бутылкой воды. Запах магнезии, синтетической смолы и слабый аромат лаванды от мешочка в её спортивной сумке – всё это было домом не меньше, чем фамильная вилла Рицци.

Белла села на пол, вытянула ноги, наклонилась вперёд, коснулась лбом колена. Тело отозвалось знакомой тягучей болью – сладкой, как послевкусие шоколада. Боль означала жизнь, движение, контроль. То, чего в этом городе многим не хватало.

– Раз… два… три… – прошептала она, вытягивая стопу, закручивая в пальцах ленту, – и снова.

Музыка зазвучала спустя минуту: Пьяццолла, чуть медленнее, чем обычно. Белла поднялась к станку. Плие, деми-плие, гран плие. Плечи расправлены, шея длинная, взгляд – на линию в зеркале, где встречались две Беллы: та, что жила в теле, и та, что пряталась глубоко, под дыханием. Балет был её ритуалом очищения. Пока шаги складывались в форму, прошлое не могло добраться до сердца.

Она любила этот час до рассвета, когда город ещё не проснулся, но их дом уже дышал – охранники менялись на постах, где-то внизу Анна ставила кофе, тихо перекладывая чашки, чтобы не разбудить никого лишнего. Когда-то давно, в этом же доме, другой человек просыпался раньше всех – её мать.

Белла на секунду закрыла глаза. В памяти вспыхнула картинка: тонкие пальцы, запах жасмина, шёпот: «Дыши, мия луно, дыши длиннее, чем боишься». Мать всегда говорила так – будто удлиняла её дыхание своим. Но запах жасмина исчез очень рано. И осталась тишина, тяжелее любой музыки.

– Раз… два… – Белла перехватила поручень крепче, и тень на лице исчезла.

Музыка оборвалась, когда дверь тихо скрипнула. В щель просунулась рука, поставив на пол термос.

– Анна, – улыбнулась Белла, не оборачиваясь. – Ты как всегда читаешь мысли.

– Я как всегда слышу твои шаги, – отозвалась Анна. Её голос – твёрдый, с лёгкой хрипотцой, как у тех, кто видит слишком много, чтобы говорить громко. – Кофе с молоком. И… – она подняла на вилке что-то завернутое в бумагу, – маленький круассан. Чтобы не спорила с собой целый день.

Белла рассмеялась. Смех загремел в зал, отразился в зеркалах и стал легче.

– Только половинку, – сдалась она. – Остальное – Риккардо.

– Риккардо съест целиком и сделает вид, что не притронулся. – Анна усмехнулась. – Ты заканчиваешь в семь. Завтрак в семь тридцать. Ариэлла попросила тебя помочь с платьем: сегодня у неё встреча с журналистами фонда.

– Конечно, – кивнула Белла. – Как она?

Анна посмотрела поверх её плеча – в зеркале две женщины встретились глазами.

– Как та, кто пережил бурю и теперь учится жить в тихую погоду, – мягко сказала Анна. – Но не переживай. Она держится. Вы все держитесь.

Слово «вы» повисло в воздухе. Оно включало слишком много имён.

В каменной столовой, где огромный стол казался слишком большим для обычных завтраков, всё было расставлено с хирургической точностью. Белла любила эту часть утра чуть меньше – здесь тишина была другой: организованной, подчинённой ритму, который задавали не плие и батманы, а взгляды и паузы.

Риккардо пришёл первым. Всегда. Его присутствие чувствовалось до того, как он переступал порог – воздух плотнел, как перед грозой. Он был в тёмном костюме без галстука, манжеты закатаны, на запястье – часы, которые Белла видела на нём в самые разные дни: и в те, когда дом наполнялся смехом, и в те, когда он возвращался молчаливым, с чужой кровью на совести, но не на руках.

– Рано, – сказал он вместо «доброе утро».

– Как всегда, – ответила Белла. – Кофе?

Он кивнул. Она налила. Они молчали, но это молчание было их языком: Белла знала, когда не надо задавать вопросов. Риккардо – когда их надо будет задать.

Антонио ворвался минутой позже, как ветер, который не спрашивает разрешения. Белая футболка, татуировка выглядывает из-под рукава, волосы слегка растрёпаны, в глазах – вечная ухмылка, та, что спасала его от собственных демонов.

– Прима, – он наклонился, чмокнул Беллу в висок. – Если бы не твой кофе, я бы давно продал душу дьяволу. Хотя… – он перекинулся взглядом с Риккардо, – кажется, кто-то уже забрал залог.

– Не переоценивай собственную ценность, – сухо заметил Риккардо.

– Я всегда её недооцениваю, – легко парировал Антонио, унося со стола тот самый круассан. – Анна, ты – ангел.

– Скорее архангел, – хмыкнула Анна из дверей. – С мечом, если надо.

Ариэлла вошла тихо. На ней было простое платье уместного небесного оттенка, волосы собраны в низкий хвост. В её движениях появилось что-то новое за последние недели – то ли осторожность, то ли осознание собственной силы. Белла уловила это сразу и улыбнулась: свет. В Ариэлле было много света, но теперь он стал плотнее, как у тех, кто научился зажигать его заново.

– Доброе, – сказала Ариэлла, садясь рядом с Беллой. – Ты поможешь мне потом с платьем?

– Уже помогла в мыслях, – Белла накрыла её ладонь своей. – Осталось убедить ткань слушаться.

– Ткани слушаются женщин, которые знают, чего хотят, – заметил Риккардо, не поднимая взгляда. Но в голосе был оттенок – мягкость, тоньше пыли.

Антонио подмигнул.

– Слышал, Белла? Наш король сегодня щедр на мудрости.

– Это потому что он уже съел твой круассан, – невозмутимо отрезала Анна. – Белла, ты после завтрака к Марии? Девочки ждут.

– Да. Сегодня у них репетиция для школьного концерта, – ответила Белла. – Я обещала помочь с постановкой.

Риккардо поднял взгляд.

– С охраной.

– Рик…

– С охраной, – повторил он, и точка в конце слова была тяжёлой, как печать. – Вчера видели движение у третьего квартала. Чужие машины.

Антонио опёрся локтями о стол, стал серьёзным.

– Слышал, кто-то шепчет «Варк». – Он бросил быстрый взгляд на Ариэллу, затем на Беллу. – Пока только шёпоты. Но мне не нравятся их эхо.

Белла почувствовала, как кожа на плечах покрылась мурашками. Имя «Варк» в этом городе звучало, как скрытый нож. Семья, которая играла в тьму, не скрывая правил. Она откинула прядь волос за ухо и выдержала взгляд брата.

– Хорошо. С охраной.

Риккардо кивнул.

– И пусть один из ребят останется у клуба. Я не хочу сюрпризов.

– Они не любят сюрпризы, – тихо сказала Ариэлла. – Они их делают.

В комнате стало ещё тише. Где-то на улице щёлкнула дверь машины, ворона каркнула на кедре у ворот. Белла сжала пальцы Ариэллы – легко, как обещание.

– Мы не из тех, кого легко удивить, – сказала она. – И я не из тех, кто прячется.

Риккардо на мгновение улыбнулся одними глазами.

– Знаю. Ты – Рицци.

Это прозвучало как благословение и приговор одновременно.

Мария ждала у входа в маленькую студию, где Белла по средам и пятницам преподавала детям из района. Студия была простой: обшарпанные стены, натянутые безупречно чистые занавески, несколько пачек, сшитых матерями, которые научились шить не от хорошей жизни, а от необходимости. Но именно здесь, среди рёва улиц, дрожащих окон и смеха, рождался правильный звук – звук маленьких шагов, которые учатся быть уверенными.

– Белла! – стая девочек бросилась к ней. Ленты, смех, маленькие холодные руки. – Смотри, я сделала шпагат! – «Я допрыгнула до третьего станка!» – «У меня порвались ленты, но я их зашила!»

– Вы мои героини, – Белла обняла каждую. – Сегодня репетируем «Маленькую ночную серенаду». Но перед этим – разогрев. Спины длинные, головы высоко. Всё, как у королев.

Она любила учить. Любила видеть, как у них расправляются плечи – не только физически. Как где-то внутри вырастает костяк, который не сломаешь простым криком или угрозой. Эти девочки, возможно, никогда не увидят настоящую сцену. Но они научатся держаться. А в этом городе это важнее любого подиума.

– Белла, – Мария тихо тронула её за рукав, когда девочки расселись на пол. – Там на углу стоит машина. С час назад появилась. Чёрная, стёкла тонированные.

Белла повернула голову. Через окно, в щели между жалюзи, виднелось небо, перекрёсток и действительно – тёмный силуэт машины, сливающийся с тенью дома. Она почувствовала, как внутри что-то сжалось. Но лицо осталось спокойным.

– Ребята из охраны – снаружи, – сказала она. – Пусть посмотрят номера.

– Я сказала Пьетро, – кивнула Мария. – Он уже шепнул кому надо.

Белла вышла на секунду в коридор, набрала номер. Ответили сразу.

– Здесь? – коротко спросил голос.

– Чёрный внедорожник. На углу. Осторожно.

– Принято.

Она вернулась в зал. Девочки уже повторяли комбинацию, сбиваясь на поворотах и смеясь. Белла хлопнула в ладони, и смех превратился в внимание.

– Ещё раз. На счёт «и». Руки – будто держите светлячков. Не роняйте их. Свет – ваш.

Слово «свет» снова потянуло за ниточку где-то между рёбрами. Она посмотрела на их лица и увидела: в каждом – маленький огонёк, который кто-то обязательно попробует задуть. Её задача – научить их прикрывать пламя ладонью.

Через сорок минут музыка стихла. Девочки дышали часто, довольные, волосы прилипли к вискам. Белла раздавала бутылки с водой, набросила на плечи одной из них – Джули – свитер.

– Ты сегодня лучшая в поворотах, – сказала она.

– Потому что вы улыбались, – шёпотом призналась Джули. – Когда вы улыбаетесь, у меня получается.

У Беллы защипало в глазах. Она коротко кивнула.

– Завтра ещё лучше.

На выходе из студии её уже ждал Стэф, один из людей Риккардо – высокий, с шрамом у брови, в куртке, которая с первого взгляда не выдавала оружия.

– Внедорожник уехал, – сообщил он. – Номерные – под укрытием. Наши посмотрят по камерам. Но… – он помедлил, – мотор работал минут сорок. Они не за кофе приезжали.

– Поняла, – Белла улыбнулась девочкам, которые тянулись к ней с прощальным «до завтра», и только когда дверь за ними закрылась, посмотрела на Стэфа иначе: сухо, по-деловому. – Сообщи Антонио. И… дай мне десять минут – я заеду к Ариэлле и вернусь домой.

– Нет, – сказал Стэф спокойно, без права на спор. – Мы едем вместе. В двух машинах. Как сказал Риккардо.

Белла глубоко вдохнула. Она ненавидела это ощущение – как будто у неё отбирают шаги. Но в этом доме выжили те, кто научился выбирать битвы.

– Хорошо, – сказала она. – Веди.

Дома пахло шалфеем и свежей бумагой – Ариэлла раскладывала пресс-киты на журнальном столике, пока Белла закрепляла ниткой подол платья, которое никак не хотело слушаться.

– Ты волшебница, – вздохнула Ариэлла, когда строчка легла идеально. – Я не знаю, как ты заставляешь ткань держаться.

– Я разговариваю с ней, – улыбнулась Белла. – Как с упрямой девочкой из студии. Мягко, но твёрдо.

– Значит, ты разговариваешь и со мной, – фыркнула Ариэлла. – И это работает.

Они посмеялись. В смехе было что-то родственное – как у сестёр, которые научились делить воздух. Белла поймала её взгляд – там была благодарность, та, что не нуждается в словах.

– Ты слышала про машину у студии? – спросила Ариэлла, когда смех утих. – Антонио заходил, оставил записку, если тебя не будет.

– Слышала. – Белла убрала иголку, подула на палец. – Ребята проверят. Риккардо сказал – никаких сюрпризов.

– Он такой, – тихо сказала Ариэлла, уводя взгляд к окну. – Никаких сюрпризов – и всё равно жизнь приносит те, что ломают ребра.

Белла кивнула. Она знала это лучше многих.

В дверь постучали. Анна выглянула.

– Девочки, обед через пятнадцать. И… Белла, Риккардо просил тебя зайти к нему перед тем, как поедешь в театр к Мелиссe. Он хочет обсудить график на неделю.

– Конечно, – ответила Белла.

Анна задержалась на секунду.

– И не выключайте телефоны. – Она почти не улыбалась. – Ничего страшного. Просто… слушайтесь.

Белла обменялась с Ариэллой взглядом. Тот самый взгляд, в котором уже не надо произносить «всё будет хорошо». Они обе знали: в этом мире «хорошо» – это когда ты возвращаешься вечером домой целой.

Кабинет Риккардо был как он сам: строгий, тяжёлый, без лишних деталей. Карта города на стене, графы, линии, тонкие флажки – чёрные, серые, красные. Они постоянно двигались. Белла ненавидела эти флажки, потому что каждый раз, когда один менял место, где-то в городе чья-то жизнь ломалась.

– Заходи, – сказал Риккардо, не поднимая головы. – Закрой.

Она закрыла.

– Про студию уже сообщили? – спросил он.

– Да.

– Хорошо. – Он наконец посмотрел на неё. – Сегодня будешь ездить только с нашими. Никаких «сама». Поняла?

– Поняла, – без спора ответила Белла. – Риккардо… это Варк?

Он не ответил сразу. Взял в руки один из флажков, вернул его на то же место, будто выиграл с самим собой крошечную партию.

– Возможно. Слишком рано говорить. Но мне не нравится, как шуршит этот лес. – Он подался вперёд. – Белла, ты – не мишень. Ты – моя сестра. И ты – наш свет. Некоторые будут хотеть его погасить, потому что сами в темноте им виднее. Поэтому – никаких героизмов.

Она улыбнулась уголком губ.

– Я же не Антонио.

– Никто не Антонио, – сухо усмехнулся он. – И слава богу.

На секунду они оба улыбнулись. Улыбка расправила воздух между ними.

– Иди, – сказал он. – И… будь осторожна.

– Всегда, – кивнула Белла.

Она вышла и остановилась на секунду у карты. Провела взглядом по красным линиям – их было больше, чем вчера. Больше, чем неделю назад. Город менялся. Тьма шевелилась.

День закрутился, как лента, – быстро и с отточенными поворотами. Белла успела заехать в театр к Мелиссе, подобрать музыку для детского блока, на минуту заглянуть к мастеру по пуантам, чтобы поправить носки. Она любила эту беготню – в ней не оставалось места для страхов.

Лишь один эпизод выбил воздух из лёгких. На перекрёстке у старого банка их машина остановилась на красный. Белла машинально посмотрела в окно – и встретилась взглядом с мужчиной, который стоял на противоположной стороне улицы. Высокий. Чёрное пальто. Руки в карманах. Он не переходил дорогу, хотя зелёный уже загорелся. Он просто смотрел. Его лицо было слишком далеко, чтобы разглядеть черты, но в том, как он не моргал, было что-то… хищное.

– Всё нормально? – спросил Стэф спереди, ловя её взгляд в зеркале.

– Да, – сказала Белла, не отводя глаз. – Поехали.

Когда машина тронулась, мужчина так и остался стоять, как тень, которую не увозят ни такси, ни время.

Вечером дом был наполнен голосами. Антонио рассказывал какую-то смешную историю Вито про то, как тот перепутал даты поставки и привёз цветы на похороны на день раньше. Все смеялись. Даже Риккардо улыбался – совсем чуть-чуть, уголком рта, как будто смех – это роскошь, которую глава семьи позволяет себе по праздникам.

Белла слушала и ловила себя на том, что каждый новый звук проверяет на прочность её нервную систему. Телефон в кармане. Руки чистые. Сердце – как птица, которая прикидывается веткой.

– Ты сегодня тише, чем обычно, – Антонио подкинул виноградину и поймал ртом. – Ноги болят или мысли?

– Мысли, – сказала Белла. – У нас сегодня «гости» на углу сидели. Чёрный внедорожник. Смотрели студию, как на витрину.

– И как, купили? – Антонио ухмыльнулся, но в глазах была сталь. – Я узнаю, кто они. Кто бы ни был – им не понравится, что они смотрели на нашу витрину слишком долго.

– Сколько обошлось бы им то, что им «не понравится»? – фыркнула Белла. – Дорого, Антонио. И ты это знаешь.

– А я люблю дорого, – пожал плечами он.

– Дорого – это то, что мы платим потом, – тихо сказала Ариэлла. – Всегда потом.

Все четверо замолчали. Разговор оборвался, но не исчез – он ушёл под кожу, как игла.

Анна протёрла стол, постукивая ногтем по стеклу, как метроном.

– Спать, – объявила она, как в детстве. – Утро будет длинным.

Ночь в вилле была особенная. Она не принадлежала ни одному человеку – только дому. Камни дышали своим ритмом, сад шептал, фонари у ворот рисовали на гравии длинные, медленные тени.

Белла любила эти часы. Она открыла окно, впустила в комнату прохладу и села на подоконник, подтянув колени. Сняла ленты, развернула – кончики пальцев были в мелких порезах, как будто она целовала стекло. Балет не был нежностью. Он был трудом. Но только в нём она знала, что каждая боль – по её выбору.

Телефон завибрировал. Сообщение от неизвестного номера.

Ты красиво держишь спину у станка.

Белла замерла. Холод прошёлся полосой от шеи до копчика. Она вгляделась в текст, как будто в нём можно было увидеть лицо.

Кто это? – написала.

Ответ пришёл мгновенно.

– Тот, кто любит смотреть. Тьма, которая рано или поздно поглотит твой свет. Привыкай.

Она не дышала несколько секунд. Потом встала, закрыла окно, шагнула к двери – быстро, бесшумно. В коридоре уже стояли двое из охраны, словно выросли из стен.

– Все камеры – на периметр, – сказала она, уже не чувствуя голоса. – Проверьте, кто был у студии. И… – она стиснула зубы, – покажите Риккардо.

– Мы уже идём к нему, – кивнул один.

На экране телефона мигали три точки – печатает. Белла смотрела, как они исчезают и снова появляются, как чёрные огни на воде.

Свет всегда найдёт путь. Даже если придётся прожечь тьму, – написала она сама. И отправила.

В ответ пришла фотография. Низкое разрешение, тёмная рамка. Но не было сомнений – это был зал её студии, снятый через стекло. Пустой. Только один предмет на полу – маленький мешочек с лавандой.

Посмотрим, Белла Рицци, – было написано под фото. – Посмотрим, кто кого прожжёт.

Она почувствовала, как внутри что-то медленно, но неизбежно сдвинулось. Как будто вся её жизнь – аккуратно сложенные ленты, чашка кофе утром, смех Антонио, тяжёлые глаза Риккардо, Ариэлла в небесном платье – разом сдвинулись на полсантиметра. Этого едва хватало, чтобы всё осталось на месте. Но она знала: полсантиметра – это начало трещины.

Белла выключила экран, прижала телефон к груди и выровняла дыхание. Раз. Два. Три. Так, как учила мать. Так, как требовал зал. Так, как выживает свет в местах, где тьма привыкла выигрывать.

– Я – Рицци, – сказала она в пустоту, в дом, который принадлежал ночи. – И я не сдамся. Даже во тьме.

В ответ дом вздохнул – и где-то далеко, за воротами, на секунду вспыхнули фары. Тень на дороге двинулась. Часы на запястье щёлкнули новую минуту – как выстрел глушителем.

Война началась. И Белла была готова танцевать её до крови.

Глава 2

Свет умирает первым.

Сначала мать. Потом отец. Потом то, что оставалось во мне.

Мать пахла корицей и дешёвым мылом. Болезнь выжигала её изнутри тихо, как вор. Она улыбалась до конца – и от этого было только хуже. Кухня, в которой мы сидели втроём, делилась на две половины: там, где стояла кастрюля с водой, и там, где стояла пустота. Когда её не стало, пустота заняла обе.

Отец ушёл быстро. «Несчастный случай», – сказали соседи. На стройке всегда кто-то падал. У отца не было привычки держаться. У долга – была привычка догонять.

Мы остались вдвоём. Я и Kамилла.

Она была младше. Ноги – босые, взгляд – прямой, язык – острый. В квартире, которая пахла сыростью и пустыми банками, её смех резал тишину, как лезвие. И я решил, что этот смех должен выжить. Любой ценой.

Первые недели я работал на складе. Руки превращались в камень, спина – в железо. денег хватало на хлеб, молоко и обман – «всё нормально». Kамилла смотрела на меня так, будто верила. Я – нет.

– Энцо, у нас… – она показала пустую сахарницу.

– Ты и без сахара сладкая, – буркнул я.

– Это не комплимент, – упрямо ответила. – Это экономия.

Она улыбнулась – и во мне что-то хрустнуло: не от нежности, от злости. На город, на жизнь, на то, что свет в этой квартире держится на девчонке с выбившейся прядью и острым словом.

На соседней улице смеялся Марио по кличке Осьминог. У него хватало рук, чтобы держать любые двери. У меня – одной, которой я стучал в пустоту.

Я перестал стучать.

Бар «Санта-Лучи» держался на грязи и крепком алкоголе. Мужики в чёрном никогда не пили до дна – только отмечали присутствие. Там я увидел его впервые – Габриэля Торна. Щербатая улыбка, быстрые руки, глаза, в которых не было лишних вопросов.

Мы сцепились из-за пустяка – сигареты, места у стойки, чужого плеча. Нас растащили. На другой неделе нас уже ставили рядом у входа: две проблемы для чужих проблем.

– Ты дерёшься, как бешеная собака, – сказал я после драки.

– А ты держишься, как чёрт, – усмехнулся он. – Значит, будем жить.

Он оказался тем, кто не отворачивается, когда станет по-настоящему плохо. Почти брат. Семьи у нас всё равно больше не было.

Таддео, правая рука Осьминога, смотрел на нас, как на инструмент.

– Два варианта, – сказал он на пустыре за фабрикой. Ветер гнал пыль, бутылки на заборе блестели, как дешёвые украшения. – Либо вы станете людьми, либо останетесь мальчишками, которых сжуют без соли.