Трехголосная фуга
- -
- 100%
- +
«И у меня твоих фоток тысячи.
Любить тебя есть миллион причин.
А я с тобой, как старый школьник с тамагочи,
Большой папа и маленькая доча».
Я прижалась к папе, он улыбнулся и крепко-крепко обнял обеими руками за плечи, поцеловал в макушку. Мы очень сблизились, пока жили вдвоем без мамы в Алматы. Не знаю, почему она приревновала нас и вышла из зала. Нашли мы её только после концерта в холле.
— Мам, ну ты чего? Обиделась? — Допытывалась я, чувствуя вину непонятно за что.
— Всё нормально, — не признавалась она, а красный нос и припухшие веки говорили об обратном.
Мне всегда сложно словами выразить ей сопереживание и сочувствие. Я просто теряюсь, не знаю, как утешить, не приходят правильные слова. Иногда мне страшно, а вдруг я просто бессердечная, с нулевой эмпатией. Вот тебе и спортивный психолог.
Единственное, что вырывается из меня, — рациональные советы, если ситуация не кажется мне безвыходной. «А ты не хочешь попробовать то-то?» — пытаюсь я предложить решение. Чаще всего мама находит отговорки. «Да, но-о…», — начинает она. Или говорит, что я вся в отца. Когда однажды она в очередной раз начала жаловаться («Кому в Москве нужны такие бездарности, как я? Разве кто-то не знает английский язык в XXI веке? Не буду больше обновлять резюме»), я не стала вторить её тону и подбрасывать идеи, а коротко и без эмоций ответила: «Ну, не обновляй». Мама резко замолчала и закрылась на весь день в комнате. Даже ужин не приготовила. Зря я так с ней, конечно.
Как-то я предложила ей найти подругу-ровесницу, завести хобби вне дома, заняться спортом, познакомиться с единомышленниками, хотя бы общаться с людьми в сети.
В соцсетях у неё раньше был аккаунт, она ни на кого не подписывалась и сама ничего не публиковала, а только следила за женщинами, с которыми когда-то девочкой ходила в воскресную школу, за одноклассницами и бывшими коллегами. Она знала всё-всё про всех: кто открыл зону отдыха на озере Алаколь, кто управляет собственным рестораном, кто стал фитнес-тренером, кто живет на Бали, у кого сколько детей и сколько морщин.
— Ты смотри-ка, её не было в Алмате пять лет, жила себе в Турции, а тут на тебе вернулась и моментально влилась обратно. Да ещё с кем дружит-то! С молодежью. А ей ведь тридцать семь. Как они её приняли? — Мама пальцами растягивала изображение на дисплее и подолгу рассматривала лица, фигуры, аксессуары, мебель в доме. — Знаешь, сколько человек поздравили ей с днем рождения под последним постом? Пятьдесят! Хотя, конечно, наверное, все хотят дружить с успешными. Она вон катает их в горы на своей «Тесле», на Капчик возит. Деньги есть. Угощает. Молодые-то, наивные, видят её фотки из Парижа. Думают, может, и меня во Францию когда-нибудь возьмет. Все хотят что-то получить от дружбы. Конечно, зачем им дружить с кем попало.
А я возражала:
— Мам, она просто хороший, открытый человек. Или вот взять Яну? Без высшего образования, без денег, без машины, в съемном жилье. И даже не в Алмате. В Бурундае. Сама ремонт делает. И всё равно с ней все дружит. Так что дело не в деньгах.
— Ну да, — соглашалась она. — Конечно. Она вечно им сюрпризы устраивает. На дни рождения, на девичники. Как гончая, по Леруа Мерленам, Тастакам и барахолкам носится, с красками, кистями, шарами, бантами, целые халабуды для них мастерит из занавесок и цветов, чтобы их удивить. Худая, как велосипед. А потом она творческая. К таким, знаешь ли, тоже тянет. И не все с ней дружит. Я вот, например, с ней не общалась. Я просто не понимаю, как это работает? Как приезжие, чужие люди за месяц становятся ближе своих, всюду их зовут, у всех они мелькают в историях, а ты, сколько себя помнишь, находишься среди этих людей и… П-ф-ф. Да, признаюсь, я завидую им. Со мной люди так запросто не сближаются. Или я не сближаюсь. Не знаю. Раньше по молодости я думала: «Ну и не надо, ну и пошли вы все». А сейчас… Может, у меня действительно отвратительный характер. Мне страшно, что ты уедешь. Не с кем будет даже по городу прошвырнуться, пошопиться.
В теории друзей нет либо у неуживчивых людей со скверным характером, либо у особенных, никем не понятых индивидуалистов и бунтарей. Тогда кем я была: скверной или большой оригиналкой, аутсайдером, раз не нашла друзей в Москве? Получается, в жизни причин для одиночества может оказаться гораздо больше.
Бабушка с дедушкой не позволят мне задерживаться в Москве, если мама не объявится сегодня-завтра, а я понятия не имею, сколько времени понадобится, чтобы проверить все зацепки. Чтобы приехать сюда, моим родственникам нужно получить визу. Долго, в общем.
Помню, как ещё в Алматы мы с мамой договорились вместе сходить вечером в кино. Жили мы возле конечной станции метро в верхней части города, в одном квартале от кинотеатра, поэтому решили после окончания её рабочего дня встретиться уже на месте.
Через час ожидания я забеспокоилась, да что там, запаниковала. Телефон мамы не отвечал, поэтому я подумала, что она в метро. Но и через полчаса мама не взяла трубку. Стемнело. Наш сеанс уже давно начался, а я всё стояла в полной растерянности. Оказалось, совершенно не знаю, что делать в таких случаях. Пошла по парку, надеясь её встретить. Глупая затея, только потом я это поняла. И вот когда снова вернулась ко входу в парк, на меня неслась мама, всхлипывала, вся в слезах. Прохожие на нас оборачивались.
Телефон у неё разрядился, она уже хотела идти в ближайшее отделение полиции. Как и я, мама строила разные догадки, думала, что я по привычке пошла к месту, где её высаживает корпоративная развозка, хотела вернуться туда. А потом она даже помолилась и просто наугад пошла к парку. И ведь странно, что мама не додумалась одолжить у кого-то телефон, чтобы мне позвонить. Почему-то в стрессовом состоянии мы слепы к очевидным решениям.
Оказалось, что я недопоняла маму и стояла возле входа в парк аттракционов позади кинотеатра, а она пришла к его дверям с другой стороны.
Помню, как я расстроилась, что не успели на фильм, и что я испортила пятничный вечер. Шли пешком домой молча, мама заметила мой понурый вид, её испуг уже отступил. В итоге мы свернули в гриль-кафе, где ели самый вкусный шашлык в моей жизни, но под самую громкую и безвкусную живую музыку. Друг друга мы не слышали, но смеялись над этой «концертной» программой и дикими плясками.
Хоть бы и в этот раз всё оказалось беспочвенным страхом, хоть бы мама включила телефон и перезвонила скорее.
Я сделала несколько заметок:
— написать в волонтерские службы объявление о розыске;
— разузнать контакты лечащего врача мамы;
— связаться с посольством (может они меня куда-то временно пристроят и помогут с поиском);
— заявить в полицию.
Только сейчас глубокой ночью меня осенило, что паспорт Ринат мне так и не вернул.
Глава 5. Материнская клятва
Во время родов у Марии Андреевны поднялась температура, результаты анализа крови врачам не понравились. В роддоме их с Илией задержали дольше остальных, матери кололи антибиотики. А когда всё же выписали домой, на двенадцатый день после рождения Илию увезли на скорой с высокой температурой в инфекционное отделение. Врачи в приемном покое тут же после беглого осмотра отфутболили их в другую больницу, чтобы хирург посмотрел пупок. Всё это время температура продолжала расти.
Хирург не нашёл патологий и отправил обратно в инфекционку, где взяли анализы, но температуру так и не сбили, лишь дали Марие Андреевне шприц без иглы и бутылочку с кипяченой водой, наказали отпаивать ребенка в палате. Грудничок, кое-как привыкший к материнской груди и ничего не познавший, кроме вкуса сладковатого молока, воду не глотал, сплевывал. От груди тоже отказывался, выгибался, краснел от плача.
Мать не ела и не пила ничего с самого завтрака, а за окном уже темнело. Маленький Илюша горел, а медперсонал до прихода заведующей отделением не давал жаропонижающее. В арсенале Марии Андреевны был только ртутный градусник, кипяченая вода и молитвы Богу, которые она не прекращала шептать, несмотря на соседок по палате. Его начало трясти при температуре 39,9 градусов. Неужели судороги? Мать беззвучно плакала, сглатывая ком за комом, не вытирая мокрые щеки, на руках лежал Илюша, который не ел и не пил с полудня. А ведь он и так родился маловесным и обвитым пуповиной.
Мария Андреевна дала обет, почти как бездетная библейская героиня Анна: «Если Ты сохранишь ему жизнь, я посвящу сына Тебе. Он будет служить в церкви с юности, я отпущу его, куда бы Ты его ни призвал». В тот момент она готова была даже на то, что однажды повзрослевший Илия уедет миссионером в какое-нибудь далекое племя, лишь бы жил. Ещё ни разу в жизни ожидание не тянулось так долго, даже во время родовых схваток.
После одиннадцати часов ночи температура у малыша начала падать, а тут и заведующая заступила на дежурство. Илие назначили антибиотики широкого спектра действия. Горло было чистым, нос дышал. Илия пролежал в больнице с матерью две недели, а диагноз им так и не могли поставить. В выписке указали ОРВИ.
И вот через восемнадцать с половиной лет Бог припомнил Марии Андреевне её обет.
Она еще в детском саду заметила музыкальность сына, он всегда что-то напевал во время игр и даже, когда ел; обожал выступать на утренниках в детсадовском шумовом оркестре с бубном, трещотками или треугольником. Не было ни минуты, чтобы Илюша не издавал никаких звуков, если только не спал. И сначала у него дома появились детские музыкальные инструменты: ксилофон, маракасы, бубен. В пять лет отец показывал ему аккорды на гитаре, но она, конечно, была велика по размеру для мальчика, зато он мигом выучил, как играть на ней каждую ноту. Пасторские дети часто играют в группе прославления, а в малочисленных церквях так ещё и на нескольких музыкальных инструментах, или поют в хоре. Для обучения у них благоприятная среда.
Но почему же саксофон? Не скрипка, не гитара. Маленький Илюша мучился от астмы. От коллеги, врача скорой помощи, Мария Андреевна узнала, что регулярная игра на саксофоне и постановка дыхания часто помогают побороть недуг. Мальчика отдали в музыкальную школу. Сначала он играл на блокфлейте и фортепиано, потом на альт-саксофоне. А саксофонов вообще-то целых девять видов, во время учебы освоить нужно минимум четыре из них. И если фортепиано у Рассказовых стояло в здании церкви, то остальные дорогие инструменты сначала брали в аренду, а позже купили собственные, ученические: сопрано и альт.
То мать, то отец после работы мотались в соседний городок, сидели порой до трех часов ночи в церковном зале рядом с Илией за фортепиано. А перед экзаменами и концертами и того дольше.
У Илии каменели от напряженной многочасовой работы шея, плечи и поясница, глаза краснели, но астма действительно прошла. Мальчик после исцеления не бросил учебу, и даже продолжил образование в музыкальном колледже. Уже без принуждения. Почти каждое воскресенье играл на церковной сцене, во время каникул ездил с отцом в близлежащие поселки и города с палаточными евангелизационными концертами.
И все-таки Мария Андреевна не ожидала, что призвание Илия найдёт в Алматы, не приготовилась к внезапной разлуке с ним. Хотя ещё год назад знала, что он хочет поступать здесь в консерваторию.
Вспоминались всякие мелочи из его детства, вроде того, как сын любил целовать ей руки перед сном, как бегал по даче с тяжелой лейкой, часть воды расплескивал на ноги, но рвался помочь, как впервые расстроился из-за стрижки, потому что показался себе некрасивым бандитом из фильма, как в одиннадцать лет показывал ей бицепсы, а никакими бицепсами там не пахло ни тогда, ни сейчас, но она щупала небольшой бугорок на руке и говорила, что Илия жилистый. Как сын ещё не умел читать и думал, что «обеднеть» — это очень сильно обидеться на кого-то. Как она после дежурства в скорой находила на кухонном столе Илюшины записки с сердечками и со словами, написанными кривыми печатными буквами: «Я тибя люблю». Как ему не подчинялись шнурки, никак не мог уловить и запомнить, как их завязывать, а потом изобрел собственный способ. Как он переутомлялся от шумных игр братьев, уходил к ней на кухню и молча наблюдал за каждым материнским действием, иногда прямо так и засыпал на кухонном стуле. Как она поторапливала его во время ужина (младший всегда последним выходил из-за стола): «Ешь быстрее, Илия Викторович». А он ей отвечал: «Быстрее не могу, Мама Дедовна». Как перед сном спрашивал: «Мам, почему дети не как коты? Котам не нужно ходить в детсад. У них каждый день выходной». Она всё торопила да торопила его: быстрее ешь, скорее засыпай. Быстрее. Быстрее. Вот он и вырос быстрее, чем она ожидала. И как она жалела сейчас, что не пробыла с ним дома до самого первого класса, рано отдала в детсад.
Самый ласковый, самый прилежный и спокойный из её сыновей, ранимый. Другой. Друг. Её маленький друг.
«Помнишь, в детстве ты очень расстроился, что на небе не будет сгущенки? И спрашивал, как взять с собой хотя бы две баночки. — Мать хоть и улыбалась, а голос предательски дрожал. — Я вот вспомнила». И поставила на дачный стол картонную коробку, внутри было целых двенадцать банок.
Прощаясь в аэропорту, Мария Андреевна не сдержалась и расплакалась. Столько раз она с тревогой разжимала пальцы и выпускала его руку: когда учился ходить, кататься на велосипеде, на роликах, потом на ледовом катке. Но тогда она бежала следом, готовая подхватить, подстраховать, сердце ёкало при каждом пошатывании сына. Снова настало время отпустить, оставить одного.
«На нём ведь и так без ремня не держатся ни одни штаны», — подумала она, оглядев сына на прощание.
Илия обнял мать и отвернулся, так он всегда прятал эмоции, потому что стоило посмотреть ей в глаза, не сдержался бы, таким сострадающим и любящим всегда был этот родительский взгляд.
Ночью в опустевшем доме Илия не смог заснуть. Встал, порылся в коробках на веранде. Нашёл! Вставил вилку фильмоскопа в розетку, закрепил пленку, в темноте направил луч света на пожелтевший потолок и начал крутить рукоятку. По очереди отображались кадры из сказки. Его любимый диафильм про цветик-семицветик — советская альтернатива мультфильмам. В коробке таких пленок было много. Тексты под иллюстрациями Илие в детстве перед сном читала мама. Сейчас же он слышал лишь стрекот сверчков за окном.
***
Первый творческий экзамен для духовиков — специальность — в консерватории назначили на 10:00 понедельника. Рассказов уже за неделю до даты икс был полностью готов и начал снижать интенсивность ежедневных занятий, чтобы зарядиться физически и морально силами для выступления, последние две ночи спал по восемь часов, не разговаривал ни с кем, да и не с кем ему было говорить на даче. Он заранее приготовил белую рубашку, галстук-бабочку, черные брюки и пиджак с красивыми атласными лацканами. И это несмотря на +36 градусов на улице в день экзамена. Захватил с собой губку для обуви, потому что от дачи до остановки он шёл по пыльной грунтовой дороге. Рассказов ещё в колледже приезжал на два часа раньше перед своим концертом, чтобы настроиться, разыграться. И сегодня выглядел бы образцовым абитуриентом консерватории, если бы не досадное происшествие.
В автобусе его взгляд привлекла струйка крови, стекающая по ноге девушки. И хотя Илия тут же отвернулся, старался не паниковать, но глаза не обманешь, он почувствовал знакомые предвестники: закружилась голова, скрутило живот, ладони вспотели, а уши заложило. Не прошло и минуты, как земля ушла из-под ног. Очнулся Илия уже не в автобусе, его уложили прямо на обочине, суетились люди, кто-то хлестал его по щекам, белую рубашку намочили водой, он чувствовал прилипшую к груди ткань, кто-то говорил про скорую.
Нет, нет, нет, только не скорая! У него ведь творческий экзамен, пересдачи по нему нет, в случае неявки, к следующему этапу (тестированию) не допустят. А саксофон? Саксофон не остался в автобусе?
Как же болела у Илии голова, он вяло поднялся с земли, конечности ощущались слабыми, будто он их отлежал во время крепкого сна в неудобной позе. Рассказов заверил всех паникующих, что обморок для него — обычное дело, с сожалением посмотрел на валяющийся в пыли, смятый пиджак. Переодеться он уже не успевал, но и сдаваться не собирался. Среди собравшихся оказался парень на Ладе девятке, Илия попросил его подбросить до консы, если тому по пути. Возле входа в здание на солнцепеке собралась толпа абитуриентов, на экзамен запускали по одному и ни единого местечка, чтобы скрыться в тени. С некоторыми ребятами он был знаком по музыкальным конкурсам.
И хотя Илия годами перед публикой аккомпанировал хору в церкви, чтобы побороть сценическое волнение, и даже сам пел, сейчас из-за своего неподобающего внешнего вида он нервничал. В церкви тебя поддерживает обратная энергия зала, люди вместе с тобой славят Бога, вы заодно, а экзаменаторы оценивают тебя.
Казалось, все здесь собравшиеся умнее, талантливее и увереннее Илии. Кто-то даже в течение года регулярно индивидуально брал уроки у профессора из приемной комиссии. Илия чувствовал себя всё ещё вялым после обморока, купил маленькую шоколадку в соседнем магазинчике, сделал зарядку, чтобы обеспечить приток крови к рукам и ногам, шепотом помолился (никто и не заметил ничего, безумие и шаривари царили возле консерватории). Подобрал подходящую обыгранную трость. Поставишь её криво и всё коту под хвост, так что чем меньше спешки и сюрпризов, тем лучше. Разыгрываться Илия начал с длинных звуков, его это успокаивало, помогало проверить звук инструмента, настроить. Следом зазвучали гаммы, но повторять всю программу Рассказов не стал — так только хуже. Качественно улучшить исполнение непосредственно перед выступлением это не поможет. Как говорится, коня готовят на день битвы, но победа — от Господа. Илия проделал свою часть работы, остальное — в Божьей воле.
Встретили его неодобрительным взглядом, он извинился за внешний вид и коротко пояснил экзаменаторам случившиеся. Ни одно произведение не слушали до конца, чего и следовало ожидать при таком количестве абитуриентов. Результаты объявили в тот же день. Искренность Илии, его кроткий голос и проникновенное исполнение музыкальной программы закрыли глаза экзаменаторам на закатанные рукава его рубашки и небольшие пятна от дорожной пыли на спине и брюках. Брови саксофониста словно танцевали под мелодию, иногда он зажмуривался от чувств, руки выглядели продолжением души, чистые ногти правильной формы, длинные пальцы, зажимающие клапаны саксофона, будто были созданы для игры фортепианных концертов Рахманинова, словно эти пальцы и не касались всего день назад грязного поливного шланга.
Илия получил высший балл за исполнение программы по специальности. На той же неделе блестяще справился со вторым творческим экзаменом по гармонии и сольфеджио. Оставалось только тестирование по общеобразовательным дисциплинам, но оно меньше всего влияло на общий результат.
14 августа, в субботу, на 11 странице газеты Илия нашел свою фамилию среди грантников. Список по специальности «Инструментальное исполнительство» был совсем коротенький по сравнению с математикой, программным обеспечением или машиностроением, которым выделяли до двухсот грантов. Всего двенадцать строчек на всех-всех со всей республики: саксофонистов, флейтистов, трубачей, валторнистов, гобоистов и прочих. Хотя вокалистам и музыкантам-народникам досталось и того меньше бюджетных мест.
В ожидании опубликованных списков Илия наткнулся в более раннем выпуске газеты на статью, в которой поливали грязью не только одного из христианских пасторов, но и в целом общины верующих. Чиновник в интервью журналистам заявил, что сегодняшние религии охотятся за молодыми людьми, вырывают их из общества и семей. Психолог утверждал, что священники применяют метод кодирования, превращают прихожан в зомби, так что тем легко внушить любое поведение, отдавать приказы и выуживать из них деньги.
Журналист браво предлагал пресечь «деструктивные деяния» и «мракобесие», мол под вывесками церквей функционируют самые настоящие коммерческие организации, пользуясь льготным налогообложением. В последнем предложении автор текста каким-то странным путем пришел к риторическому вопросу: а нужна ли Родина молодым верующим людям? Дико выглядели такие нападки на проповедников, призывающих к здоровому образу жизни, отказу от губительных привычек. Особенно по соседству с криминальной газетной заметкой о том, как двое пьяных парней убили девушек в своей квартире после того, как одному из них показались оскорбительными слова гостьи. Они нанесли множество ножевых ранений и хотели избавиться от тел. Так что же лучше? Оставить молодежь на растерзание грехам и похотям? Пусть лучше учатся жизни по фильмам, порножурналам и горланят матерные песни, чем поют хвалебные гимны в церквях и храмах? Что в действительности опасно для юных умов?
Илию расстроила статья, тем более в таком авторитетном издании, которое читает, наверное, вся страна, которому верят, где публикуют законы и послания президента. Неужели отец оказался прав? Неужели времена гонений возвращаются? Какой галимой, сфабрикованной клеветой казалось прочитанное. Он вспоминал, как в каждой молитве отец просил милости, процветания и благословения народу Казахстана, сколько субботников они провели, скольких совсем желторотых ребят, обреченных и ненужных обществу, вытащили из теплотрасс. Почему об этом ни разу не написали в газетенке? И он сам, Рассказов Илия, в конце концов, выбрал остаться на Родине, не уехал. Хотя чему удивляться, если даже против Спасителя Христа нашлись лжесвидетели и подстрекатели.
Тогда Рассказов младший ещё пребывал в блаженном неведении о том, какую цену заплатит за свое решение и как будет испытан.
Глава 6. Письмо первое
Увидела уведомление от бабушки, но открывать его не стала, пусть думает, что я ещё сплю. Не разводить же панику. Я ещё и суток не провела в Москве.
Странно, что Ринат не вспомнил о паспорте, ведь он лежал прямо у него в переднем кармане. Уверена, что это недоразумение, и он завтра же его вернёт.
Написала ему:
«Мой паспорт остался у тебя. Давай пересечемся в городе завтра».
Надеюсь, что не разбудила его, ведь за окном уже ночь.
Он почти сразу ответил:
«Точно. Я вспомнил уже дома, когда переодевался. Не подумай ничего плохого. Тяжелый день. Мама не нашлась?»
«Неа».
Набрала номер 102. Сначала услышала запись, повисела на линии и уже засомневалась, есть ли там кто живой в такое время суток. Резкий женский голос сказал: «Дежурная часть». Я растерялась и не спросила фамилию и имя сотрудницы. Хотя на всякий случай надо было записать.
Диспетчер обстоятельно расспросила меня. Я поделилась всеми своими подозрениями насчет продажи дома и оставленных мамой вещей. Дежурная заверила, что приняла заявление, а ещё поинтересовалась, звонила ли я в бюро несчастных случаев, скорую, морги, уточняла ли о госпитализации.
Какой ужас.
Стыдно, что не смогла ответить на большинство вопросов: не назвала точную дату исчезновения, не описала, как мама оделась, куда могла пойти, с кем конфликтовала, кому задолжала, с кем судилась.
Будто до неё никому из нас и дела не было все время. Действительно я иногда по две недели не разговаривала с мамой, эта разница во времени, я то была на учёбе, то на каких-то волонтерских мероприятиях колледжа, а по вечерам общалась на специальной платформе с парнями-одиночками.
Последнее занятие и позволило заработать на авиабилеты, потому что каждый час переписки или в голосовом чате, или совместного просмотра фильма стоит денег. Не представляете, сколько людей готовы платить за простое человеческое общение с девушкой, без интимного подтекста. Насколько же отчаялись эти парни, что проводят с незнакомками в сети дни рождения, День благодарения, Рождество и Новый год. Скажи я о такой работе маме, она бы решила, что её дочь — проститутка и занимается сексом по телефону.
Единственное, что я смогла сказать диспетчеру о мамином внешнем виде — она всегда носит яркие расцветки. Мама и мне всё время подсовывала в примерочную что-нибудь «жизнерадостного» оттенка. Вряд ли я припомню что-то темное, серое или коричневое в её гардеробе. Мне кажется, она никогда не скажет: «Ну всё, я уже бабушка, эта мне не по возрасту». Она останется и внутри, и снаружи девчонкой, не откажется от любимых ванильно-розовых, нежно-голубых, канареечно-желтых и фисташковых цветов одежды. Она не станет сомневаться, глядя в магазине на велосипедки и длинную футболку с принтом из диснеевского мультика, не побоится купить сарафан без бретелек. Кеды, малюсенький рюкзачок за плечами. Мне кажется, это плюс в случае поиска людей. Приметная, яркая одежда.
Я отыскала в соцсетях волонтерскую группу поискового отряда и написала им сообщение. Хотя как без фотографии искать человека в огромной Москве. Может быть, среди вещей, которые мама не забрала из дома, есть и фотоальбом?