Трехголосная фуга

В бюро несчастных случаев Московского региона мне сообщили, что к ним стекается информация из всех полицейских участков, больниц и моргов, сотрудники регистрируют их в базе. В случае поступления неопознанного трупа обещали со мной связаться. Меня от их слов проморозило до костей.

Нашла в соцсетях страничку компании, в которой работал папа. Спрашивать о нём в сообщении бесполезно, по опыту знаю, SMM-щики — наименее сведущие люди по части внутренних вопросов. Сегодня один ведет аккаунт, завтра — другой. Нажимаю на кнопку «Связаться», меня перенаправляет в мессенджер, где, конечно же, приветствует бот. Ну, невозможно не закатить глаза. Дублирую в мессенджере сообщение о том, что разыскиваю папу. Мне высылают сообщение со ссылками на товары, с адресом офиса, короче, стандартную заготовку от менеджера по продажам.

Что ж, завтра с утра надо как-то заехать туда, раз это единственный способ связаться с папой. Ума не приложу, как это сделать без денег. Вызвать такси с наличной оплатой, а папа выйдет и расплатится с водителем? Рискованный вариант.

Залезла ещё и в папку маминых входящих писем. Много рекламного мусора, рассылок, уведомлений с сайта о новых вакансиях. Почему она не отпишется от всей этой ерунды?

Последнее нормальное письмо от какой-то Екатерины Ивановой, редактора издательства «АТАС», с длинной цепочкой сообщений и вложенным документом на двести страниц, что-то о переводе текста. Я так поняла, это по части маминой новой работы. Записала номер телефона Екатерины. Утром первым делом позвоню. Может, она что-то знает.

Прошерстила папку «Отправленные» за последний год — всё по работе. Корзина пустая. Разочарованная собралась уже закрыть вкладку с почтой. И это стало бы огромной ошибкой. Вовремя увидела единичку напротив папки «Черновик», а в ней оказался любопытнейший проект письма. Гигантского письма. Непонятного письма.

«Отчетливо вижу себя только с первого класса. До этого почти ничего, скудная нарезка картинок, и то, скорее, интерьерных и предметных. Без меня, без людей. А тут столько вопросов про детство.

Мне некоторые рассказывали, будто помнят, как ходили вдоль стенки, а ещё и года им не было, как попробовали впервые мандарин, как их ударили качелей в лоб в возрасте трех лет. Кажется, у них не память хорошая, а воображение.

Попалась вчера на глаза одна фотография из детства. Я и забыла о ней. Она лежала, как закладка в маминой книге «Псалом 22 с точки зрения пастуха». На снимке мне лет десять, наверное. Стою возле большой цветочной клумбы в алматинском парке Горького. В коротеньком сарафане выгляжу я далеко не субтильной, щекастая, с квадратными коленками, хотя тогда казалась себе прямо-таки вылитой Майей Плисецкой. Зато ноги в первой позиции, с развернутыми носками. Не знаю, жалела ли меня мама и не хотела расстраивать или просто не читала требования об индексе массы тела для поступающих в хореографическое училище.

До пятого класса я занималась бальными танцами. Подготовка к отчетным концертам, красивые костюмы и сцена кружили мне голову. Однажды я даже поставила собственный танец, собрала троих одноклассниц, таскала каждый день однокассетный магнитофон в школу, чтобы репетировать после уроков. Выступили на школьном мартовском конкурсе талантов, ничего не выиграли. Я списала всё на неудачный выбор музыки, слишком современная для престарелых жюри с голубыми волосами — женщины в те годы синькой закрашивали седину.

В четвертом классе я и моя подружка Дамира, с которой мы вместе ходили в продвинутую группу бальников во Дворце школьников и с которой сидели в школе за одной партой, всем хвастались, что дальше будем учиться на балерин, и в пятом классе они нас не увидят. И она действительно стала балериной театра оперы и балета в Алматы.

Тогда по телевизору показывали немецкий сериал «Анна», и все девчонки представляли себя на пуантах на месте главной героини и завидовали нам с Дамирой. Я прожужжала все уши маме насчет хореографического училища. Прямо слышу, как мой наставник говорит, что и это была заимствованная у подружки мечта, не моя.

Мама несколько раз заводила разговор о том, что мои соседи-ровесники будут гулять, веселиться, смотреть телевизор, а я с раннего утра до позднего вечера буду на занятиях, и даже в выходные, что пальцы будут кровить от пуантов, что придется отказаться от конфет и тортиков, есть много творога (который тогда вызывал у меня рвотные позывы) ради крепких костей. С подругой расставаться я не хотела и ни минуты не сомневалась, что нас обеих возьмут. Сейчас понимаю, что мама до последнего надеялась, что я откажусь от своей идеи в пользу детских радостей, жалела меня.

Вступительный экзамен в хореографическом училище состоял из трех этапов, на последнем из которых кандидат исполнял танец перед комиссией. С каким энтузиазмом я готовилась, это надо было видеть. И одноклассникам, и каждому маминому знакомому с гордостью сообщала, что буду учиться на балерину. В своей голове я уже была ученицей училища, стояла у балетного станка и носила белую пачку. В том, что меня возьмут, ни секунды не сомневалась, собиралась сразить их наповал. Детская наивность и безусловная вера в себя.

Станцевать перед комиссией меня не допустили. Я вылетела на первом же смотре, когда предстала перед администрацией в одних плавках. Унизительное мероприятие: то держи руки по швам, чтобы они оценили длину пальцев, то выворачивай бедра, то вставай на носочки в первой позиции, покажи подъем стопы. Измеряли и так и сяк, ставили на весы, щупали. Я только там осознала, что на большом пальце правой руки у меня не хватает сустава. Как его там? Межфаланговый? Короче, этот палец совсем не гнулся посередине, только целиком могла прижать к ладони, а палец на левой руке гнулся.

Дамира поступила, а я бросила танцы. В пятом классе мы начали учиться во вторую смену, на танцевальный кружок ездить с мамой не смогла: она с утра работала в столовой, а вечером занятия в кружке начинались раньше, чем заканчивался последний урок в школе.

Ох, сколько насмешек и подколок я услышала от одноклассников, когда 1 сентября появилась на школьной линейке. Район у нас был ого-го какой: алкаши, беженцы, бывшие сидельцы, работяги со стройки и просто очень бедные или старые люди. Как вспомню женский школьный туалет — три дырки в полу и ни одной перегородки между ними, возле раковины никогда не было даже хозяйственного мыла.

Сейчас я понимаю, что мы с Дамирой слишком задирали носы, при том что одна девочка из нашего класса несколько месяцев жила в доме без света, отключили за неуплату, и ходила в школу в мятой одежде, другая росла в многодетной семье — её, старшую дочь, никто не водил и не забирал после уроков, а о творческих кружках она могла только мечтать. Не знаю, почему семья Дамиры жила там, потому что её отец вообще-то смог позволить купить отдельную квартиру своей матери и сестре.

В пятом классе всё свободное время я думала о том, как Дамира стоит у хореографического станка, дома её не было с утра и до вечера, а я лежала на полу и смотрела все подряд ролики «MTV» и «Channel [V]» на телевизоре, знала каждую песню, каждого исполнителя. Сходу могла назвать все десять строчек ежедневного хит-парада и угадать любую современную песню по первым же аккордам. Этакий живой шазам из 90-х. Днём смотреть было особо нечего, а я как раз до обеда сидела одна дома.

Потом мама купила видеодвойку «Gold Star» — телевизор с встроенным записывающим видеомагнитофоном. Из-за сменной работы она не всегда успевала посмотреть серии любимых сериалов, потому и накопила на видик. А я записывала на кассету интервью со своими музыкальными кумирами, а потом пересматривала их со словарём, переводила с английского ответы певцов. И, наверное, это занятие принесло мне больше пользы, чем все вместе взятые школьные учебники».

Неважно, где мы находимся (в очереди супермаркета или на перекрестке), если из колонок (причем хоть из колонок чужой автомагнитолы) играет то, что нравится маме, она начнет одними губами подпевать и танцевать, причем не по-бумерски. Для пританцовывания ей хватит даже четверти квадратного метра.

Её любимым совместным развлечением на выходных и праздниках была игра «Just dance». Она подкупала нас с папой обещаниями, всеми правдами и неправдами вытаскивала на импровизированный танцпол. Несмотря на отменное чувство ритма у отца, он не мог схватывать на лету движения с экрана. Надо было видеть его сосредоточенное лицо, приоткрытый рот, длинные шаги, неуклюже размашистые конечности. Он очень старался, но выходило смешно, как у диснеевского Гуффи из серии «Гуффи учится танцевать», тот сначала даже носил с собой бутафорский гипс, лишь бы не позвали на танцпол, а потом тренировался вальсировать с манекеном. Но как бы Гуффи ни учился, а с танцпола в панике выполз на четвереньках, зацепился где-то подтяжками и чуть не лишился штанов.

Выглядел папа комично, особенно на контрасте с заряженной мамой. Она подбадривала его всякими фразочками: «Здесь никто не ставит двойки и пятерки! Не думай, правильно ты танцуешь или нет. Просто отрывайся. У тебя классно получается».

Нашим редким гостям тоже всегда нравилось такое развлечение, особенно все ухохатывались, когда нужно было сделать велосипед из трех игроков, а четвертый взбирался на него и крутил «педали» — чьи-то ладошки.

Правда после переезда в Москву не припомню, чтобы мы хоть раз в «Just dance» играли.

«Сегодня я ехала к нему — а только ради этого я себя и собрала в кучу, чтобы поехать в такую даль — рядом ребенок смотрел на мамашином телефоне мультфильм. Дурацкий, подумала я. С ног до головы красная собака, желтый и зеленый медведи, синий заяц с галстуком бабочкой на шее. Только кошка выглядела как кошка. Там говорилось, что у каждого есть мечта. И вот весь этот наркоманский зоопарк по очереди называл свою мечту. Кошка хотела стать медсестрой, медведь — теннисистом, заяц — ученым. Повар. Пианистка. Пилот. А красный пес сказал, что хочет стать хорошим папой.

Хорошим папой? Серьезно? Это не профессия. Этого недостаточно, дорогой мой, для мужчины.

Что за цель жизни?

Хотя… Решил бы мой папаша стать хорошим отцом для меня, сильно бы отличалась та альтернативная версия взрослой Веры от меня?

Может, меня бы возили в детстве на море, как Вову, купили фортепиано и отдали в музыкалку. Может, папа дал бы на лапу кому надо в хореографическом училище. Может, мне бы не пришлось жить в облупленной комнате общаги и несколько дней в месяц с голодухи пить кипяток с бульонным кубиком. Может, я бы не сидела на собственной свадьбе, как детдомовская. Может, я бы даже не влюбилась в Вову, и мама осталась жива? Может, я не струсила и не убежала бы в Москву, когда мужа посадили, потому что папа помог бы мне, и я не осталась одна с ребенком и без работы. Может, я бы не сидела уже пятый год на пустырнике и валерьянке.

Может, ни одно достижение не стоит искалеченной жизни твоего ребенка? Может, не такая уж и плохая мечта стать хорошим родителем, раз уж ты зачал ребенка? Тогда почему женщину стыдят за то, что она выбирает материнство на «полную ставку» вместо карьеры? Почему общество навязывает ей чувство вины?

По большей части мне нравилось быть дома с Аней, но всякий раз, когда звучал вопрос «чем занимаешься», я совершенно терялась, зачем-то искала оправдания. Мне моментально становилось стыдно за себя. Сказать, что нигде не работаешь — будто признаться, что окончила всего четыре класса».

Что это? Кому она писала? Почему не отправила? Что за встречи у неё в Москве с НИМ (кем бы он ни был)?

Прокрутила чуть ниже. Даже не берусь гадать, на сколько альбомных страниц потянет эта простыня. Ох уж эти гуманитарии.

«Последние три года чувствовала, что муж меня будто наказал, поставил в угол. Что бы я ни делала, не смогла выбраться оттуда.

Что ж, раз я такая плохая жена, то и я его накажу. Деньгами. Я долго на это решалась. Первая встреча самая дорогая. Живая. Пятьдесят штук за два часа. Последующие тридцать.

Я наконец-то решилась. Иду. Сегодня он решит, возьмется ли за меня. Ничего, не обнищаем. Я сейчас не хожу ни по салонам, ни по кофейням. Пока доедешь до Москвы, уже адски устанешь. Так что даже на оплате проезда вон как экономлю бюджет.

С чего начать? В школьных сочинениях самым сложным было его начать.

Сколько раз я пыталась вести дневник. Но, во-первых, будто говоришь с самой собой, зачем-то пересказываешь то, что ты и так знаешь: события ушедшего дня, эмоции, страхи, диалоги. В какой-то момент мне просто становилось лень. Скукота. Всё равно, что сходить с кем-то в кинотеатр, а потом весь вечер слушать от него пересказ фильма.

Во-вторых, возникал вопрос искренности и откровенности. Я писала высокопарно, будто тексты для потомков, мемуары, приукрашенную и непорочную автобиографию, боялась, что дневник кто-то прочтет. И сейчас тоже, конечно, боюсь.

И последняя причина — мне жалко марать блокноты. Я выбирала непременно с самой красивой обложкой, с гладкими страничками.

Казалось, в таких нужно записывать только гениальные мысли, откровения, лучшие стихотворения. И непременно без единой помарки, бисерным почерком.

С электронным черновиком всё проще. Ни единой помарки. Удалил, отменил, переписал.

Мне сказали, что внутри каждого человека есть такое «Я», которое всё-всё знает, у него все ответы на все вопросы, оно не ограничено социальными ролями, правилами и запретами, и нужно только его разбудить, докричаться, выманить, завести диалог. Типа все ответы внутри нас самих».

Конечно, я знакома с разными школами в психологии. И про психоанализ Фрейда, и терапию Хакоми, и про гипотезы Карла Юнга в курсе. И всё же они лишь плод творчества, наблюдений, догадок, в отличие, например, от доказательной медицины. Аниму, анимуса, как и внутреннего ребенка, нельзя ведь разглядеть на УЗИ, в отличие от реального эмбриона.

Искать недостающую мудрость, советы в самом себе, мне кажется, всё равно, что подключить штепсель удлинителя не к источнику питания, к розетке, а засунуть в собственное гнездо удлинителя. Человек что-то сам себе и ответит, но не факт, что это не самообман, иллюзия, заблуждение, да просто глупость.

«Вот было бы отлично, если моё «Я» оказалось бы таким двухметровым, мускулистым мужиком, который сидит в кожаном директорском кресле на последнем этаже небоскреба.

В рекламе одного обучающего курса я узнала про такие измененные состояния сознания, когда человек даже произносит ответ на вопрос раньше, чем его задали, когда он только зародился в мыслях его собеседника. Говорят, в таком состоянии человек гораздо быстрее усваивает информацию, а ещё может получить с помощью особых волновых колебаний ответ на любой свой вопрос, решение сложной проблемы, найти всё, что ищет в общем информационном поле. Мне нужно найти ответ. Насколько бы это упростило мою жизнь – вот так получить готовую, на сто процентов рабочую жизненную подсказку».

Представляю папину реакцию на подобную теорию.

«Может, легче станет, если представить, что я говорю с этим «Я», а не просто веду скучный дневник. Может, в процессе меня и осенит.

Пусть это будет такой друг по переписке, которого я никогда не видела, и который ничего обо мне не знает, а главное, что мы никогда не встретимся. Как завязываются, например, любовные романы в сети.

Или что-то вроде того, как Юлия Высоцкая в своих кулинарных передачах постоянно разговаривает с кем-то («Ты понимаешь, да?», «Я тебе сейчас покажу, как это делать», «Чувствуешь? Чувствуешь этот аромат?»), хотя в кадре всегда одна».

Вот оно что. Это мамин дневник, значит. Оригинально. И совершенно небезопасно, особенно когда везде указываешь одинаковый пароль, который знает вся твоя семья.

«С чего бы я начала первое письмо?

Кто такая Вера?

Сегодняшняя? Восемнадцатилетняя? Или Вера-первоклассница? Разница будет громаднейшая.

Мы в школе в 90-х заполняли друг другу анкеты в общих тетрадях, так случайно узнавали, кто кому нравился, ведь это же был любимейший вопрос. Этакие соцсети для миллениалов. Чем больше одноклассников заполнят твою анкету, тем круче, типа современных подписчиков. Перестроечный скрапбукинг: конвертики, наклейки, фантики, рисунки, буквы с завитушками, фотки, вырезки из журналов, секретики всякие, гадания.

«Писал не писатель, писал не поэт, писала девочка двенадцати лет».

Афоризмы, конечно же:

«Если с парнем вышла ссора, не гоняйся, не зови.

Если любит, то вернется, а не любит, то не жди».

И объявление с отрывными бумажками со словом «совесть» вместо номера телефона: «Возьми совесть, чтобы читать мой дневник».

В общем, если кто-то это читает сейчас, как Вам не стыдно? Возьмите «отрывную» совесть.

Одним из вопросов анкеты был: «Кем ты хочешь стать?»

Так вот я уже стала, хоть и не тем, кем хотела. Я не балерина, не певица, не актриса. Я теперь не знаю, кто я и кем хочу стать.

Что будет дальше? Понятия не имею. Даю себе полгода».

Если бы мама была писательницей, литературоведы с ума сошли бы, расшифровывая её тексты. Никакой хронологической последовательности, никакой конкретики. Сама шутит, сама же смеётся, причем над совершенно невеселыми вещами — в этом вся мама. «Мы ещё над этим с тобой однажды посмеемся», — любимая её фраза, которой мама меня утешала в детстве во время неудач.

Когда я плакала, она принималась смешить меня, строить всякие рожицы, ругать выдуманными словами шкаф, о который я ударилась ногой, лишь бы я не сдержалась и рассмеялась. Мне это казалось ужасно нечестным, но всегда срабатывало.

Пока записи в дневнике довольно оптимистичные. Самоубийством и не пахнет, скорее, каким-то перерождением. Хотя кто знает, как давно она это написала.

После моего отъезда на учебу видеосвязь в подмосковном домике частенько тормозила, слова и звуки проглатывались, мама всё время жмурилась, разворачивалась к экрану одним ухом, пытаясь расслышать, что я ей рассказываю. Не особо-то так поболтаешь. Я не думала, что моё отсутствие станет для неё серьезной проблемой.

Неделю назад мама говорила вроде бы связно. Разве деменция может так быстро прогрессировать? Не могла она потеряться в городе. Или могла? Мне казалось, что слабоумием страдают только старики, что это побочный эффект долголетия. Но маме-то и до пенсии ещё жить и жить. Как бы узнать, у какого врача она побывала?

Ни разу, ни разу за этот год мама не поделилась со мной своими страхами про здоровье. Мне обидно, потому что мы были с ней очень (мама говорила, что взрослые, начитанные люди всегда найдут более удачную и точную замену слову «очень») близки. Мне казалось, у мамы нет от меня секретов. Хотя да, и я умолчала кое о чем. Но никогда не скрыла бы от мамы по-настоящему серьезные проблемы или болезнь. Может быть, она боялась, что бабушка услышит наш разговор.

И ещё большой вопрос — обращалась ли в самом деле мама к врачу? Или её лечит гугл? Или, что ещё хуже, какие-нибудь энергопрактики, регрессологи и гипнотизеры?

Я быстро прокрутила черновик до самого низа. Мама не датировала записи. Есть только время последнего сохранения черновика в почте. А потому не понять, какой период он охватывает, какие промежутки между записями, как давно появились у неё симптомы. И главное — с какого момента начался отсчет шестимесячного срока, который она себе отвела. Вдруг он уже истек? Для чего мама его установила? И что собиралась сделать потом? Исчезнуть?

Пусть лучше я ошибаюсь. Только бы она не убила себя.

До утра ещё столько времени. Разве помчится кто-то из дежурного отдела ночью искать маму. Прочитай я раньше мамины запросы, поехала бы прямиком в полицию за тем типом, которого вызвал Рината. Зря я повелась на его объяснения.

Вдруг она сидит сейчас где-нибудь на лавочке одна, дезориентированная. Такие люди ведь привлекают к себе внимание патрульных полицейских, верно? Может, они уже вовсю разыскивают нас, её родственников.