Трехголосная фуга

В первую же неделю учебы в консерватории Илия взглянул на расписание занятий и понял, каким наивным был, когда полагал, что сможет совмещать учебу с работой. К сожалению, знакомых выпускников консерватории в его окружении не было, чтобы просветить в этом вопросе. А те, кто учились на немузыкальных специальностях обычно находились на парах всего полдня: или до обеда, или после полудня, в зависимости от смены.

Здесь же складывалось впечатление, что об удобстве студентов никто и не думал, не задавались в консе и вопросом, когда студентам делать домашние задания. Никакого единообразия, оптимизации учебного процесса и равномерного распределения нагрузки. Большинство дней недели первая пара начиналась в 8:30 утра, а последняя заканчивалась в 19:20. Окна между занятиями в течение дня достигали трех, четырех часов, но ведь Илия не мог сбегать в общагу, например, чтобы перекусить и позаниматься. Иногда он проводил в консерватории по четырнадцать часов. Хоть ставь шалаш и ночуй под окнами.

Он и из музыкального колледжа чаще всего выходил только вечером, но там ведь программа совмещала в себе школьные и профессиональные предметы. Илия полагал, что уж в консерватории не будет общеобразовательных дисциплин.

Как же Илия возмутился от количества лишних, на его взгляд, предметов и времени, которое они отнимают у будущих музыкантов. Удивительно, какими требовательными и строгими оказались преподаватели по непрофильным предметам, все выходные уходили на подготовку к предстоящим семинарам. Бывали дни, когда с утра его ждали целых четыре пары казахского языка, а после обеда четыре часа лекций по истории Казахстана. И ладно бы раз в неделю. А ещё, представьте себе, ФИЗ-КУЛЬ-ТУРА.

Во время окон между парами Илия спешил на поиски свободного музыкального класса (что сделать в дневное время почти невозможно), чтобы позаниматься по специальности и дисциплине «Общее фортепиано». Дважды в неделю по два часа проходил оркестровый класс, а ещё успевай бегать на индивидуальные занятия к своему преподавателю по специальности в то время, когда ему, а не тебе, будет удобно. И бегать не по длиннющим коридорам лабиринта консерватории, а ехать десять остановок на автобусе в другое учебное заведение, в музыкальный колледж, где Пляскин работал по совместительству. Благо, что ездил Илия по студенческому проездному. Частенько в переполненных автобусах его чихвостили за большой кейс, один особо предприимчивый водитель даже заставил отдельно оплатить провоз багажа. В те годы о метро алматинцы только мечтали, его запустили только 1 декабря 2011 года. Пляскин сходу дал выучить до конца октября пять музыкальных произведений.

После тщательного анализа журнала выдачи ключей Илия пришел к выводу, что надо приезжать к 6:30 в консу, чтобы заполучить свободный музыкальный класс и позаниматься на фортепиано. И это несмотря на сорок с лишним репетиториев в общаге для иногородних студентов. В такое время летом Илия только садился в автобус до дачи после работы, теперь же менялся сменами, выходил не каждый день. Он и без того понимал, что ночной полив — сезонная работа, и в октябре, а может, уже и в сентябре придётся искать другой источник доходов. После того, как Илия на второй неделе учебы захрапел (хотя раньше таких звуков во сне за ним никто из домашних не замечал) прямо во время четвертой подряд пары истории Казахстана, на следующий же день уволился, а через три дня получил окончательный расчет на работе.

Выходил из дому он в темноте и в темноте же возвращался на дачу. Иногда после заката специально не включал свет в музыкальном классе, играл на фортепиано в потёмках, отрабатывая программу по «Общему фортепиано», чтобы пальцы не надеялись на глаза.

В консе учились по шестидневке, оставалось только воскресенье, да и тогда могли назначить репу. Работать в единственный выходной день означало нарушать четвертую заповедь.

Ещё одним капканом оказались правила консерватории, которые без разрешения не позволяли студентам совмещать учебу и работу. Нужно было предварительно уведомить администрацию вуза. И как на одну стипендию студенты должны не только кормить себя, но и периодически покупать новые трости для саксофона? А уж о поломке инструмента и оплате ремонта и думать страшно было.

Куратор на одном из занятий сказал: «До третьего курса забудьте о халтурах или постоянной работе. На ближайшие два года в консерватории вы на галере с большим-большим веслом. Уже первую сессию переживут не все, и бегать за вами, как в школе, никто не будет». Консерватория сшибала короны с голов даже самых талантливых первокурсников.

Если большинство студентов после кураторского часа вытряхнули слова из ушей, как воду после бассейна, Илия был впечатлительным парнем, сравнение с галерой его страшило, слова вертелись в голове, как навязчивая мелодия. Вспоминались отрывки с испытанием гребцов из фильма «Бен-Гур» 1959 года, где мужчины не выдерживали больше года на галерах, умирали. Но не Бен-Гур, тот выжил целых три года. Илию же ждали четыре курса консерватории.

Стипендию он получал в размере зарплаты, которую зарабатывали американские работницы текстильных фабрик в годы Великой депрессии. Таскать деньги из тех, что достались от продажи родительского имущества, он боялся, мало ли что будет завтра. А ещё скоро ведь придется чем-то топить печь до самого марта-апреля следующего года. Это вам не калифорнийская зима, где можно не покупать пуховик и сапоги. Зимние ночи на даче в предгорьях Заилийского Алатау покажутся прямо-таки сибирскими. Где заказывать уголь? Сколько его нужно? Как хранить? И что это будет стоить? Или лучше дрова? Может, дешевле включать электрический обогреватель в ночное время? Но его ещё надо купить. И электричество на даче отключали уже трижды.

А вода? Прекратят её подачу в конце сезона? Если да, то придется таскать ведрами из реки. Где стирать концертные костюмы и постельное белье?

Ни разу в жизни Илия ещё не задавался такими взрослыми вопросами. Он и прежде жил в частном доме, но там казалось всё простым: в ванной стояла стиральная машинка, каждую комнату согревал ряд чугунных батарей, соединенных с отопительным котлом, тот работал на солярке, благодаря ему же из крана бежала горячая вода.

Илия купил в киоске еженедельные газеты «Недвижимость без посредников» и «Работа для всех». Для студентов консерватории с их хаотичным графиком обучения ничего не нашлось.

Для аренды обшарпанной «меблированной» однушки Илие не хватало бы ежемесячно 20$, при этом уходила бы вся стипендия только на оплату жилья. Из так называемой «мебели» в жилой комнате квартиры он увидел только матрас и стол с табуретом у окна. Илия мог бы снимать дешевле только комнату в бывшей коммуналке коридорного типа, где жутко грязные общие душ и туалет на несколько комнат. При осмотре Илие показалось, что тараканов, клопов и, скорее всего, крыс в доме проживает больше, чем людей.

Остался на даче.

В целях экономии Илия не обедал вместе со своими товарищами в столовой, перекусывал фруктами, они всё ещё были в избытке на даче, и они не требовали приготовления. Довершала образ сноба привычная манера Рассказова всех ближних, и дальних называть только полными именами — так уж он был воспитан, в его семье родители не сокращали даже имена собственных детей, а за «Анька», «Пашка», «мамка» и вовсе отчитывали — и обращаться на «Вы» к однокурсникам.

Сентябрь выдался теплым, хотя в последнюю декаду Илия засыпал в ледяной кровати в носках, двух свитерах и спортивных брюках с начесом, под двумя одеялами из верблюжьей шерсти. Зимний гардероб у него был основательный. К холоду Илия привык с детства, в Караганде куда более злющие морозы, чем в Алматы, снег выпадает рано, температура опускается и до минус сорока, еще и ветрище, по неделе буран. В Алматы при минус двадцати уже отменяют школьные занятия, в то время как карагандинцы в зимнюю стужу знай себе на коньках катаются на открытом стадионе «Шахтер».

С 8 октября началась осенняя серия игр «Что? Где? Когда?», Илия не увидел ни одного из четырех выпусков передачи. Телевизора на даче не было. И записать на видеокассету не мог никого попросить.

15 октября, когда в квартирах алматинцев по обыкновению уже настолько горячие батареи, что приходится открывать форточки, выпал первый снег. Накануне зарядил такой ливень, что пешеходов можно было перевести в разряд пловцов. От ветра потоки вод, разливающиеся из переполненных арыков на тротуары, шли рябью и даже волнами. Их совершенно невозможно было обойти. Не очень-то насладишься осенью в хлюпающих туфлях и мокрых по самую голень носках. На дачных грунтовых дорогах началась настоящая распутица. Так что промокший насквозь, в отяжелевших от грязи ботинках, едва не навернувшийся на склизкой глине, Илия в тот день мечтал о снеге и морозе. И к утру был услышан, а к вечеру следующего дня на его верхней губе надулись болючие и безобразные герпесные пузыри.

От морозного воздуха и ледяной воды, которой Илия умывался из уличного рукомойника, сводило пальцы, ныли зубы со слабой эмалью, покраснела и загрубела кожа на руках, но не было времени греть воду. Язвочка на губе за ночь подсыхала, покрывалась коркой, во время усиленных занятий на саксофоне, кожа натягивалась, болезненно лопалась, выступали капельки крови. Но ведь не мог Илия взять перерыв, перестать играть на инструменте. Молился лишь бы не простудиться, не кашлять, тогда уж играть не сможет. В любое время года спасал его шарф: и от гриппозных пассажиров в автобусе защититься, как маской, и от плотного, вонючего алматинского смога, и в сезон цветения аллергенной полыни.

Когда октябрьскими вечерами в темноте сквозь туман волглый Илия добирался до своего домика, свет в соседних окнах уже не встречал его на пути, дачники разъехались до весны. Каждый раз он шепотом просил Бога о Его защите, каждый раз боролся с собственным страхом. А что ещё оставалось.

Пока другие студенты принимались за занятия после ужина, Илия только тащил в дом вязанку дров из поленницы под навесом возле бани. Запаса по его расчетам хватило бы максимум до конца октября, а там надо было что-то придумывать. Он и так уже пожертвовал старой высокой черешней, растущей возле забора. Пустил её на дрова, всё равно ягоды были кислющими. Дрова прогорали быстро в небольшой печи, приходилось постоянно подкидывать. Никто из Рассказовых во время строительства и ремонта дачного домика не планировал в нём зимовать. Только теперь Илия оценил всю прелесть советского ковра на стене, рядом с ним было теплее и сидеть за устными уроками, и спать. Кровать Илия перетащил поближе к печке, которая находилась в стене между маленькой кухонькой и спальней. Ещё прабабушка выкладывала эту печь со сквозной топкой.

Благодаря своему навыку на второй же день после приезда в Алма-Ату в послевоенные годы она нашла работу быстрее мужа, взяли печником. Тогда как раз в районе железнодорожной станции Алма-Ата-1 строились финские домики площадью около 50 квадратных метров. В Финляндии в таком жила одна семья, в СССР — четыре. В одном из них, как работница, прабабушка сразу получила жильё, где в одной комнате поселилась с мужем-инвалидом (на фронте оторвало несколько пальцев на руке) и четырьмя детьми. Домики эти до сих пор не снесли в Турксибском районе. Не было в них раньше даже водопровода, за водой и зимой, и летом ходили на колонку. Зато в русской печи получались вкуснейшие пирожки и домашний хлеб.

Почти так, как в середине прошлого века, жил сейчас и Илия и не отказался бы от соседей за стенкой, даже если пришлось бы отдать им одну комнату. Жутковато порой становилось в этой тишине, где уже не пели птицы, не стрекотали сверчки, вдали от города и шума автомобильных дорог. Ещё страшнее было выходить морозной ночью с тусклой дедовской керосиновой лампой в уличный туалет. Почему не с фонариком? Керосинка надежнее, в ней не сядут батарейки в самый неподходящий момент. Да и с электричеством на даче случаются перебои.

Иногда Илия слышал где-то то ли собачий лай, то ли волчий вой, но больше всего страшился столкнуться лоб в лоб с дачными воришками, о которых не раз слышал в детстве от соседей. На этот случай он держал возле кровати молоток и молился, чтобы он ему не пригодился.

В начале октября выплатили первую стипендию, а Илия чудом растянул последнюю зарплату и даже сохранил деньги на недельный запас продуктов. Это действительно было чудом, если вспомнить, как неожиданно приходила помощь. Например, ещё в сентябре воскресным утром он помог бабуле Анне Ивановне с их дачной улицы донести до остановки два тяжелых ведра с яблоками и грушами. А в следующий субботний вечер она принесла Илие корзинку с двумя десятками яиц от домашних кур, и в каждом по два желтка оказалось.

На церковный праздник жатвы в сентябре прихожане украсили сцену плодами из собственных садов и огородов: тыквами, кабачками, сладким перцем, арбузами, дынями, яблоками, картофелем, морковью и даже банками с вареньями и соленьями. Илия тоже участвовал в оформлении. На следующий день продукты планировали раздать нуждающимся семьям. Уже на лужайке у церкви пастор догнал Илию и передал пакет. В нём оказалась литровая банка маринованных огурцов, домашняя томатная приправа, лечо и баклажанная закуска. К чести Илии надо сказать, что он отпирался, настаивал, что не малоимущий, и, мол, вообще, всё у него прекрасно. Никакие отговорки не помогли, ужинал дачник бутербродами из студенческого батона с маринованным болгарским перчиком, запивал отваром из трав-многолеток, собранных в саду: мяты, душицы и мелиссы. Про себя посмеивался, что впервые в жизни стал правильно питаться. Ни конфет тебе, ни жирного, ни острого, ни жареного.

По субботам занятия в консе заканчивались в начале пятого, и Илия после пар закупал на неделю продукты на рынке, в основном крупы и овощи. Ох, какие точные калькуляции он составлял перед этим, чтобы растянуть деньги на месяц, даже картофель покупал не в килограммах, а поштучно. Что за запахи искушали голодного студента со столов торговцев: на входе на базар ряд с семгой, скумбрией, лещом горячего копчения; потом столы с салом, бужениной, бастурмой, карбонадом, за ними соленые грузди, маслята, малосольные помидорчики, фаршированные укропом и чесноком, квашеная капустка, ещё несколько шагов и тебя зазывают кореянки, а в их чашках стеклянная фунчоза, папоротник, хе из судака или сазана, острое чимчи из пекинской капусты, морская капуста и салат из пророщенных бобов. От ароматов чеснока, кориандра, соевого соуса и кунжутного масла рот наполнялся слюной, но тут нос начинали щекотать красные, желтые, оранжевые восточные пряности в раскрытых мешочках. И лишь после прилавков с сухофруктами и орехами виднелись пирамиды из картофеля, моркови, свеклы и пучки зелени. И хотя рыночные продавцы всегда щедро предлагали попробовать их товар, и другой бы на месте Илии непременно воспользовался этим, но Рассказов, во-первых, был слишком брезглив, чтобы есть прямо с чужих рук или грязных ножей, а, во-вторых, слишком честен, ведь ничего из предложенного он покупать не собирался.

На выходе, обходя длинную очередь к уличной армянской шашлычной, Илия обычно брал в киоске горячую тандырную лепешку, солоноватую, хрустящую снаружи и мягкую-премягкую, с множеством дырочек и пустот внутри, и шёл совершенно счастливый, пока откусывал кусочек за кусочком. Вот бы её намазать сливочным маслом, да запивать крепким чаем с молоком в пиале, но до дачи от лепешки ничего не оставалось. Такими были субботние ужины Рассказова: одного вкуса, но с сотней витающих ароматов.

Как-то мимо него на базаре прошёл паренёк с небольшой сумкой-тележкой и предлагал продавцам горячие напитки. Тем же вечером на даче Илия отыскал два больших советских термоса, объемом по три литра каждый. Сумку на колесах не нашел, но зато вспомнил про вместительный отцовский походный рюкзак. В следующую субботу Илия купил на оптовке упаковку с двадцатью пятью пакетиками растворимого кофе три в одном, пачку гранулированного индийского чая. В воскресенье сразу же после богослужения он занялся чайханным «бизнесом», рюкзак пришлось тащить с собой в церковь.

Поил чаем он, конечно же, не прихожан. Опробовал затею сначала на продавцах небольшого Никольском базара. Название своё среди алматинцев рынок получил из-за соседства с Никольским православным собором.

Илия приценился у киоска с чебуреками, где тоже продавали горячие напитки, чуть-чуть скинул цену на свой «товар» и осушил оба термоса всего за три круга между рядами торговцев. В следующее воскресенье он отправился уже на знаменитый вещевой рынок на пересечении улиц Абая и Правды, где торговали одеждой из Европы и могли заплатить больше. Кроме того, дача находилась ближе к этому месту, чем к центральным рынкам и барахолке, и не было пробок. В том же месяце он купил ещё два китайских трехлитровых термоса.

Пусть Рассказов и зарабатывал на чае гроши, а всё лучше, чем ничего. Лишь бы не просить денег у отца. Только Илию мучила мысль о греховности занятия, ведь он нарушал четвертую заповедь. Строго говоря, она была о субботе:

«Шесть дней работай и делай всякие дела твои, а день седьмой — суббота Господу, Богу твоему».

Хотя он и понимал, что здесь важнее замысел, чем буква закона — сам Христос исцелял людей в субботу, а его ученики собирали колосья с полей, когда проголодались по дороге. Заповедь дана для того, чтобы один день в неделю проводить в покое, без суеты, в молитве и размышлении о Боге. Евреи не покупали, не продавали и даже не готовили еду во время шаббата. Начинался он пятничным вечером после захода солнца с чтения Торы в кругу семьи и заканчивался вечером следующего дня.

И если израильтяне в шаббат вспоминали об обещании Бога послать Мессию, то христиане уже чтили воскресенье в память об исполнившемся пророчестве о Спасителе и искуплении грехов. У Илии же теперь не осталось ни одного дня покоя. Хотя и без того в консе не особо-то чтили воскресенье — то ни свет ни заря репетицию к концерту назначат, то спец на выходной перенесут.

Каждое воскресенье в церкви Илия искал глазами Веру. Вера. Имя — это всё, что он знал о той, на которой собирался однажды жениться. Никогда раньше Илия не приходил в церковь с мыслями о девушке. И оттого порой совестно ему становилось, а временами одолевали сомнения.

Может, она никогда сюда больше и не придет? Может, она из другой общины и оказалась на празднике случайно, по приглашению кого-то из знакомых? А что, если она вообще не верующая? Если в это самое время отсыпается после гулянки? Если у неё было море парней и с одним из них она прямо сейчас в постели? Миловидность обманчива. Он не раз слышал отборный мат хрупких, фееподобных пианисточек, когда те учили новые произведения. Готов ли Илия полюбить Веру такой?

Он отгонял от себя прокурорский голосок, не хотел знать о прошлом Веры, главным было, что Бог её выбрал для него. И что уж лукавить, Илия и сам моментально заметил девушку среди сотен других прихожанок при первой же встрече. Впрочем, насчет того, что встреча была первой Рассказов заблуждался. О другой он не помнил, уж слишком давно она произошла.

Начало учебы совпало с юбилейным годом консерватории. 60 лет со дня открытия. А основали её во время Великой Отечественной войны, в Алма-Ату съехались знаменитые российские педагоги, которые работали совместно с казахстанскими преподавателями и музыкантами.

Юбилейный год в консерватории — это и хорошо, и плохо одновременно. Хорошо, потому что один за другим проходили приуроченные к годовщине музыкальные вечера — по три-четыре концерта в неделю, иногда даже по два одновременно в разных залах. Выступали студенты, в том числе первокурсники. А плохо — по той же причине. Благо, что участвовали не все кафедры в один день. Чаще и больше всех доставалось народникам и пианистам. Илия вообще с первых дней подметил, что пианисты в консерватории входили в высшую касту, выше них — только композиторы. Возможно, по причине того, что ректор сама была выдающейся пианисткой, гастролирующей по странам Европы, Америки и Азии, обладательницей гран-при Международного конкурса Маргарет Лонг и Жака Тибо и Международном конкурсе камерных ансамблей, и потому делала большую ставку на студентов этой специальности.

Со стороны казалось, что и республиканских, и международных конкурсов для пианистов больше, чем для прочих музыкантов, да и гораздо престижнее они.

Саксофонисты не участвовали и в репетициях, и на гастролях симфонического оркестра — не так много произведений классической музыки написано для сравнительно молодого инструмента. К моменту изобретения Адольфом Саксом саксофона, симфонический оркестр уже сформировался, даже на заказ за щедрое вознаграждение композиторы неохотно писали произведения для «тростникового животного, с чьими повадками не были знакомы», как называл его Клод Дебюсси. Это он взял деньги вперед за сочинение «Рапсодии для саксофона с оркестром», проел их, как сам признавался в письмах, работал параллельно над другими произведениями, увлекался ими, бросал рапсодию, затянул работу на долгие годы. И умер. Его опус тайно дописывал другой композитор. В итоге критики из New York Times не похвалили единственное произведение Дебюсси, написанное для саксофона, посчитали сырым, плохо организованным, хотя его по-прежнему исполняют по всему миру. Игорь Стравинский говорил, что саксофон напоминает ему «склизкого розового червя». Во время франко-прусской войны класс саксофона в Парижской консерватории вообще расформировали из-за недостатка финансирования, саксофон как инструмент академической музыки в это время не развивался, зато получил популярность в Америке как джазовый.

В советское время с 40-х до 70-х годов джазовые оркестры вместе с саксофонистами попали в немилость властей, т.к. исполняли якобы американскую, вражескую музыку. Руководителя одного из них, притом самых популярных в СССР, Эдди Рознера сослали на десять лет за «тлетворную» музыку в лагеря Дальнего Востока.

«Симфоническим оркестром можно увлекаться, его можно любить, как живое существо. Но влюбиться в джаз — это, право же, то же, что, к примеру, влюбиться в бормашину!» — такие статьи читали советские люди того периода.

Тогда же появились плакаты:

«От саксофона до финского ножа — один шаг».

«Сегодня ты играешь джаз, а завтра Родину продашь».

В алматинской консерватории до 1980 года не было класса саксофона. Открыли его по просьбе народной артистки СССР, казахской оперной певицы, Бибигуль Тулегеновой ради одного единственного студента — Батырхана Шукенова, который позднее прославился как солист группы «А’Студио», композитор и заслуженный деятель искусств Казахстана.

Илия хоть и осознавал незавидное положение саксофонистов в мире великой и прекрасной академической музыки, но пока особо не задавался вопросом о своем месте в этом мире. Он только не видел себя, упаси Боже, эстрадным исполнителем. Илия верил, если в его лодке будет Господь, то она обязательно причалит в нужном месте, несмотря на бушующий шторм любой величины.

Рассказова с альт-саксофоном включили в квинтет саксофонистов консерватории — исключительно мужской коллектив. Девушек и их родителей хоть и отговаривали от саксофона ещё в музыкальных школах, предлагали взамен гобой, пугали, мол, не для хрупких девичьих рук и плеч этот инструмент, впоследствии одно плечо станет выше другого, а всё же и в консерватории Пляскин создал целый женский джазовый ансамбль из саксофонисток и одной вокалистки. И надо сказать он пользовался популярностью, у преподавателя отбоя не было от звонков с приглашениями выступить то тут, то там. Девчонки и в Дубае выступали, и в Лондоне, и в Баку.

В состав музыкальных коллективов входили ребята с разных курсов, с разным исполнительским уровнем, при этом они добивались слаженной игры, как единого организма. Кому-то предстояло впервые сыграть на сцене консы, кто-то отыгрывал свой последний сезон в качестве студента. В отдельное время все-все духовики собирались в среднем концертном зале на репетиции студенческого духового оркестра, где студенты учились не просто все вместе играть, но ещё и при этом синхронно танцевать. С приходом холодов ребята репетировали в куртках, сапогах.

Ученики Пляскина, помимо учебной программы, готовились к конкурсам и джазовым фестивалям сольно и с ансамблем. Хотя, по правде говоря, за пределами консерватории почти невозможно быть саксофонистом универсалом, придется выбрать между джазом и академической музыкой, одинаково превосходно исполнять и то и другое так, чтобы не выглядеть комично, под силу единицам, слишком разнятся стиль исполнения, приемы и даже мундштуки и трости.

Иногда к саксофонистам присоединялись ещё ударник и гитарист, тут уж такое веселье, какофония, импровизации и хохот начинались, особенно когда пять саксофонистов и пианист одновременно разыгрывались в одном музыкальном классе, и особенно когда преподаватель велел позаниматься без него, самостоятельно. Рассказов никогда не был заводилой или балагуром, но среди людей чувствовал себя комфортно, интуитивно их чувствовал, запоминал, кому что нравится, анализировал отношения между товарищами, улавливал настроение.