Волчье время

Она украдкой взглянула на Вульфа. Его профиль подсвечивался зеленым сиянием приборной панели. Размашистые, будто рисованные углем брови накренились к переносице. Он был сосредоточен, но слегка улыбался. Руки уверенно лежали на руле. Он не давил на газ слишком сильно, но скорость все равно казалась головокружительной, как полет. Сердце продолжало колотиться, но теперь в нем росло нечто новое, хрупкое, как первый лед на озере. Этот парень с дурацкими шутками и искренней неловкостью не пялился на нее, как те, другие, в школе или на гонках. Он просто... был. И это пугало не меньше, чем успокаивало.

– Сейчас будет поворот, не пугайся, слегка вильнем, – предупредил Вульф, и машина мягко накренилась, входя в изгиб дороги.

Женевьева инстинктивно схватилась за дверь, но вместо паники почувствовала легкий прилив восторга. Нутро ухнуло и будто провалилось вниз, как на аттракционе. Ветер за окном свистел, музыка пульсировала в салоне, и на миг она ощутила себя не принцессой в клетке, а просто девушкой, мчащейся сквозь ночь.

И едва она позволила себе расслабиться, как перед глазами мелькнула вспышка. Издевка сознания. Собственная установка, разбивающая корку льда. Грубые руки, которые не спрашивали, не ждали, просто брали. Мужские руки. Не только дяди Барта – любого мужчины. Женевьева сглотнула, заставляя себя дышать ровно.

Вульф, видимо, заметил ее напряжение, потому что сбросил скорость.

– Ты как? Если слишком быстро, скажи. Я не из тех, кто любит хвастаться лошадьми под капотом. Учитывая, что лошади даже не мои.

– Нормально, – солгала Женевьева, но голос вышел хриплым.

Какой же она была дурой. Ни один самец на свете, кроме Хагена, не заслуживал доверия, а она вот так просто села в самый настоящий капкан!

Пальцы нащупали дешевую кожу куртки. Женевьева шумно вздохнула, и легкие вновь наполнились запахом Вульфа. За все их малочисленные встречи он ни разу не показался Женевьеве по-настоящему опасным. Он дал куртку, чтобы она прикрылась, извинился за взгляд, вместо флирта вел ужасные философские разговоры, пел застольные песенки и отвратительно шутил. Это было… мило. И слово это оказалось для Женевьевы столь же неожиданным, сколь и приятным.

Дорога выровнялась. Они въехали на какую-то большую ровную площадку, асфальт которой еще сохранил память о былой разметке. Атмосферу теперь задавал меланхоличный припев «Mutter». Женевьева откинулась на спинку, впервые позволяя себе чуть сгорбиться.

– Хочешь? – вдруг спросил Вульф и кивнул на руль. – Это бывшая автошкола. Здесь пусто, никто не увидит. Я научу.

Сердце опять ухнуло в пятки. Женевьева уставилась на него, чувствуя, как ладони становятся влажными. Водить? Она? В этой машине, с ним? Сомнения на мгновение захватили Женевьеву. Она, хоть и сопротивлялась, была привычна к контролю, к тому, что ее всегда вели, решали за нее. Но теперь ее раздирало еще и любопытство. А почему нет? Это же ее ночь. Ее свобода. Может, последняя в жизни.

– Ладно, – выдохнула она, удивляясь собственной смелости. – Но если разобьемся, вини себя.

Вульф поднял руки и вылез из машины, чтобы галантно открыть Женевьеве дверь. Она едва не стукнула его, когда он обратился к ней «Ваше Высочество», прежде чем самому нырнуть на пассажирское сиденье.

Сама же Женевьева, преодолевая неожиданную судорогу в обеих ногах разом, уселась на водительское, еще хранящее тепло Вульфа. Она неуверенно положила руки на руль, гладкий, хоть и слегка потрепанный. Дышать удавалось через раз, а ведь она даже не уложила ноги на педали.

– Справа газ, слева тормоз, – подсказал Вульф. – Но управляй только правой ногой, а то начнешь давить на обе педали разом.

– Я не такая тупая.

– Я тоже так думал, а потом забыл, какая сторона где, и устроил герру Шульцу очень веселые пару минут.

Он широко улыбнулся и кивнул на ключи.

– Заводи. Она не укусит. Всего-то несколько тонн, которые с радостью врежут нас в во-о-он тот столб.

Она поджала губы, чтобы не доставить ему удовольствие своим смехом, и сделала, как было предложено. Двигатель ожил, вибрация прошлась по телу электрическим разрядом. Волнение смешалось с восторгом. Она контролировала это. Сама!

– Теперь передачи. Клади руку на рычаг.

Она вцепилась в набалдашник как раз в тот момент, когда он протянул к нему ладонь. Кожа у него была теплой и сухой, и Женевьева разозлилась на себя за то, что заметила это, хотя тут же отдернула руку. Вульф виновато улыбнулся, убрал ладонь и еще раз жестом пригласил ее взяться за рычаг.

– Трогать не буду. Просто объясню принцип. Вот.

Его рука замерла над ее так близко, что она почувствовала тепло снова. Но Вульф не касался, как и обещал, просто держал ладонь над ее, объясняя принцип работы. И вскоре Женевьева, увлеченная, даже забыла о том, что когда-то показалось ей опасностью.

– Можешь… положить, – пересилив себя, почти прошептала Женевьева. Вульф взглянул на нее вопросительно и ей пришлось кивнуть, потому что повторить она была не в состоянии.

Он медленно, очень медленно уложил свою ладонь поверх ее. Касание было легким, как перышко, не давящим, не захватывающим. Женевьева вздрогнула и не сразу поняла, что это был импульс… облегчения? Это прикосновение не вызывало тошноты, не влипало в кожу иглами. Оно было уважительным, обучающим. Женевьева почувствовала мозоли, запах скипидара стал ближе, и вместо паники пришло странное тепло. Не только физическое, но и ментальное.

– Вот, молодец. Теперь жми на газ.

Машина дернулась. Их обоих слегка качнуло назад. Женевьева закрыла лицо руками, но он только беззлобно рассмеялся.

– О, только один раз? А ты талант! – Он вдруг замолчал и совсем-совсем слегка ткнул ее пальцем в костяшки. – Эй, ты что, расстроилась? Я ж говорю, в мою первую поездку в машине можно было яйца взбивать. Так что это нормально, все так начинают. Попробуй еще раз.

Она попробовала. И ещё. Каждый раз страх отступал дальше, сменяясь азартом. Вульф объяснял терпеливо, не торопя, и больше старался ее не трогать. Когда машина наконец тронулась ровно, Женевьева ахнула от восторга.

– Ну вот! – похлопал Вульф. – Можно идти получать права. Ну, там еще мелочь вроде правил ПДД, но это так, дел на пять минут.

Она фыркнула и так ловко вильнула по дороге, что он, так и не пристегнувшийся, шлепнулся о дверь. Его нарочито стариковское ворчание разбавилось ее ехидным смехом. И к моменту, когда на асфальте уже вырисовались следы шин от резких поворотов, не осталось ни страха, ни волнения, ни тени дяди Барта. Только грохочущий голос Тилля Линдеманна, рев мотора и свобода.

– Спасибо, такси «Центрифуга», – мастерски изображая тошноту, пробормотал Вульф и плюхнулся обратно на водительское место. – Но больше вашими услугами я не воспользуюсь.

– А тебя никто спрашивать не будет.

Она поерзала на сидении, словно щенок, не умеющий справиться с приливом радости. Ее еще немного потряхивало от адреналина и удовольствия, а в голове приятно гудело.

Вульф молча вырулил на одну из многочисленных улочек Мюнхена, где дорога подсвечивалась не столько фонарями, сколько вывесками магазинов. Всюду бродили молодежь и подростки, громко играла разномастная музыка. Пахло едой, слегка влажным сентябрьским воздухом и потом.

Женевьева не задавала вопросов, когда Вульф указал на одно из кафе, окна которой были украшены стилизованным под арабскую вязь названием, половина которого уже изрядно истерлась, так что прочтению не подлежала. Кафе казалось тем самым типом закусочных, которые держатся на чистом упорстве владельца: крошечное помещение, выложенное блестящей плиткой, витрина с подсохшими помидорами и хрустящими огурцами, вертел, лениво вращающийся под желтоватой лампой. За стойкой стоял восточной внешности мужчина, широкоплечий, густобровый, с голосом, дрожащим от тяжелого акцента. От прилавка тянуло жареным мясом, теплым хлебом, дымом специй и чем-то сладким, похожим на гранатовый соус.

– Гамарджоба! – весело выкрикнул Вульф и наклонился к Женевьеве, чтобы прошептать: – Это Аслан. Он всем говорит, что турок, на самом деле грузин.

– Надеюсь, между вами не встанет поляк.

– Et tu, Brute?1[11]

Он схватился за сердце и сделал вид, что собирается упасть на ближайший столик, но ловко вывернулся в последний момент и оказался перед стойкой. Женевьева неловко мялась рядом, украдкой оглядывая непривычные интерьеры и разномастный народ.

Все это казалось таким диким, будто она приехала в другую страну, а не просто свернула от центра Мюнхена. Это было средоточием того, что ее отец именовал «плебейским», а мать – «нищенствующим». Женевьеве же казалось, что определение «свобода» подходит во сто крат лучше.

– Какой будешь?

Вульф указал на ламинированный листок возле кассы, где с рисунками были перечислены виды донеров. Женевьева нервно сглотнула. Стоило ли сказать, что она даже не понимала, что это такое, эти его «донеры». Хотя он и сам должен был знать… А если нет, не сочтет ли он ее снобкой? Пришлось ткнуть в первое, за что зацепился взгляд.

– Два с бараниной, – кивнул Вульф турку-грузину и широко улыбнулся. – Добавь в один побольше перца.

– Любишь острое? – спросила Женевьева, чтобы чем-то занять тишину, пока он разглядывал напитки в гудящем холодильнике.

– Это единственное, что позволяет моему бренному телу ощущать себя живым, – загробным голосом ответил Вульф и снова рассмеялся. – Короче, да, люблю. Или просто привык. В детстве готовил сам, так что единственное, что спасало от вкуса сожженной подошвы – это приправы. – Он задумчиво постучал пальцами по стеклу. – Что Ваше Высочество изволит? Газировку или «Gerolsteiner»?

– А просекко нет? – подыграла она, обмахиваясь ладонью. – Минералку. И спасибо.

– Рад служить королевству!

Он отвесил ей поклон и достал из холодильника две бутылки, колу и «Gerolsteiner», порыскав в глубинах, чтобы за бутылками негазированной отыскать именно минеральную.

– Почему ты готовил сам?

Оставив напитки на кассе, они уселись на потрепанного вида стулья в ожидании заказа. Вульф сел криво, закинув ногу на ногу, а руку – на спинку. И это было так не похоже ни на одного парня, которого Женевьева встречала прежде. Даже в новой школе все старались держать осанку или сидели как карикатурные мачо, широко раздвинув ногу и расправив плечи. Вульф же будто вечно был в движении, рябил, как воздух на глади воды.

– Потому что у меня не было роты служанок?

Он весело фыркнул.

– Папаша не готовил. Он пил. А когда не пил – спал. А когда не спал – пил. Я даже не знаю, чем он вообще питался и как не откис от такой жизни. Но, в общем, когда фрау Шульц не была так добра, чтобы вместе со своим выводком кормить еще и подкидыша, готовить приходилось самому.

– О…

– Ой, нет. Только не этот жалостливый взгляд! Я нормально справлялся. Брал еду в церкви, варганил себе на пару дней грестль или картофельный салат. Иногда даже творожные кнедли получались, но обычно только с фрау Шульц. Она нас с Эрихом заставляла помогать ей лепить шарики. Самый кайф был, когда им родственники из Чехии привозили настоящее варенье из сливы.

Он произнес это так легко, но Женевьева все равно почувствовала тонкий, но от того не менее значимый слой боли, которую он прятал за этими ужимками и улыбками. Почувствовала не потому, что была провидицей, не из-за киношной «духовной связи», а из-за того, что сама поступала так же. Только вместо улыбок был оскал, а вместо шуток – колючки.

– А… мать? – помедлив, спросила Женевьева. В ее мире мать, хоть и являлась тенью отца, была чем-то неотъемлемым, обязательным.

– У меня нет мамы. Ну, то есть, меня определенно кто-то родил, не из пробирки же я взялся. Но я ее никогда не видел. Даже фоток нет.

Вульф закинул руки за голову и пожал плечами. Может, когда-то потеря и волновала его, но за дальностью лет рана зажила, оставив лишь пустоту. Женевьева задумалась, что хуже: плохая мать или ее отсутствие? От второй мысли колючие мурашки взбурлили под кожей. При всей скверности отношений с мамой, Женевьева не могла представить, если ту вдруг вырвут из ее жизни.

– Мне жаль, – искренне сказала Женевьева и слегка пнула ботинок Вульфа своим. – Хотя приятно знать, что однажды какой-то девушке повезет, и в кухонном рабстве окажется не она, а ее мужчина.

Она улыбнулась, но от собственных слов стало как-то… неприятно. Не из-за посыла, ведь Женевьева искренне верила, что мужчины, особенно в обычных семьях, зачастую склонны перекладывать все домашние дела на женщину. Дело было… в подтексте, в самом начале ее фразы. У Вульфа будет девушка. И он станет для нее готовить, возить ее на машине, давать ей свои куртки. И она, эта девушка, не станет трепыхаться от каждого неосторожного прикосновения.

– Еще одно доказательство, что раб мечтает не о свободе, а о своих рабах, – высокопарно заявил он и поднялся за готовым заказом. – Хочешь поесть здесь? А то я знаю одно прикольное место недалеко отсюда, можно полюбоваться огнями города и все такое.

Женевьева прикусила губу, делая вид, что задумалась. Глупо было отказываться, раз уж у них сегодня организовалась стихийная экскурсия по Мюнхену. Точнее – по его Мюнхену. Тому, который Женевьева никогда не знала, но который оказался в тысячу раз интереснее, чем стерильная атмосфера поместья или помпезная обстановка гимназии.

Примечания