История изучения восточных языков в русской императорской армии
- -
- 100%
- +
В рассматриваемый период разработкой военно-востоковедных лингвистических пособий плодотворно занимался Генерального штаба подполковник Н. А. Волошинов. В конце 1884 г. он был командирован с научной целью на Командорские острова и по делам службы провел полтора месяца в Японии. Находясь в Японии, он на собственном примере убедился в том, насколько сложно подыскать в Японии хорошего переводчика японского языка. Постоянные трудности в переводе испытывали и офицеры русских военных кораблей и судов, имевших зимнюю стоянку в Йокогамском порту. Это обстоятельство подтолкнуло Волошинова к мысли составить специальный русско-японский разговорник. «С этой целью, – доносил он в Главный штаб, – я взял с собой один экземпляр книжки “Военный переводчик с русского языка на турецкий, болгарский и румынский” издания Военно-ученого комитета Главного штаба 1877 года. Убедившись на практике в полной пригодности этой книжки при сношениях с турками, румынами, а также болгарами во время последней русско-турецкой войны и считая ее за наиболее краткий, но вместе с тем вполне достаточный сборник всего того, что нужно для сношений с иностранцами, я принял ее за образец»[124].
Волошинов обратился к переводчику Российского императорского консульства в Йокогаме Ханиуде с просьбой составить русско-японский переводчик. Ханиуда давно служил в консульстве, заведуя канцелярией и исполняя обязанности переводчика при официальных сношениях русского консула с японцами. Он изучил русский язык в русской школе в Токио и продолжительное время совершенствовал свои знания как разговорного, так и литературного языка, занимаясь переводами русской литературы на японский язык. Волошинов попросил Ханиуду исполнить работу как можно тщательнее, не торопясь с ее окончанием, с тем, чтобы избежать ошибок и неточностей. В конце 1885 г. Ханиуда закончил работу и прислал ее рукопись Волошинову в Хабаровск.
Неотложные служебные дела и недостаток шрифта не позволили Волошинову издать «Переводчик» в типографии штаба Приамурского военного округа. Находясь в ноябре 1886 г. в служебной командировке в Петербурге, Волошинов представил в ВУК Главного штаба рукопись работы и обратился с просьбой помочь издать «Переводчик». В докладной записке на имя военного министра начальник Главного штаба генерал-адъютант Н. Н. Обручев отмечал: «Эта книга по системе отличается от китайского переводчика, изданного г. Старчевским, но для военных целей она более пригодна, потому что в ней отдел военных фраз и военный словарь несравненно обширнее. Главное же достоинство “Японского переводчика” состоит в том, что транскрипция слов сделана на месте и природным японцем»[125]. Обручев предложил издать «Японский переводчик» тиражом в 1200 экз., из которых 300 экз. безвозмездно передать подполковнику Волошинову «в возврат сделанных им затрат по заказу этой книги». Военный министр полностью согласился с мнением Обручева. 19 марта 1887 г. Обручев представил Ванновскому экземпляр изданного «Японского переводчика», первого в военном ведомстве издания на японском языке[126].
В докладной записке П. С. Ванновскому по поводу издания «Японского переводчика» Н. Н. Обручев также высказал мысль о желательности иметь аналогичное издание по монгольскому языку. Для подготовки такого пособия он предлагал обратиться к командующему войсками Забайкальской области с просьбой оказать содействие в подборе офицера, хорошо знающего монгольский язык, для работы над «Монгольским переводчиком». Н. Н. Обручев считал, что выполнить эту работу будет проще в Забайкалье, «где знание монгольского языка довольно распространено, чем в Петербурге, где трудно найти человека свободно говорящего по-монгольски и в то же время знающего русский язык». Найти такого специалиста в Забайкалье не удалось, и за разработку «Переводчика» взялся полковник Н. А. Волошинов. Основную работу по составлению русско-монгольского разговорника принял на себя видный русский монголовед профессор факультета восточных языков Санкт-Петербургского университета А. М. Позднеев[127].
В самом начале русско-японской войны Главный штаб в спешном порядке осуществил переиздание «Японского переводчика» полковника Волошинова и Ханиуды[128]. Переиздание разговорника велось под руководством помощника начальника 7-го отделения (военная статистика иностранных государств) Главного штаба полковника М. А. Адабаша. В работе ему помогал мичман А. А. Де-Ливрон (Деливрон), выпускник Морского кадетского корпуса и юридического факультета Токийского университета (1903). Де-Ливрон в 1903 г. издал в Порт-Артуре «Русско-японский словарь», который в 1904 г. вышел вторым изданием[129].
Издание Адабаша вызвало критику со стороны чиновника Главного управления уделов В. П. Панаева[130], который в самом начале войны с Японией также издал русско-японский военный разговорник, составленный по его просьбе японцем Иосибуми Куроно[131]. «Как мог полковник Адабаш, – задавался вопросом Панаев, – редактировать столь ответственное издание, как разговорное пособие для военных, сам будучи совершенным невеждой в японском языке, является более чем непонятно. Но во всяком случае факт тот, что из-под его редакции вышел безграмотный японский переводчик, отнюдь не может хоть мало-мальски послужить намеченной цели. Однако, как об этом ни указывалось Панаевым Адабашу, какие доказательства он тому ни приводил, все было напрасно, и полковник Адабаш продолжал и продолжал наводнять армию десятками тысяч экземпляров своей макулатуры, благо это право было в его руках»[132].
В начале русско-японской войны В. П. Панаев обратился в Главный штаб с предложением приобрести у него права на издание составленного им «Военного русско-японского толмача». Главный штаб отклонил предложение по причине как высокой стоимости – 40 000 руб., так и в связи с тем, что в феврале 1904 г. вышло второе издание «Русско-японского переводчика». После войны Панаев предпринимал энергичные усилия, чтобы добиться покупки военным ведомством его работы. С этой целью он не только обращался на имя военного министра, но и непосредственно к императору Николаю II. В настойчивых предложениях Панаева Главный штаб даже обнаружил признаки «предложения взятки»[133]. После отказа военного ведомства от услуг Панаева последний обвинил Главный штаб в том, что при издании «Русско-японского переводчика» из работы Панаева были без его разрешения позаимствованы «таблицы числительных». Панаев пригрозил Главному штабу судебным разбирательством, но затем предложил мировую с условием, что его работа все же будет приобретена военным ведомством со скидкой.
В сентябре 1909 г. Генеральный штаб окончательно отказался от всяких переговоров с Панаевым по поводу его «Толмача». Генерал-квартирмейстер Генерального штаба генерал-майор Ю. Н. Данилов отмечал в этой связи: «Отклонение покупки стереотипа было вызвано, во-первых, его непомерной дороговизной, совершенно несоразмерной с достоинством издания, а во-вторых, и это главным образом, отрицательными отзывами специалистов о выпущенном г-ном Панаевым “Толмаче”, причем достоинства “Толмача” были сравнены с изданным Главным штабом “Переводчиком”. Между прочим, это сравнение привело к заключению, что “Толмач” не отличается никакими преимуществами перед “Русско-японским переводчиком”, а приложенная к “Толмачу” “Таблица чисел”, которой издатель придает особенное значение, составлена крайне небрежно и поверхностно, не говоря уже о том, что она далеко не обнимает все необходимые и употребительные в японском языке категории числительных»[134].
В период русско-японской войны Главный штаб предпринял также издание русско-корейского словаря «Разведчику в Корее», предназначенного для частей войск, действовавших на Дальнем Востоке[135].
В 1887 г. выходит в свет один из первых в России военно-технических словарей на восточных языках, подготовленный директором Учебного отделения восточных языков при Азиатском департаменте МИД М. А. Гамазовым, – «Краткий военно-технический русско-французско-турецко-персидский словарь с русскою транскрипцией восточных слов»[136]. Экземпляр словаря был подарен Гамазовым военному министру П. С. Ванновскому. При работе над словарем Гамазов пользовался широкой поддержкой Главного штаба. По просьбе Гамазова ВУК Главного штаба отдал распоряжение русскому военному агенту в Константинополе собрать и отправить в Петербург новейшие турецкие издания по военному делу. В марте 1886 г. состоящий при военном агенте Генерального штаба подполковник Н. М. Чичагов доносил управляющему делами ВУК генерал-лейтенанту Ф. А. Фельдману, что для Гамазова приобретены и отправлены в Петербург «турецкие руководства, принятые в училище генерального штаба в Константинополе». Среди отправленных наставлений и учебников оказались: «Тактическое учение», «Организация и устройство иностранных армий» (2 тома), «Курс тактики», «Курс полевой фортификации» (с атласом), «Курс топографии», «Курс артиллерии» (2 тома), «О порядке службы в военное время» (2 тома). Кроме того, как указывал Чичагов, в скором времени он надеялся дополнительно приобрести еще несколько изданий, из которых «наиболее интересными будут география и устройство турецкой армии»[137].
Глава II
Офицерские курсы восточных языков при Азиатском департаменте МИД
Часть первая (1883–1901)
Втечение почти десяти лет с момента закрытия в 1874 г. отделений восточных языков при Оренбургской и Омской военных прогимназиях и вплоть до открытия офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД в 1883 г. в русской армии отсутствовала какая-либо системная подготовка специалистов со знанием восточных языков, и наступил кадровый кризис, последствия которого не замедлили сказаться в период русско-турецкой войны 1877–1878 гг.
Реализация проекта специальных офицерских курсов восточных языков произошла на смене эпох в истории развития русской императорской армии – «милютинской» и «ванновской» и хронологически совпадает с крупными кадровыми перестановками в высшем руководстве Военного министерства, произошедшими после ухода Д. А. Милютина с поста военного министра. При военном министре П. С. Ванновском, в период деятельности которого быстрыми темпами происходило усиление военного потенциала России на Востоке, в руководстве Главного штаба образовалась влиятельная группа генералов, которую условно можно назвать «азиатским лобби». К ней относились начальник Главного штаба Н. Н. Обручев, управляющий делами ВУК Главного штаба Ф. А. Фельдман, генералы при Главном штабе А. Н. Куропаткин, Л. Н. Соболев, Н. М. Пржевальский, заведующий Азиатской частью Главного штаба Л. Ф. Костенко и др. Представители этой группы не только выступали за наращивание русского оборонного потенциала в Азии, но и придерживались той идеи, что Россия должна быть хорошо осведомлена о военно-политической обстановке в сопредельных странах Востока. Как ближайший результат деятельности «азиатского лобби», следует рассматривать реализацию программы военно-географических исследований в Центральной Азии и на Дальнем Востоке, учреждение института военных агентов и негласной агентуры в сопредельных азиатских государствах, издание специализированных военно-востоковедных изданий. Эта новая концепция усиления русской армии на Востоке явилась тем благоприятным событийным и интеллектуальным фоном, на котором происходило создание офицерских курсов восточных языков при Азиатском департаменте МИД[138].
После учреждения в Министерстве иностранных дел России Азиатского департамента (1819 г.) при последнем в 1823 г. было открыто особое учебное отделение с целью «приготовления молодых людей к драгоманской службе при императорских миссиях и консульствах на Востоке»[139]. Это отделение иногда неофициально именовалось Институтом драгоманов. Первоначально на учебном отделении велось преподавание пяти иностранных языков – арабского, персидского, турецкого, новогреческого и французского, а также отдельного курса мусульманского права. Знание французского языка при поступлении в учебное отделение являлось необходимым условием ввиду того, что преподавание арабского и турецкого языков велось на французском языке. Срок обучения на отделении в зависимости от потребностей Министерства иностранных дел составлял от одного до двух лет.
Руководил учебным отделением заведующий (затем – управляющий), который подчинялся непосредственно директору Азиатского департамента. С 1872 г. управляющим учебного отделения состоял известный востоковед М. А. Гамазов[140], которого в 1893 г. сменил И. А. Иванов[141], которого, в свою очередь, в 1905 г. сменил В. А. Жуковский[142]. При руководстве учебным отделением этими лицами происходило становление и протекала основная деятельность офицерских курсов восточных языков. Профессорско-преподавательский состав отделения набирался из чиновников Министерства иностранных дел и специально приглашенных иностранных специалистов из числа «просвещенных туземцев Востока».
Штат учебного отделения был небольшой – кроме управляющего отделением имелись четыре преподавателя, секретарь и смотритель. Преподавателями на курсе состояли И. Г. Нофаль[143] – по арабскому языку и мусульманскому праву, М. К. Абединов[144] – по персидскому языку и А. Фардис[145] – по турецкому языку.
Сохранились довольно интересные зарисовки, что называется с натуры, портретов преподавателей учебного отделения, сделанные студентом отделения (19001902 гг.), впоследствии известным дипломатом С. В. Чиркиным. Мы намеренно приводим здесь пространное цитирование, чтобы лучше представить атмосферу учебного отделения и его основных деятелей. «Араб Нофаль, – вспоминал Чиркин, – был старый и больной человек, относившийся к преподаванию арабского языка совершенно индифферентно, что было в полном соответствии с отсутствием у студентов, хорошо знавших классический арабский язык, интереса к разговорному арабскому языку, без которого можно было отлично обходиться на службе. <…> При Нофале уроки сводились к болтовне на французском языке на разнообразные, большею частью фривольные темы, до которых и сам Нофаль, человек остроумный, много видавший на своем веку, был большой охотник. Изредка, в особенности в дни посещения класса И. А. Ивановым, о чем студенты знали заранее, брались за чтение арабской газеты. Квартира Нофаля находилась в доме учебного отделения, и он по болезненному состоянию (у него был не то хронический ревматизм, не то несросшийся перелом ноги), кажется, никуда не выходил. Он был единственным авторитетом министерства по арабскому языку, но в тех случаях, когда требовалось перевести какой-либо документ с арабского, работал у себя на дому»[146].
Весьма интересно представлен в описании Чиркина и другой преподаватель учебного отделения – М. К. Абединов: «Преподаватель персидского языка Мирза Казем-Бек Абединов не был настоящим коренным персом. Если не ошибаюсь, он был уроженцем Северной Персии, сродни нашим бакинским татарам. Это был уже пожилой, грузный человек, интересовавшийся главным образом состоянием биржи, готовый всегда дать справку о котировках тех или иных бумаг. Усовершенствование наше в персидском языке, самом легком и красивом из арабской группы, состояло в чтении и переводе на русский жалких тегеранской и тавризской еженедельных литографированных газет, провозглашавших благополучие и процветание нищенской и косной в то время Персии под мудрым правительством Каджарской династии»[147].
Учебное отделение располагалось в центре Петербурга недалеко от Министерства иностранных дел в особняке на ул. Большой Морской, д. 20[148]. Слушатели отделения из гражданских лиц получали комнату в этом же здании и проживали на условиях пансиона. В распоряжении учебного отделения находилась отличная библиотека, в которой имелось немало ценных и редких восточных рукописей, книг и периодических изданий.
Несмотря на то что после русско-турецкой войны 1877–1878 гг. настоятельная потребность в высшем учебном заведении для подготовки военно-востоковедных кадров сознавалась в Военном министерстве многими высшими должностными лицами, сам проект такого заведения возник достаточно случайно и не в правительственных кабинетах. Успеху дела, как это часто бывает, помог частный почин. В начале сентября 1881 г. к управляющему учебным отделением восточных языков при Азиатском департаменте МИД М. А. Гамазову обратился генерал-майор А. А. Бильдерлинг с просьбой допустить к слушанию лекций в учебном отделении трех гвардейских офицеров[149]. Генерал-майор Бильдерлинг, выпускник Пажеского корпуса, видный и влиятельный представитель сообщества гвардейских офицеров, не мог не посодействовать просьбе молодых офицеров, увлекшихся благородной мыслью об изучении восточных языков. В ответном письме Бильдерлингу Гамазов сообщил, что хотя в предыдущие годы отдельные офицеры и могли посещать лекции на начальном курсе, удовлетворить просьбу стало невозможным в связи с изменениями в порядке обучения – приемом на курс только закончивших изучение восточных языков в Санкт-Петербургском университете или в Лазаревском институте – и в связи с ликвидацией начального курса[150].
Вместе с тем Гамазов отнесся весьма сочувственно к идее организовать обучение офицеров на вверенном ему отделении, выдвинув условие, что такое обучение должно финансироваться Военным министерством. В письме к Бильдерлингу он сообщал, что ранее имел беседу с военным министром Д. А. Милютиным, и тот вполне разделял мнение Гамазова. «Если Военное министерство сознает пользу, по-видимому несомненную, – отмечал Гамазов, – иметь собственных специалистов восточных языков, то оно едва ли остановится перед незначительными для достижения этих целей расходами в размерах не многим более 2000 руб. в год»[151].
Готовность к открытию курсов, выраженная М. А. Гамазовым, а также последующая активность, проявленная им в переписке с Главным штабом, со стороны могли показаться довольно необычными, принимая во внимание традиционную манеру ведения дел на Певчьем мосту и боязнь взять на себя дело новое и неизвестное. Чтобы сдвинуть дело с мертвой точки и открыть курсы, Гамазов способствовал приему на учебу первых офицеров «без расхода от казны». Он же заявлял, что преподаватели отделения готовы трудиться на благо военного ведомства и интересы дела «ставят выше денежных расчетов».
В то же время в вопросе о создании офицерских курсов у управляющего учебным отделением могла быть вполне определенная мотивация, оставшаяся за кадром официальной переписки с военным ведомством. Дело в том, что к моменту описываемых событий учебное отделение переживало не самые лучшие времена. По штату в отделении имелись всего семь студентов и один-два вольнослушателя. Выпуски также были немногочисленны – обычно два-три, редко пять человек в год. Фактически отделение готовило «штучный товар», и подготовка таких специалистов обходилась достаточно дорого. Содержание самого учебного отделения обходилось министерству в приличные суммы, и на него начинали смотреть как на обузу и явный пережиток. Среди студентов отделение часто называлось «лавочкой» ввиду его общей бесполезности для тех, кто уже владел восточными языками. «Я думаю, – отмечал в этой связи С. В. Чиркин, – мало кто слышал о существовании учебного отделения восточных языков. Странное это было учреждение, существовавшее по инерции и совершенно ненужное для молодых людей с хорошей теоретической подготовкой по языкам Ближнего и Среднего Востока»[152].
В условиях явно обозначившегося в учебном отделении кризиса интерес Военного министерства к учебному отделению был для М. А. Гамазова подарком небес; он быстро оценил ситуацию и постарался не упустить момент. Внезапно открывшийся проект позволял Гамазову значительно поднять авторитет возглавляемого им учреждения и вывести его из нараставшего кризиса. После открытия офицерских курсов число обучающихся в стенах отделения выросло более чем в двое. Начиная с 1887 г., количество офицеров, обучавшихся на учебном отделении, постоянно превышало количество студентов. С этой поры М. А. Гамазов значительно укрепил свое личное влияние, он стал вхож в высшие кабинеты Главного штаба, получил возможность инициировать через военное ведомство награждение своих сотрудников, добиваться выделения дополнительных средств на оплату лекций, издание пособий и пр.[153] Из захиревшей «лавочки» учебное отделение довольно быстро превратилось в солидный учебный центр, респектабельный и авторитетный.
Возвращаясь к событиям осени 1881 г., заметим, что решение вопроса о финансировании офицерских курсов было выдвинуто Гамазовым в качестве основного условия. В представленном им проекте сметы будущего курса расчет основывался на том предположении, что на курсе будут обучаться десять офицеров-слушателей, изучающих арабский, персидский и турецкий языки, и что лекции будут вестись три раза в неделю. В смете расходов по содержанию курса на выплату вознаграждения трем преподавателям предусматривалось 2160 руб. в год. В случае заинтересованности Военного министерства в изучении офицерами языков, распространенных в Средней Азии, предусматривалось приглашение дополнительного преподавателя с вознаграждением в 720 руб. в год. При большем комплекте обучающихся офицеров от Военного министерства потребовалась бы и дополнительная сумма на приобретение для офицеров-слушателей учебных пособий. В заключении письма к генералу Бильдерлингу Гамазов сообщал, что в случае интереса к этому предложению со стороны Военного министерства он готов обсудить вопрос с представителями Главного штаба.
Письмо Гамазова было переправлено генералом Бильдерлингом в ВУК Главного штаба. Оно инициировало рассмотрение вопроса об офицерском курсе в Военном министерстве. События при этом развивались достаточно стремительно, без традиционной канцелярской волокиты. Это было весьма необычно, принимая во внимание то обстоятельство, что для военного ведомства обсуждаемый вопрос не относился на тот момент к числу приоритетных. Не исключено, что к ускоренному решению вопроса об открытии офицерских курсов могли быть причастны влиятельные лица, в том числе и из царственных особ[154].
2 октября 1881 г. военный министр в отношении на имя министра иностранных дел просил сообщить, на каких условиях могло бы состояться обучение офицеров на подготовительном отделении восточных языков[155]. В ответном письме управляющий МИД статс-секретарь Н. К. Гирс сообщил, что со стороны его ведомства «не встречается никаких препятствий к допущению офицеров к слушанию лекций»[156]. В письме Гирс повторил те же условия обучения офицеров на подготовительном отделении, что были высказаны ранее тайным советником Гамазовым. Для решения конкретных вопросов по созданию офицерского курса Н. К. Гирс предлагал Военному министерству войти в сношения с управляющим учебным отделением.
Военный министр на основании письма Н. К. Гирса отдал распоряжение начальнику Главного штаба обсудить вопрос с управляющим учебным отделением МИД. Для выяснения деталей вопроса генерал-адъютант Н. Н. Обручев распорядился вызвать к нему трех гвардейских офицеров, с которых, собственно, и началась вся история с учебным отделением. По итогам рассмотрения вопроса Обручев докладывал военному министру: «Предварительно испрошения установленным порядком денежного ассигнования на устройство особых курсов для офицеров, желающих заняться изучением восточных языков с целью занятия впоследствии должностей агентов в пограничных азиатских государствах (подчеркнуто в тексте документа военным министром П. С. Ванновским. – М. Б.), приглашены были для личного объяснения заявившие такое желание офицеры.
При переговорах с ними, а равно с управляющим учебным отделением Азиатского департамента тайным советником Гамазовым выяснились, между прочим, размеры воспособлений, на которые рассчитывают упомянутые офицеры. Из числа их один только прапорщик Гольцгауэр ограничивается просьбою об освобождении его от обыкновенных служебных занятий, т. е. об откомандировании от полка на том же основании, как это положено для поступающих в военные академии. Остальные же офицеры, число которых возросло теперь до пяти, просят поставить их в денежном отношении в такое положение, которое не было бы менее выгодным, чем настоящее их положение в полку, где они пользуются, по гвардейскому окладу, полуторным содержанием, казенною квартирою и прислугою. На этом основании они просят о назначении им тех же добавочных окладов, которые положены для обучающихся в академии Генерального штаба. Один из этих офицеров просит сверх того о назначении суточных ввиду недостаточности денежного квартирного оклада[157].
Ссылка офицеров на права академистов представляется не вполне основательною, так как поступление в академию обставлено условиями экзамена, гарантирующими интерес казны от расхода, который может оказаться впоследствии бесполезным; поступление же на предполагаемые курсы последует без экзамена; предметы изучения в академии представляют во многом менее затруднения, чем изучение азиатских языков.