- -
- 100%
- +
Шихман взметнулся вместе со всей берлогой в сидячее положение, вывалив косматый живот наружу. Со страшно открытым ртом смотрел он на кровать Соловейчика. В голове Бармина мелькнуло жуткое подозрение, начинающееся словами: «Ни хрена себе, первокурснички пошли…»
На цыпочках приблизился к Соловейчику. Раздвинул теплые вещи. Володя лежал один как перст, с закрытыми глазами и недовольно сопел. Вдруг лицо его сморщилось страдальчески, дёрнулось тиком, он выговорил тем же противным голосом с нотками близящейся истерики:
– Свинство, чистое свинство с вашей стороны, девушки, устраивать здесь бордель!
Бармин отшатнулся:
– Вот зараза, – прошептал Шихману, который, натянув простыню на голове, как растолстевший на продаже индульгенций монах-капуцин, прискакал на помощь, приставив ко рту палец и требуя тишины.
– Мадам, – резко оборвал прохиндейку Шихман и для доказательности помахал увесистым кулаком у носа спящего, вызвав легкий ветерок, – у нас здесь приличное общество, а не бордель. Что вы себе позволяете, черт побери! Немедленно пшла вон! Охрана! Проводите к выходу! А ты, Соловейчик, проснись, не то в лоб получишь.
Подошел Парилис. Втроем они обступили кровать соседа. Угроза возымела действие. Не сразу, но без повторения: Соловейчик отворил глаза.
– Что, здорово я вас разыграл? – спросил он прежним мальчишеским дискантом. – Я даже петь могу под Эдиту Пьеху.
– Да иди ты на…
Если можно назвать «разгаром дня» моросящее, затянутое серой пеленою, безрадостное небо в половине второго часа дня, то это был именно он, так называемый разгар.
Первокурсники ушли утром на занятия, закрыв его, спящего, снаружи на ключ. Лучше бы он не просыпался сегодня. Нет, Бармин не пойдет на занятия. Об этом не может быть и речи. Он вообще не желает вставать. Никому не откроет. Никому. Неужели так и становятся алкоголиками? Похмельный синдром, первый признак алкоголизма, – налицо. В своей жизни на первом курсе он же зарекался однажды больше не пить, а теперь снова полностью деморализован: и физически, и морально. Никого не хочет видеть, ничего не желает слышать. Его здесь нет. Он не существует в природе. А если существует, то исключительно по ошибке.
Стук в дверь повторился. Нет, в животе не картошка на сале, смоченная водкой, а кило жирных тараканов, до ужаса противных.
– Эй, Бармин, открывай, подлый трус!
Грамм… Что они там вчера нарешали с ней в пьяном виде? Юрик соскрёбся с постели, сделал два шага до двери, щёлкнул замком, после чего был снесён мощным порывом ворвавшейся жизнерадостной подруги опять на кровать.
Грамм пребывала в стального цвета халате с косым запахом, но выглядела выше ростом, возможно, от распушенных в неимоверную прическу крашеных платиновых волос. Лицо было тоже явно не её, а какой-нибудь западной актрисы, которую Бармин в упор не знал. А главное, она активна без всякой меры. Сидя сгорбленно на кровати, жалобно спросил:
– Чего тебе?
Она принялась хохотать. Вчера ушла с хохотом, сегодня вернулась – опять хохочет и ещё пальцем тычет, зараза. Бармин глянул, куда тыкала подружка, – на его ногу, и увидел лиловый синяк, уходящий от колена через бедро до самых плавок. Более длинный и обширный синяк имелся лишь в детстве, когда он в дошкольном возрасте спускался на высоких ходулях с горки и дроболызнулся плашмя о соседский забор. Тогда синяк проходил от лба до колен, но и этот тоже неплох. Итоговое второе место.
Подружка крутанулась на месте волчком, полы халата взлетели в воздух, обнажилась снова красивая женская нога, как ни странно, ещё более красивая, чем вчера. Он подумал и понял, почему сегодня на ней не шлепанцы, а красная лакированная босоножка на высоком каблуке. Причём Грамм согнула и поставила её этак с шиком, на особый манер, что ни дать ни взять – настоящая испанка или цыганка испанская, и даже выкинула вверх руку, будто завершила танец бурной страсти фламенко. На её изящном бедре тоже красовался длинный синяк. Эля радостно указывала на него пальцем.
«Чему радуется человек? Синяку? Совсем рехнулась. Но как противно жить!»
– Представляешь, – провозгласила она, – вчера мы решили всё домашнее задание для Меньшиковой, все семьдесят интегралов за один вечер. Это рекорд! Математический подвиг!
Тетрадка с книжками валялись на столе. Юрик дотянулся, взял, раскрыл. Точно, полтетради исписал, но почерк ужасный, какие-то рваные закорючки. Вера Михайловна, естественно, разъярится и даже проверять не станет. «Ах, да, это интегралы, но всё равно что попало и как попало», – он небрежно кинул тетрадь и улегся обратно.
Грамм присела на краешек кровати, даря еле различимый тонкий запах духов:
– Заболел?
Бармин хмуро оглядел её всю с ног до головы негостеприимным взглядом:
– Отвали, а?
– Шутишь?
– Нет, отвали на фиг.
– Ну, ты, Бармин… Ты знаешь кто после всего этого? Ты… такой маленький, противненький, чёрненький, мерзкий… толстый… жирный крошка Цахес.
Лицо Грамм на глазах снова обрело жёсткий контур, она резко поднялась, вколачивая высокие каблуки в дерево половиц, бросилась на выход и дверью хлопнула так, что, сто раз чиненной-перечиненная, та ойкнула, как живая. Он решил, что Эльвира с кем-то его перепутала. Жирным Юрик не был никогда.
8. Женщина в пёстром
– Что, товарищи, уже все собрались? – торопливо поинтересовалась невысокая женщина в вязаной рябенькой шапочке, надвинутой по самые брови, влетев бочком в маленький кабинет на десять человек.
В её голосе слышалась надежда, что кого-то пока нет, причём вместо слова «товарищи» она, как всегда, произнесла сокращенно «трищи». При этом скинула полосатое верблюжье пальто на подоконник.
– Поздравляю с первым занятием в этом году. Кто забыл —
меня зовут Анна Абрамовна Ливитина. Мы сейчас, как грится другое, будем заниматься английским… – осмотрев по очереди лица всех студентов большими черными глазами на ромбическом костистом лице, уточнила: – Языком. Все получили в библиотеке книги «Женщина в белом»? Прошу открыть на десятой странице. Так. Будем читать и переводить.
Заглянула в поданную рапортичку, близоруко прищурилась:
– Студент Сабиров, начинайте, плиз.
Пока Рифкат читал, Анна Абрамовна стоически морщилась при неверном произношении неопределенного артикля, местами не сдерживалась, поправляла. Рифкат быстро кивал и говорил по-своему, радостно открывая рот: «Вэ». После двух десятков замечаний Анна Абрамовна уморилась, оставив бесплодные попытки.
– Достаточно, комрид Сабиров. Вэтс инаф. Переводите, что вы прочитали.
– Все?
– Что вы прочитали.
– В смысле? С начала страницы?
– Естественно, комрид Сабиров.
– …Он облизал его губы…
– Как это… Что это такое вы говорите, комрид Сабиров, как грится другое?
– Перевожу с начала страницы.
– Где это вы такое увидели?
Сабиров сосредоточенно поправил очки:
– Как тут написано: хи – это он, по-нашему, смэк – облизал, вот перевод в нижней сноске. Так, значит, дальше хис – его, липс – губы. Получается: он облизал его губы.
– Ну, товарищи, что это такое? Комрид Сабиров, как это он может облизать его губы? Вы себя послушайте только, что вы тут нам такое говорите.
– Запросто может. Вот так, – Сабиров высунул кончик языка и аккуратно провёл по губам.
Ливитина отвернулась к окну, дабы не видеть физиологического надругательства над лексикой.
– Да ну вас, трищ Сабиров. Что вы такое говорите? Почему его губы? А чьи губы он ещё в принципе мог облизать?
– Ну мало ли…
– Что значит – мало ли? Мы про это даже не говорим.
– Надо на девятой странице тогда почитать. Можно?
– О боже, какие глупости вы говорите, комрид Сабиров. Разве так говорят? Он облизал его губы? А?
Рифкат растерянно посмотрел на Мурата, который в полном недоумении тянул себя за уши вверх и пожимал плечами.
– Как грится другое, студенческая группа понимает, о чём идет речь?
Она снова близоруко ткнулась в рапортичку за списком фамилий.
– Комрид Великанова, как вы думаете, может ли он облизать его губы?
– Ну, при желании может, конечно, – краснея, высказалась комсорг, – к примеру, находясь в большом волнении. А вообще надо шире рассмотреть контекст. Или во рту у человека пересохло.
– Комрид Великанова, вы понимаете, что нам тут говорите, как грится другое? В каком таком рту, где вы рот-то узрели? У меня просто слов нет! Комрид Латыпов?
– Может, просто сказать: он поцеловал… ой… то есть…
– Комрид Латыпов, не о том думаете, как грится другое. Комрид Бармин, объясните нам.
– Он облизал губы?
– Уходите от вопроса, комрид Бармин, почему пропустили слово хис? Куда девалось хис? Нет, плохо, плохо. Просто никуда не годно, трищи. Как же мы будем переводить с вами тысячи? Десятки тысяч? Когда вы не можете перевести правильно три простых английских слова? Я просто в ужасе, трищи, как грится другое. Что сделал в данном случае герой произведения «Женщина в белом»? Какие ещё будут варианты, комридс студенты?
Анна Абрамовна вновь принялась разглядывать всех сомневающимися чёрными, навыкат глазами, но сколько-нибудь этичных вариантов перевода трех английских слов ни у кого больше не находилось. Трищи студенты уклончиво отводили глаза в разные стороны.
– Давайте, комрид Сабиров, переводите снова, давайте вместе соберемся с силами и переведём-таки.
– Он облизал…
– Что облизал? Что?
Сабиров ощутимо сжался, боясь выговорить слово, облизнулся, но ничего более не сказал.
– Он облизал… – Анна Абрамовна затаила дыхание, и все тоже затаились, чувствуя кожей, как она снова пересчитала группу. – Ну, как вы не понимаете? Боже праведный, чьи губы мог облизать этот несчастный человек?
– Чьи угодно, – пробормотал Мурат.
– Комрид Стрелкова, вот вы, как девушка, как вы считаете в конце-то концов, чьи губы он облизал?
– Свои, наверное, чьи ещё-то? – обиженно блеснув глазами, заявила Стрелкова, отправляя белокурую прядь за ухо.
– Молодец!!! Ну, наконец-то. Он облизал свои губы! Надо же правильно по-русски говорить, как грится другое. Причём здесь контекст? Надо же правильно по-русски выражаться. Комрид Сабиров, гоу он, читайте дальше, нет, ваш сосед, трищ… Латыпов, продолжайте переводить. Комрид Бармин, успокойтесь, пожалуйста…
– Вот «женщина в пёстром», – сказала Стрелкова, выходя на перемену, – довела народ тремя английскими словами до полной прострации. Я лично чуть в кому не впала. Тяжёлая женщина. Пойдёмте покурим, девочки…
Анна Абрамовна имела почтенное звание старшего преподавателя на кафедре иностранных языков, обожала одеваться в вязанные собственными руками вещи вроде разноцветных шотландских юбочек. Иногда она подолгу задумывалась над каким-то одной ей известным вопросом, делала брови домиком с очень покатой крышей, с какой даже снег счищать не надо – сам сползет под собственным весом, и смотрела при этом в окно. Так могло продолжаться долго. Группа её не тревожила, тихо отдыхая и не проказничая. Очнувшись, она говорила: «Стойте, стойте, комрид Бармин! Чего это вы вдруг пропустили строчку?» Все студенты полагали, что адаптированное произведение «Женщина в белом» Ливитина знает наизусть. Ей не надо даже смотреть в книгу. Не зря же ее прозвали «женщиной в пёстром».
Со временем, привыкнув к студентам, как к хорошим знакомым, она начинала рассказывать им про свою жизнь. С Анной Абрамовной жила престарелая мама и двое племянников-студентов. Эти племянники вечно попадали в разные истории. Когда она делилась очередной вестью из жизни племянников, её чёрные, будто крупная смородина, глаза становились почти трагическими, и поистине удивительным было то, что в конце концов дело завершалось смешным анекдотом. Тут Анна Абрамовна вместе со всеми широко открывала рот и долго не закрывала его, приглашая всех посмеяться вместе с ней.
С октября Ливитина влезала в свою искусственную шубу под леопарда и шапочку, похожую на летающую тарелку, отороченную по периметру крыла мехом неизвестного зверя, а сверху – чёрной смушкой. В подобной одежде можно было выживать до минус пятнадцати, существовать до минус двадцати, и посему, когда столбик термометра падал ниже сорока градусов, старший преподаватель кафедры иностранных языков Анна Абрамовна выпадала из замороженного троллейбуса на остановке «Университет» с мёрзлым треском, напоминающим тот, что издают хранящиеся на морозе дрова, охапку которых хозяйка вносит в избу и бросает у печи. При этом у неё было совершенно фиолетовое лицо и голубые губы, смёрзшиеся в ровную льдинку. Не только её собственные студенты, а совершенно посторонние люди торопливо отводили в сторону взгляды, когда видели сию ужасающую картину. Анна Абрамовна физически не переносила морозов.
О чём она молчит декабрьским поздним вечером на последней паре занятий, замерев, как на сеансе медитации, и глядя в окно, затянутое слоем льда приблизительно в палец толщиной, которое растает не ранее середины апреля, можно только гадать.
Однажды перед самым Новым годом, когда группа сдавала тысячи по инфинитезимальным исчислениям и Стрелкова монотонно, как пономарь, читала размышления Лейбница о природе этих чисел по-английски, а Сабиров и Юрик пальцами тыкали в книжки, следя за её беглым рысканьем по строкам, Анна Абрамовна как раз витала в густых облаках мечтаний. Из двух плафонов на четырёхметровой высоты потолке горел только один. Стоял холодный полумрак. Вдруг она оторвала взгляд от окна и сказала удивительно горячо:
– Сейчас на Средиземном море плюс двадцать, представляете? – и тут же проснулась: – Достаточно, вэтс энаф, комрид Сабиров, переведите, пожалуйста.
Все вздохнули с пониманием. Бедная, бедная Анна Абрамовна. Она мечтала о тепле, о море, о горячем песочке пляжа и кресле в теньке пальмы рядом с голубым бассейном. Короче, обо всем том, чего нет и никогда не будет в её жизни в Борисове. Рифкат сощурился, чтобы лучше видеть в сумерках плохого освещения, надвинул пальцем очки на брови:
– Здорово, – сказал он помолчав, – вот бы туда скататься по профсоюзной путевке под Новый год.
– Переводи уж лучше, – толкнул его под локоть Латыпов.
Да, удивительная женщина, их Анна Абрамовна, непревзойденный знаток английского и русского языков.
9. С полки азбука свалилась
В субботу вечером Рифкат забегал в их комнату несколько раз для того только, чтобы спросить, пойдёт ли Бармин на танцы. Странно. Юрик отвечал, что ещё не знает, но обязательно подумает над этим вопросом. Несколько позднее. Рифкат стоял в дверях комнаты, поправлял очки, смотрел, недоверчиво улыбаясь, выходил в коридор, будто раздумывая там невесть над какой проблемой, снова входил с тем же вопросом:
– Идёшь на танцы?
– Что такое? Что случилось? С полки азбука свалилась?
– А ты во сколько в прошлый раз ушёл?
– Часов в одиннадцать.
– Во-во, а после такой бордель начался, – Рифкат завел глаза поверх очков к потолку. – Приятно вспомнить! Несколько девиц устроили… как бы это выразиться… короче, секс-револьюшн.
– Что, разделись?
– Размечтался. Танцевать стали убойно, причем в основном первокурсницы разбалделись на полную катушку, которые прежде у стенок выстаивали, а тут такое началось… Я с одной потанцевал этак пару минут, так чуть не это… короче полная борделино де коморра! Разогрели публику – дым коромыслом! До утра по черной лестнице не пройти было, на всех ступеньках парочки стояли в обнимку, нормальному человеку даже ступить негде.
– А чего нормальному делать в целовальнике?
– Ну, как бы да, в смысле нечего, я так… случайно там… пробегал, – Рифкат скромно поправил реденькую белесую челку, оскалился радостно. – Так ты идёшь сегодня? Давай сходим, на пару не так колотит.
– Немного позже, ладно?
Рифкат стеснительно фыркнул, поправил сползающие на вспотевшем носу очки и отправился на негнущихся ногах в нижний холл за час раньше назначенного срока постоять у стенки, присмотреться что да как.
Юрик, напротив, на час припозднился. Он спустился по лестнице в атмосферу громкой танцевальной музыки, когда дым уже действительно стоял коромыслом. Впрочем, первокурсники пока скромно держались по стеночке в проходе, начиная от самой лестницы, и девушки в их ряду сильно преобладали. Что-то не похоже, что прошлый раз они устроили секс-революшн… нет, право, совсем не похоже.
Вовсю грохотали ритмические зонги, под которые толпа ритмически колебалась. Кое-кто вздымал руки к низкому потолку, изображая водоросли в аквариуме с выключенным освещением. Кое-кто шевелил в такт локтями, защищая жизненное пространство от посягательств. Кое-кто призывно извивался нижней частью тела, одетой в джинсовую ткань, или вращал ею по разным орбитам.
Большинство ограничивались тем, что слегка переставляли ноги. Несколько раз Юрик столкнулся взглядом с высокой первокурсницей, забившейся в самый тёмный угол. Отчего-то глаза ее и там ярко блестели. В середине зала он обнаружил Шихмана, самозабвенно подпрыгивающего в небольшом кружке однокурсниц абсолютно невпопад. Оказывается, чувство ритма было ему неведомо, и, несмотря на это обстоятельство, он выглядел вполне счастливым человеком. В свою очередь, девушки делали вид, что не имеют к однокашнику ни малейшего отношения, танцевали на одном месте, отвернув лица во все стороны света, за исключением Толиковой.
Заиграла медленная музыка, зал недовольно взвыл, несколько человек кинулись к магнитофону с желанием перемотать ленту, однако наткнулись на дружинника, ответственного за порядок.
– Не трогать, руки оборву, – предупредил тот с самым решительным видом, не поднимаясь со стула. – Что, не поняли, что ли? Кавалеры приглашают дам.
Заметив на другой стороне холла в полутьме интересное лицо, Бармин начал к нему пробираться, стараясь избежать столкновения с танцующими. Три последних метра оказались абсолютно свободными от публики, и он заторопился, опасаясь, что музыка окончится, а вместе с ней бесславно завершится его исторический поход. За шаг до того, как окончательно подойти и пригласить, случилось непредвиденное: навстречу с подоконника очень резво спрыгнула девушка, вовсе не та, к которой шёл, а сидевшая рядом с нею, и это как раз в тот момент, когда, сделав последний шаг, он очутился уже без всяких сомнений перед другой.
Что прикажете делать? Мигом развернулся, взяв за руку спрыгнувшую, и пригласил танцевать. С большими, вроде бы чёрными в полутьме глазами, живо блестящими, высокая, в общем, что надо девица, если бы все время не отворачивалась и не говорила при этом:
– Вы шли не ко мне, извините, я перепутала…
– Ничего страшного, я ведь её тоже первый раз вижу, как и вас.
– Нет, это нехорошо. Мне так стыдно, что я соскочила, сама не знаю почему. Знаете, мне слишком неудобно перед всеми и вообще как-то расхотелось танцевать. Вы извините, я пойду.
– Может, дотанцуем? Музыка скоро сама кончится.
– Нет, это нехорошо, – девушка отняла руки от его плеч и действительно исчезла в толпе, пробираясь по направлению к лестнице.
Он стоял меж танцующих, не зная, что делать. Шихман самозабвенно обнимал незнакомую толстушку, шепча ей на ухо нечто явно математическое, если судить по слишком сосредоточенному выражению её недовольного лица.
– Объявляется белый танец, – провозгласил ведущий дружинник. – Дамы приглашают кавалеров.
Застигнутые этим объявлением молодые люди скромно застыли на местах. Кое к кому поспешили девушки от стенок, используя редкий шанс самостоятельного выбора.
– Что? – переспросил Бармин первокурсницу, ту самую, из угла, которая с самоотверженным вызовом приблизилась, встала перед ним, что-то спросив.
– Можно вас пригласить?
– А… Ну, да, конечно. Меня Юриком зовут. А вас?
– Елена.
Партнерша оказалась несколько даже повыше Бармина, впрочем, весьма стройная и в принципе симпатичная. Полные руки девушки увесисто лежали на его плечах. Наверное, спортсменка. Оба промолчали весь танец.
Юрику почему-то было неудобно, что его пригласили. Казалось, все без исключения, стоящие у стенок, смотрят именно на них. Вероятно, той девушке, которую он до того приглашал сам, было также неприятно, не зря она отказалась с ним танцевать. Когда музыка окончилась, Бармин с вежливой улыбкой проводил первокурсницу в ее уголок, а сам быстро-быстро прыгая по лестнице, вернулся к себе в комнату.
Рифкат прав: не танцы, а коморра какая-то. Хотя и не совсем уж борделино. Да ладно, учиться надо, нечего по целовальникам шляться.
В расписании занятий второго курса появилось множество мелких непрофильных предметов, от исторического материализма до теоретической кибернетики, и разного рода философий, которые тем не менее нужно было изучать, конспектировать, а иногда и сдавать. Они только отнимали массу времени, вызывая у Бармина тихое раздражение. Кибернетика являлась таким второстепенным предметом, однако занятия вел замдекана Рутман Вилли Теодорович, поэтому и лекции, и семинары посещали все поголовно, опасаясь, как бы неким случайным неловким движением не испортить отношения с деканатом.
В любой сезон года Вилли Теодорович выглядит респектабельным и даже роскошным мужчиной, но особенно хорош, конечно, летом в своем светло-бежевом костюме, при платочке, жёлтых туфлях с дырочками, солнцезащитных очках, роскошной шевелюре а-ля Элвис Пресли, когда идет по широкой аллее меж цветочных клумб по направлению к главному корпусу, милосердно раскланиваясь со всеми без исключения, поворачивая голову ровно на десять градусов, с достоинством, неторопливо опуская ее на пять градусов и тут же вновь вскидывая. Родители абитуриентов принимали его за какого-то самого главного профессора и следили, раскрыв рты, как Вилли Теодорович подходит к огромным университетским вратам и, боже упаси войти первому, пропускает несколько минут всех тех, что спешат ему навстречу, и тех, кто торопится за его спиной. Настоящий тридцатипятилетний красавец профессор, услада для женских глаз всех возрастов без исключения, непреходящий пример воспитанности для всех чад.
Меж тем, несмотря на респектабельность, воспитанность, шарм и тяжелую летнюю работу в приемной комиссии, Вилли Теодорович не был не только профессором, но даже доцентом. Обычный старший преподаватель плюс ставка замдекана со множеством административных обязанностей, не позволяющих как следует заняться наукой, к которой… впрочем… он не питал особенной тяги. Зимой Рутман придерживается консервативного темного цвета костюма, галстука в полоску на белой нейлоновой рубашке и по университету передвигается только в лакированных штиблетах. Встречая его в сумрачных университетских коридорах, вахтеры вытягивались в струнку, как перед проректором, не принимая за ректора лишь потому, что ректор ростиком невысок. Ну не поклонник Вилли Теодорович новой научной моды, подувшей с Запада, когда иные академики, а доктора наук так через одного, и по большей части молодого возраста, начали ходить на лекции без галстуков, в рубашках с расстегнутыми воротничками и пуловерах с вытянутыми локтями. Нет, определенно Рутман не из таких. Лекции для двух групп чистых математиков он читал в том же безупречном стиле, в каком был выдержан его костюм, точно по учебнику кибернетики, принятому на Ученом совете в качестве основного, фраза в фразу, формула в формулу. Конспектировать совершенно необязательно, а он, кстати, и не настаивал, рекомендуя тот самый учебник, от которого не отходил ни на йоту. «Вы, ребята, только посещайте все занятия. Если что непонятно – спрашивайте, я обязательно объясню», – добродушно пояснял замдекана свою линию, но когда его спрашивали нечто конкретное, начинал говорить немного другое. Было ясно, что отходить от текста учебника Вилли Теодорович не любит. Это компенсировалось на все сто процентов тем приятным обстоятельством, что на экзамене Рутман требует знаний опять же в рамках всем хорошо известного учебника, вглубь не копает, на допвопросах не сыпет, ставит хорошие отметки всем подряд, кто отвечает с выражением и гладко, заботясь в первую очередь о показателях факультета на общеуниверситетском уровне.
Из непосредственного контакта с Рутманом на первом же занятии Бармин сделал вывод: перед нами человек добрый, отзывчивый, очень деловой, но доступный в общении. Близкий к студенческому люду, ведь самый первый стол от двери в деканате – Рутмана. Нет, нет, Юрик не собирается делать карьеру на общественном поприще, он просто хочет получить место в общежитии на следующий год по закону. И если для этого нужно выполнять какую-то общественную работу, то лучше всего найти ее через человека типа Вилли Теодоровича, простого и понятного. Но общественные работы факультетского уровня на полу, естественно, не валяются. Их немного, на всех не хватает, как и мест в общежитии. Все они плотно заняты. Значит, надо придумать самому ещё одну маленькую общественную работу… создать ее. Юрик стал думать и придумал. На стенке возле деканата, рядом с расписанием занятий, висел фанерный «Экран успеваемости», заголовок которого был написан красивыми масляными буквами, сам же экран практически всё время от сессии до сессии пустовал, и только по итогам сессий секретарь деканата Феодора Кузьминична печатала и вывешивала на нём списки с результатами экзаменов по всем группам сразу.