Гибель буревестника

Глава пятая

Пантелей вызвал Егора. Разговор начал без предисловий:

– За гвозди спасибо! Но я о другом. Между четвертым и пятым отделениями есть клин земли, почитай, не паханная целина. Его нужно поднять за неделю.

– Ты с ума сошел, председатель. У меня в бригаде шесть тракторов, и те на ладан дышат. Там работы, почитай, на месяц.

– Я понимаю, но это распоряжение райкома партии. Вас будут три раза кормить. Ночевать – на стане. Думаю, часика четыре на отдых хватит.

– Но, Пантелей…

– Никаких «но». Семь дней, и ни секунды больше. Потом снег ляжет, вас же другие дела ждут.

– Кормить будете, как всегда, водичкой, заправленной крупой, да требухой?

– Угадал. Договорились с соседним мясокомбинатом. Нам по мере необходимости выделят поросячьи кишки, бабы наши их обработают. Чем не мясо?

Егор поморщился:

– Так-то оно так, но ты изверг, председатель.

Пантелей засмеялся:

– Какой есть. По рукам?

Мужчины крепко пожали друг другу руки, и Егор направился домой.

Валентина встретила мужа, в глазах хитринка:

– Угадай новость.

– Кто-то из пацанов пятерку получил?

– Вот и нет.

Она прижалась к мужу:

– На сносях я.

– Как?

– Думаю, девочка у нас родится.

Егор закружил вокруг себя жену. Та слабо отбивалась:

– Пожалей нас, поосторожнее верти, медведь ты эдакий.

Весь разговор слышал сын Саша. Он заорал:

– Ура! У нас появится сестренка. Назовем ее Люба.

– Почему Люба? – спросила мать.

– Мы все ее будем любить, а она – нас.

Увидев, как отец собирается в поле, Саша робко спросил:

– Возьми меня с собой.

– Еще чего. Учиться кто будет?

– Нас временно отпустили по домам.

– На каникулы?

– Нет, училка сорвалась в город домой.

– Расскажи подробнее.

Сын, смущаясь, поведал:

– На русский язык Софья Петровна пришла в коротком платье.

– Что в этом плохого?

– Сережка Беззубов прополз между партами, устроился под ее столом и заглянул под юбку.

Егор, сдерживая улыбку, сказал:

– Нехорошо это, даже отвратительно. Дальше-то что?

– Училка вытащила Серегу из-под стола, надавала пощечин. Он заверещал, как баба. Здесь появился директор. Не разобрался, наорал на Софью. Она и сквозанула до дому.

– Понятно, сын. Вернется твоя училка. Пока собирайся со мной. В помощники возьму на трактор.

Валентина возразила, но Егор отрубил:

– С малолетства пусть приучается к труду. Глядишь, и под юбки девок начнет заглядывать попозже. Да возьмем с собой Серегу, его батя на войне сгинул, мать будет не против, немного трудодней заработает. Я сам схожу к Беззубовым, с тобой сына мать не отпустит.

Егор попил чаю, оделся, вышел во двор. За ним увязались оба сына.

Беззубовы жили через несколько домов, на берегу реки. Подходя к ним, услышали душераздирающий детский крик. Егор рванул калитку и остановился как вкопанный. Мать Сереги Евдокия нещадно била сына широким ремнем. Оба плакали: мать – от горя, сын – от боли.

Егор опустил руку на плечо Евдокии:

– Успокойся, соседка.

Женщина опустилась на землю:

– За что мне такие лишения? Троих тяну, тяну одна, а они растут непутевыми.

Егор тихо возразил:

– Вспомни наше детство, Евдокия. Мы похлеще дела творили. Деда Прохора не забыла? Ты своими руками пьяному подложила под задницу ужа. Ох и верещал он! Потом и ты получила. Отец лупцевал тебя таким же ремнем.

– Ну, – возразила женщина и засмеялась. – Это война всю память отшибла. Прости меня, сынок. Больше так не поступай.

Сергей всхлипнул, прижался к Егору.

– Спасибо, дядя!

– Не за что. Только знай – в следующий раз за подобные проступки я лично тебя отлупцую.

– Вы – не обидно. Вы мужик.

Егор обратился к Евдокии:

– Я на недельку уеду пахать. Возьму с собой Саньку, отпусти и своего.

– С удовольствием, Егор. В поле уму-разуму научится.

На пути в отделение, где предстояло работать, Егор не удержался:

– Серега, что тебя потянуло под стол учительницы?

– Дядя Егор, я поспорил с пацанами на сахар. Но для этого был должен заглянуть под юбку Софье Петровне. Приз – пять кусков сахара. Эту сладость я никогда не пробовал. Ну и выиграл. Отдал богатство матери. Она поинтересовалась: «Откуда сахар?» Я сказал, что наградили за ударный труд. Не успел и кусочка попробовать, как мама узнала про мою шалость и отлупцевала. Вся спина горит.

На отделении группу трактористов встретил Корней Иванович.

– Прошу, дорогие мои, дом для вас готов. Пацанов не ждал. Будут ночевать с нами, стариками. Теперь к столу.

Повар Анка разлила суп, в большой кастрюле водрузила посредине стола картошку с мясом.

Егор похлебал вкусное первое блюдо, вонзил ложку в картофель. На зубах захрустело мясо.

– Откуда такое добро?

Корней Иванович стушевался:

– Не ругай нас. Чуешь, мясо особое, похрустывает, как сухарик?

– Да, чудной вкус!

– Мы наплели из камыша маты и поменяли у казахов на вяленую баранину.

– Но маты делают зимой, когда озеро замерзает.

– Егор, мы все, вся наша бригада, женщины тоже, после работы шли на озеро, стояли по пояс в воде и резали камыш.

– Но вода ледяная.

– Жрать-то хочется, суслики надоели, да и жалко их.

Егор замолчал. В его голове роились мысли, одна другой лучше.

– Лады, – наконец произнес он, – посоветуюсь с председателем. Даст добро – будем обменивать камыши на мясо, в итоге кормить в школе детишек. Озер вокруг полно. На многие десятилетия камыша хватит. Вы молодцы…

– Голь на выдумки хитра.

После обеда заправили трактора соляркой, Егор взял сына с собой, а Сергея прикрепил к Николаю Убийцыну. Тот начал сопротивляться.

– Егор! Я боюсь. Своего сынишку угробил, ты подсовываешь чужого.

– Коля! Побори страх. Парень наловчится, помогать тебе начнет.

Пахали до позднего вечера. Каждый тракторист сделал почти по две нормы. У Егора от усталости вырывались из рук рычаги, глаза слипались.

– Папа, разреши сесть на твое место.

– Не сможешь. Выскочишь из колеи.

– Я не устал.

– Попробуй.

Сашка сел на место тракториста. Егор мгновенно заснул, сын внимательно следил за бороздой. Краем глаза заметил, что и Сережка заменил Убийцына. Сашка помахал ему рукой.

Ребята пахали еще два часа. Они чувствовали себя героями, радовались, что взрослые спали.

Проснулся Егор за полночь. При свете луны он увидел проделанную работу сына и присвистнул: почти половина дневной нормы. Егор набросил на спящего фуфайку и выпрыгнул из кабины. Рядом стоял трактор Николая. В нем спал Сережка. А Николай примостился на земле и задумчиво смотрел на луну. Егор опустился рядом.

– Хорошая смена растет.

– Да. Вот только я своего хлопчика не уберег.

И заплакал.

Утром на полевой стан приехал председатель. Егор в деталях рассказал о сделке с мясом, первом дне работы, помощниках.

Пантелей долго думал, наконец чуть ли не шепотом заговорил:

– Обмен с казахами я поддерживаю. Нам надобно кормить школьников. Но это мероприятие на совести Корнея Ивановича. Я как будто ничего не ведаю. Узнают власти – из партии вышибут, а то и посадят. Теперь о ребятишках. Учительница вернется на неделе. Пусть Сашка с Сережкой помогают. Ты, Егор, составь на них отдельный наряд. Трудодни получат по закону. И последнее. Свободных людей поставьте на посадку саженцев. Их вам привезут. Здесь начнем строить коровник.

– Кто будет махать топором?

Пантелей ответил:

– Ребята, что прибыли к нам из заключения, начнут плотничать. Николая Убийцына назначаю бригадиром. Клин, что вы допашете, даст нам столько пшеницы, что через год мы купим с десяток телочек и пару бычков.

Уезжая, как бы ненароком спросил:

– Семку не обижают?

– Нет! Мужик взвалил на себя обязанности завхоза. Справляется неплохо.

Глава шестая

Верка шла к реке. На душе скверно. Она и не человек, и не животное. Фрицы вынули из нее душу, тело изувечили так, что люди шарахались, как от прокаженной. А когда-то она слыла красавицей. В мужья набивался хороший парень. Илья трудился токарем, помогал больной матери, считался активным комсомольцем. Они собирались пожениться, но грянула война. Илья ушел на фронт, через месяц матери пришла похоронка. Осенью районный центр, где они жили, заняли немцы.

Трудно приходилось Вере с матерью. Больная, с потерей памяти, она почти лежала и все время плакала.

Кончились продукты. Девушка собрала кое-какие теплые вещи, книги, пошла по деревням менять это добро на продукты.

В лесах уже пошаливали партизаны. Они то полицая прикончат, то конюшню с фашистскими животными подожгут. Немцы в ответ лютовали. Вешали людей без разбора. Под эту гребенка попала и Вера. В соседней деревне ее остановил эсэсовец. Без церемоний открыл рюкзак. На землю посыпались вещи. Один сверток привлек внимание фашиста. Носки были завернуты в газету «Правда» с портретом Сталина.

– Партизанка!

Мощный удар свалил девушку навзничь. Ее схватили, поволокли в штаб. Долго били. Она только плакала и сквозь удары кричала:

– Я деревенская, живу в соседнем селе. Вещи пошла менять.

Удары сыпались все круче и больнее. Вера теряла сознание. Тогда ее приказали отдать солдатам. Двое суток продолжались издевательства. Под завязку Вере отрезали уши, язык и выкинули за околицу.

Добрые люди подобрали истерзанную девушку. Искусство местной бабки-знахарки спасло ей жизнь.

На берегу реки сидел человек. Верка опознала в нем местного жителя Семку. Она и раньше приглядывалась к нему. Худой, рыжий, с тоскливым взглядом, он привлек ее внимание. Нутром чувствовала: родственный ей человек, обиженный судьбой.

Верка тихонько примостилась рядом. Мужчина вздрогнул, с недоумением уставился на женщину:

– Ты что здесь делаешь?

Верка замычала, рукой показала на тихую гладь реки, чистое небо.

– А-а, пришла отдохнуть. Садись и молчи.

Сказал, сразу осекся. Он слышал о судьбе девушки, застеснялся своих последних слов.

Сидели тихо и долго. Под ногами плескалась мелкая рыбешка, порывы теплого ветра ласкали щеки.

Верка достала листок бумаги, карандаш и что-то написала. Семка прочитал: «Ты почему такой грустный, я никогда не видела твоей улыбки».

– Чему я должен радоваться? Тому, что меня сделали уродом?

«Расскажи, легче станет», – написала девушка.

Семка внимательно посмотрел на Верку, и его прорвало:

– На войну меня не взяли: слаб здоровьем. Мужики уходили воевать, один за другим. В колхозе остались дети, женщины, председатель да я.

У председателя жена Фекла строгая, она следила, чтоб он на баб не был охоч. А ко мне потихоньку стали липнуть женщины. Крепкие, в соку, красивые, они будоражили мою плоть. И я ударился в блуд.

Председатель за это давал мне встрепку, а его жинка, кажется, поощряла мои поступки. Главное, ее Пантелей не ходил на сторону.

Иногда я спрашивал у баб об их мужиках. У одних весточек не было месяцами, у других мужей поубивали. Я же отпустил все тормоза. Даже рождение рыжих бесенят меня не смущало. Отрезвление пришло позже. Один за другим возвращались фронтовики. Меня стали поколачивать, притом крепко. Ад наступил, когда вернулся Кирилл. Лютый, гад. Мне кажется, он и не воевал: за три года на груди появилась одна медалька «За боевые заслуги». Говорят, в обозе служил, спирт по частям развозил. Пьяница, боже упаси. Как нажрется самогону, жену колотит до крови, потом меня по деревне гоняет. Если честно, с его женой у меня ничего не было.

Как-то в праздник подпоил он мужиков и уговорил их меня убить. Они в штыки, мол, не следует грех на душу брать. Бабы сами виноваты.

Тогда он придумал одну лютость. Поймали меня, влили пару стаканов крепкого пойла. Я охмелел. Очнулся, когда из меня сделали евнуха. Пьяный старик-хирург отрезал мое «богатство».

Семка надолго замолчал. Верка написала: «Почему не обратился в органы?»

– Так я ж виноват.

«Дурачок!» – вывела на листке девушка. И вспомнила, как фашисты издевались над ней. Ненависть заполонила с ног до головы. «Зверей надобно уничтожать», – с нажимом написала она.

Со стороны домов раздался голос:

– Семка, Вера, идите сюда, приехал председатель, вас кличет.

Парочка медленно побрела от воды.

Пантелей пригласил их в конторку:

– Ребята, вам предстоит серьезная работа. Тебя, Семка, назначаю завхозом в школу. Тебя, Вера, посудомойкой и кочегаром в котельную. Подумайте над моим предложением.

– И думать нечего, – ответил Семка, – я согласен.

Пантелей перевел взгляд на Верку. Та утвердительно кивнула. Она твердо решила Семку не бросать. Слабый он, могут добить парня.

Работа Семке нравилась. Он выписывал на складах краску, продукты, если надо – пиломатериалы. Сам чинил крышу, перестилал полы, правил заборы. Не стеснялся, помогал Верке. Девушка не умела колоть дрова, эту обязанность Семка взвалил на себя.

Односельчане наблюдали за необычной парой. Их жалели, кое-кто приносил одежду. Верка жила в доме Семена. Она готовила еду, обстирывала парня. Все понимали, что они не муж и жена, они гонимые, прилипшие волей страшных событий друг к другу.

Изредка по ночам Верку мучили видения: она целовала своего погибшего Илью. Он тянул к ней руки, но ветер рвал любимого на части, он растворялся в воздухе. На смену ему показывался маленький ребенок. Верка пеленала его, баюкала, пела песни. Он тоже исчезал.

Верка просыпалась в страхе. Она непонимающе смотрела в потолок и начинала рычать. От этого звука просыпался и Семка. Он подходил к девушке, гладил ее по голове, шептал:

– Успокойся, моя девочка, я тебя люблю.

Верка на мгновение приходила в себя, издавала последний рык и начинала рыдать в голос.

Сердце у Семена готово выпрыгнуть из груди. Но он ничем не мог помочь несчастной женщине.

Верка успокаивалась и проваливалась в небытие, где было хорошо и уютно.

От работы Семку оторвал председатель:

– Срочно собирайся, берем на отделение двоих стариков и едем за овцами.

– За кем?

– Нам в счет будущих ягнят и шерсти соседи отдают отару овец.

– Но помещения-то не готовы. Крыши нет.

– Пригоним овец, займемся и крышей. Камыша полно.

– Верка одна справится?

– Справится, она рукастая в работе. Мы через три дня вернемся.

Верка слушала разговор и одобрительно кивала. Семка уехал, а она пошла домой, начала стирать белье. Вода закончилась быстро. Верка взяла ведра, коромысло, спустилась к реке. В стороне, на крутом берегу, сидел мужчина и что-то бормотал. Через слово произносил ругательства. Верка поморщилась, поднялась на высокий берег. Там с бутылкой самогона сидел пьяный Кирилл. Он заметил девушку, ухмыльнулся:

– А-а, подстилка Семкина. На, выпей.

Девушка брезгливо отвела в сторону руку. Кирилл не унимался:

– Ублажил бы я тебя. Только больно страшная.

Верку словно пронзило током. Такое оскорбление она не могла стерпеть.

Кирилл глотнул из бутылки, что-то забубнил и повалился на самый край обрыва.

Верка услышала храп. Она смотрела на пьяного ненавистного мужика, и обида подступила к горлу. За что? Что плохого сделала этому человеку? Это он помог оскопить Семку.

Кирилл на мгновение очнулся:

– Не ушла еще, сука?

Верка потеряла разум. Она шагнула к обидчику и толкнула его ногой. Словно мячик, он перевернулся и полетел в реку.

Верка брезгливо рыкнула и пошла к ведрам. В душе была пустота.

Тело Кирилла нашли местные рыбаки. На похоронах даже жена не проронила слезинки. Самый пожилой житель тихо произнес:

– Собаке собачья смерть.

Милиция посчитала это несчастным случаем.

Глава седьмая

Клуб находился рядом с бывшей церковью, которую приспособили под зерновой склад. Люди медленно шли на собрание.

В сторонке пацаны тихонько покуривали, бросали камни в крыс, выбегающих из церкви, взрослые вели неторопливые разговоры.

Наконец секретарь партийной организации Ермаков пригласил всех в зал. Он с трудом успокоил односельчан и зачитал повестку. Главный пункт – увеличение поголовья скота.

Слово предоставили председателю колхоза Пантелю Рукавишникову. Он начал пафосно:

– Коли наш колхоз получил название «Буревестник», мы должны этому соответствовать. На два отделения завезем овец, на ферму в нашем селе поставим несколько десятков коров.

В зале возразили:

– Не круто ли берешь, Пантелей? Где корма, где люди, откуда возьмем животину?

Слово взял парторг:

– Послушаем председателя и примем это к сведению.

Пантелей благодарно взглянул на него, продолжил:

– Партия нам помогла с сеном, его завезут из Казахстана, коровы придут из соседней Оренбургской области. Доярки – местные. Понятно?

Зал ответил тишиной. Все понимали, что впереди многих ждет адский труд.

Виктор Ермаков хотел объявить перерыв, но не успел. Открылась дверь, и вошли трое в штатском:

– Кто из вас Николай Попов?

С заднего ряда поднял хилый, тридцатилетний мужичок:

– Ну я.

– Пройдемте с нами.

Едва Николая увели, послышались возгласы:

– За что? Он тихий, незлобивый человек.

Руку подняла доярка Вера. Все уставились на нее. Вера, чуть заикаясь, пояснила:

– Помните, позавчера шел фильм. По окончании его пьяный Попов на улице подошел к портрету Сталина и плюнул на него.

– А кто донес?

Ответа не последовало.

Раздался крик вдовы фронтовика Клавдии:

– Товарищи! Мы теряем классовую бдительность. Намедни ко мне зашел сосед Прошка. Попросил газетку. Я поинтересовалась, мол, читать? Он стушевался. Заметил на столе газету, там был снимок Сталина, схватил ее и умчался. В окно я приметила, как он заскочил в уборную, а обратно вышел без газеты.

Зал ахнул: все поняли, что простушка Клавдия подвела под тюрьму своего соседа. Назавтра об этом случае станет известно в органах.

Люди не ошиблись. Прошку расстреляли, а Николая осудили на десять лет лагерей.

Колхозники жили в оцепенении. Они перестали доверять соседям, женам, мужьям. Газеты не выписывали. Парторг ходил по домам и умолял подписаться хоть на газету «Правда». Люди отводили взгляды, но не поддавались на уговоры. Ермаков обратился к Пантелею:

– Давай кумекать насчет подписки. Сорвем ее – меня по головке не погладят.

Пантелей предложил выход:

– Оформи экземпляров сорок на колхоз. Будем развозить по станам, мастерским, отделениям.

– Спасибо, Пантелей. Век не забуду. Ты меня спас.

Председатель прищурился, спросил в лоб:

– Виктор, а не ты ли в органы стучишь?

Парторг покраснел:

– Докажи.

– Я не следователь. Забудем этот разговор. Но я надеюсь, что больше никого из колхозников не арестуют.

Парторг вдруг взъерепенился:

– Ты что, против линии партии прешь?

– Это какой линии?

– Покрываешь врагов народа.

Председатель долго смотрел на парторга:

– У тебя сколько детей?

– Ну трое.

– Виктор, у нас много отчаянных фронтовиков. Не повтори судьбу Кирилла.

Парторг начал хватать ртом воздух:

– Не повторю, Пантелей. Но за заботу спасибо! Думаю, никого больше не арестуют.

На ферму начали завозить молодых телочек и коров. Машины с мычащим скотом шли одна за другой. Кормить, чистить, доить собрались стар и млад. Пантелей подозвал к себе Валентину:

– Тебя назначаю заведующей фермой.

– Я не умею руководить.

Пантелей усмехнулся:

– И обязанности доярки с тебя не снимаю. Нужно будет – вилами навоз начнешь убирать.

– Председатель, уймись. Мы с четырех утра почти даром пашем на ферме.

– Ничего, Валя. Наступит и на нашей улице праздник.

– Ишь ты, заговорил словами вождя.

– Тебе что-то не нравится?

– Все нормально. Одно «но» – мне скоро рожать.

– Валя, ты знаешь, что все наши бабы рожают кто в поле, кто на ферме, а Нинка Гончарук умудрилась даже в конторе ребенка произвести.

– Тебя, председатель, не переспоришь. Ладно, согласна исполнять обязанности и бабы, и мужика. Коли придется – рожу вон в той каморке.

Пантелей облегченно вздохнул. Валентина согласилась возглавить ферму. Он сел в машину, с трудом выехал со двора: тяжело управлять одной рукой. Правда, была еще культяшка, он ею придерживал баранку.