Сентиментальное путешествие из Парижа в Венецию и обратно. Паломники страсти
- -
- 100%
- +
Только заметила ли она, эта добрая Флош, что обращалась к пустому желудку Этри?…
На этом перегоне произошло изменение статуса поезда до скорого на маршруте Люцерн-Сен-Готард. Этри сидела в купе для курильщиков: красный бархат, розовое дерево, английские джентльмены.
– Эта Швейцария… как она мне надоела, – тихо произнесла Этри. – К счастью, весна немного скрашивает однообразие этой страны… бледно-жёлтыми иголками лиственниц и цветением вишни на склонах гор. Но всё равно… как сера эта страна… как холодная ветка зимней груши!
Флош, которая стояла в коридоре и, по-видимому, не расслышавшая слова подруги, вдруг спросила её:
– Вам нравится Швейцария? А я её не люблю. Для меня эта страна чересчур ухоженная… искусственная.
– О! Я знаю, – ответила Этри, – что вы питаете слабость к банальности.
– Банальности? Но, моя дорогая подруга, вы меня не понимаете… я же вам сказала, что… напротив, я не люблю не Швейцарию, а швейцарцев… и это уже не банально.
– Я тебя прекрасно поняла… и услышала, разумеется, – воскликнула, улыбаясь Этри.
– Значит ты считаешь, что я сказала какую-то глупость?
– Нет. Но я, к сожалению, не в восторге от этих швейцарских соломенных шляп…
– Они прелестны! Бесподобны!
Решительно, Флош любила заурядные места.
В вагоне для курильщиков все было обустроено, как в настоящем салоне для курения в доброй старой Англии, а Этри искренне и непроизвольно тянулась к таким местам, словно в давние времена английские аристократы привнесли немного своей крови в её родословную. У нее с детства была тяга и вкус к таким естественно натуральным местам. И когда она допускала в своей голове такие суждения о стране, то думала, разумеется, и о местных жителях. Однако, её ужасный сосед в этот момент должно быть был берлинцем… его голова биржевого маклера была похожа на головку сыра, и она сразу поняла, что это не к добру, но чтобы немного поболтать и скрасить время, Этри обратилась к нему с речью на немецком языке. Правда, головка сыра ответила ей на французском языке. Таким образом, они нашли общий язык.
А затем… табак редкой ручной нарезки Homespun… и смесь Heather Mixture торжествовали на кожаных креслах коньячного цвета, и этот запах содержащего опий табака, немного опьянил молодую женщину.
Один старый, но все ещё полный здоровья, джентльмен, краснощёкий после утреннего бокала виски, и блестящий, как первая вишня, что Этри приносили на десерт по весне, увенчанный титулом баронета, держал в своём маленьком, девственном и немного смешном рте короткую вересковую трубку. Его лицо, обрамлённое тонкими белоснежными бакенбардами, подстриженными, как самшитовый бордюр на краю его усадьбы… красная роза в петлице и мягкое от бесконечного удовольствия, начавшегося ещё в утробе его благородной матери, тело, казалось, пребывали в своём собственном доме и были в полном равновесии и гармонии с обстановкой в курительной комнате. Рядом с ним сидел юноша, довольно взрослый… его сын. То же тело, тоже лицо, но только на тридцать лет моложе… и как это обстоятельство красило его! Ах… Какие зубы! Ах! Этри хорошо себя знала… и знала, что произойдёт дальше…! Дальше… Она подумала о сладости поцелуя, который ей дал бы этот слегка арочного абриса рот, немного пухлые губы, прорисовывающие чистую небесную арку с алым языком, как рот Давида работы Микеланджело. Она почти чувствовала, самовнушением, касание этих губ на своём тонком рте и испытала что-то вроде волнения.
Её взгляд спустился вдоль ног молодого человека… они были сухопары сильны, мускулисты и напряжены под тонкой тканью его брюк. Она чувствовала каждый его мускул, и кожа её рук покрылась пупырышками вожделения.
– Он красив, этот юноша, – думала Этри, – и на сколь мало он об этом подозревает! Его занимает только его шотландский жилет и своими усталыми жестами и позами, которые он принимает, юноша напоминает Марса Сандро Боттичелли?
Англичанин наконец-то заметил, что за ним наблюдают. Под его естественно трагической аркадой бровей истекал мягкий, но внимательный взгляд. Этри, удовлетворённая тем, что её заметили, поддержала его, постаравшись придать своему поменьше кокетства, а побольше восхищения, что обычно безотказно действовало на мужчин.
– Этот взгляд! Это настоящее событие, – говорит она сама себе, – и это тело…! Он должен быть невероятно красив… обнажённый, в этой великолепной позе чувственной лени!
Этри подумала о рекомендациях Жана… и улыбнулась… ведь она ещё не добралась даже до границ Италии, а его предсказание уже стало сбываться, и пробормотала сама себе:
– Решительно, невозможно скучать в поездке, когда в ней появляется смысл…
За окном один пейзаж сменял другой. «Маленькие ели, и зелёные ставни, – напевала Этри, – знаете ли Вы, где я вас хотела бы увидеть? У входа в дом в новогоднем убранстве!» И она закончила со вздохом: «Желать, мечтать… это – единственная острая приправа в нашей пресной жизни… такая же, как яркое солнце, когда оно выходит из-за облаков.»
***
В Люцерне этот английский юноша Дик Стратмор – а именно это имя она прочитала на его чемодане – вышел из поезда вместе со всей своей семьёй. Он простился с Этри в облаках ароматного табака, который окутывал их благодаря порыву ветра его трубки, и это нежное покрывало скрывало его напряжённый взгляд. Внезапно она почувствовала, что крайне удручена этим расставанием… буквально разбита… уничтожена… ей показалось, что солнце исчезает с её горизонта… и надолго, хотя ты рассчитываешь, что оно будет светить до конца дня.
«Кажется, я уже почувствовала вкус к этому молодому британскому самцу, – сказала она себе. – Глядя на его рот хочется оказаться вместе с ним на узком канапе. Он неплохо сложен! И какая походка… какой шаг…! До свидания, Дик!»
У двери она отвернулась, чтобы пройти в своё купе. Услышал ли он звук её слов: «До свидания?» На набережной, англичанин вдруг повернулся, поднял глаза к Этри, посмотрел на неё, затем вновь медленно закрыл свои веки, как будто взор его глаз наткнулся на слишком яркий отблеск солнца.
Этот жест её взволновал. Что он означал… после всего, что между ними… не произошло? А дым его трубки? Всего лишь угольная пыль? Он видел только её, или это действительно был лишь всего лишь только солнечный зайчик?
Но, в глубине души она знала, была уверена, что его глаза остановились на её прекрасном изображении… при виде её образа… в непроизвольном почтении к её красоте… возможно…
Флош вывела её из задумчиво-мечтательного настроения, в то время, когда поезд начал пробежку по берегу водной глади озера.
На сколь прекрасно это озеро… Люцерна! Luzerna! Италия! Italia! – Напевала она мелодию на стихи сонета Сорренто Джованни Боккаччо. – Мне бы очень хотелось приобрести почтовые открытки с этими видами для детей. Не могли ли бы Вы мне их купить на ближайшей остановке?
Этри, которая и сама коллекционировала такие почтовые открытки, была чрезвычайно любезна и, спустившись с подножки поезда на первой же станции, она выбрала самые интересные, и оплатив их, принесла в купе.
– Но ведь это дорого! – сказала Флош, с очевидным удовольствием принимая подношение. – И это ради мест, которые мы видели лишь мимоходом, и названия которых даже невозможно прочитать: Кюснахт! Что это такое…. Кюс… Нахт? Мой язык может поломаться, произнося такое. Для названия заурядной станции это просто смешно! Эти швейцарские имена и названия деревенек меня ошеломляют, и затем… это слишком дорогостоящая поездка… моя скупость меня просто душит… О! Как я страдаю!
Эти словесные излияния немного развлекли Этри, и она спросила:
– Вы пойдёте завтракать?
– Я?… Но я совершенно не хочу есть!
– Прошу прощения, моя дорогая… но, зная вас, не могу не полюбопытствовать… есть ли какой-то тайный смысл в вашем нежелании пообедать?
– О чём вы говорите? Тайный смысл? Ах! Я понимаю! Вы имеете в виду мою скупость? Впрочем… я не стыжусь вам в этом признаться, худеть и беречь – вот мой принцип и, как говорят, яйца в моем лукошке – это две заботы, которые никогда не оставляют меня.
– Очарована тем, что, наконец, узнала ваши основные принципы… впредь я вам буду доверять.
– Вы же так не думаете всерьёз! А как же быть с моей маленькой сумочкой, которую я не смогла оставить!
– Что! Сумка? Какая сумка? (И она ищет глазами Мопса).
– Да, эту, совсем маленькую! Не ругайте меня, я туда положила лишь мои деньги… и только оба письма, которые мне прислал Ольтмар.
– Вы меня начинаете раздражать. Вы обезумели!
– Не совсем и не настолько! Неужели вы думаете, что я не знаю, что Ольтмар богат? Я его буквально культивирую… как редкое растение… главным образом, ради его подарков… и его автомобилей… ложи в театре и премьер в нем… билетов на бега на ипподроме. Так что… что касается сакральной фразы насчёт «текущей слюны»… да, я отужинала с ним!
И Флош грустно посмотрела на Зелисберг и на Фирвальдште́тское… или Люцернское озеро, как женщина, которая никогда в жизни больше не сядет за обеденный стол. После чего довольно-таки театрально лишилась чувств… Несколькими мгновения спустя, осознав, очевидно, что не добилась ожидаемого успеха, она стала что-то лепетать, будто была по-прежнему была не в себе… по любому поводу… на любую тему, рассуждая по поводу цвета воды в озере, отражений на нем облаков и окрестных вилл, цветов, памятника Шиллеру… после чего неожиданно обратилась к псевдо-берлинцу:
– Герр… не знаете ли вы, это действительно могила Шиллера?
– Нет, мадам, здесь покоится только его сердце.
– Ах! Неужели здесь можно увидеть его сердце! Сердце столь великого человека, такого поэта!… И они его вырвали… его пламенное сердце… из его мёртвого тела… бессердечные! И они его туда засунули… в этот огромный холодный камень на берегу озера. Это бедное сердце! Сколько поэтического вымысла, месье! Только немцы могут себе позволить иметь такую чувствительность. Ах! Любовь, любовь! Разумеется, Ольтмар это оценит, ведь у меня такая увлекающаяся натура. Как я буду прекрасна в своём печальном образе.
– Ах, этот бедный Ольтмар, – продолжила иронично Этри, – вы сделаете его несчастным… ведь он ещё даже не подозревает, что имел возможность… и мог вас реально полюбить.
– Да… именно это так ужасно, и этой малости достаточно, чтобы отравить мою поездку!
Озеро было холодно, серо и туманно в этот утренний час, буквально леденя своей сыростью все вокруг.
Этри ожидала, как в театре, окончательного апофеоза этого действа на фоне красот Готарда, на которые она всерьёз рассчитывала, дабы восстановить своё хорошее настроение… но, когда они появились перед её глазами во всей своей первозданной серой строгости, с пятнами зелени кустов и деревьев, девственными, каменистыми, узкими и глубокими ущельями… величественными, если не принимать во внимание тот факт, что она паталогически не любила зелёный цвет. Всё это её раздражало настолько же, как лицезрение плохой картины.
– Это вас довольно-таки сильно дискредитирует, моя дорогая! – произнесла Флош с упрёком. – Эти вечные снега, эти грандиозные пики, эта невероятная природа, и это необычайное творение человеческих рук-железная дорога… разве эти чудеса не перевернули вашу душу…? И если задуматься над тем, что именно мы, люди, нашли способ победить этих каменных монстров, чудовищ, сделать их полезными для нас… это мне напоминает историю про мышь, которая роет проходы в сыре! Это великолепно! И это ущелье…
– О! А это ущелье… Представьте… Если подумать о прекрасной женской груди… о расселинке между ними… есть с чем сравнить! Не правда ли?
– И это говорите вы…? Хорошо… А эти каскады?
– Что…! Каскады? Зрелище постоянной «pissevaches».
– Мочится… Кто?
– Я говорю о pissevaches. Справляющих нужду коровах. Разве это не меткое определение. В Швейцарии, как вы действительно знаете, все каскады похожи на pissevaches.
– Нет, я действительно не понимаю, о чём вы… Хотя… если задуматься, ваши слова, кстати, вполне разумны… Действительно – если посмотреть сзади на коров во время этого физиологического акта, мои бедные каскады походят именно на этих прекрасных коров, которые дают так много знаменитого швейцарского молока… из которого пейзанки производят прекрасное швейцарское масло… и столько хорошего мёда!
– О! Главным образом мёда… моя милая Флош!
Часть III
Обед, от которого Флош, экономии ради отказалась, как всегда подавался во время извилистого подъёма на Готард, в то время, когда остальные блаженные туристы, тоже, как обычно, прильнули своими восторженными носами к грязным стёклам окон вагонов.
Только Этри и одна влюблённая пара устранились от участия в массовом любовании швейцарским пейзажем. Пара, как и все влюблённые, выступающие в этом оригинальном жанре, пожирала друг друга глазами, будто голодающие на строгой диете, смотрящие поутру на омлет со специями, зеленью и телятиной, грибами и томатами. Женщина, американка, будучи женщиной достаточно свежей на первый взгляд, но не очень молодой, была не обременена бюстгальтером на груди и смело демонстрировала её великолепие под лёгкой тканью блузки. Когда американка прилагала усилие, чтобы разломать свой немного пережаренный хлеб, её грудь колыхалась, как колокол на соборной колокольне.
– Вот то, что они предпочитают, эти мужчины! – вздохнула Этри, поглаживая и лаская одновременно ладонью худосочную грудь Феллаха, маленького арапчонка, который прислуживал ей. – Боже! На что способен наш мир! Мы готовы сожрать все… и даже этого милого мальчишку в возрасте тринадцати лет, – подумала она!
Этри, неожиданно для себя захотела… возжелала этого ребёнка с неказистой фигурой, скверные манеры которого оскорбляли её красоту, и когда Этри встала, в то время как он старался вежливо помочь ей одеть её пальто, она вполголоса сказала мальчишке:
– Большое спасибо вам, мой маленький господин, и, поскольку вы столь вежливо слушали пожилую даму, могу вам дать один практический совет: имея такое красивое лицо, которым вы уже обладаете, вам впредь следует позаботиться о чистоте ваших ногтей и постараться больше не есть пальцами, используя для этого столовые приборы. – И Этри ушла с гордо поднятой головой.
В купе она увидела Флош, ожидающую прибытия в Гёшенен, на станцию у входа в Сен-Готардский туннель.
– Что! – воскликнула она, увидев Этри – Göschenen! Гёшенен! Опять смешное швейцарское название. Северный вход в туннель, если я не ошибаюсь! И даже пяти минут остановки нам не дают эти швейцарцы, чтобы подготовиться к прохождению поезда под этим ужасным нагромождением скал и льда!… Мои соли! Где мои соли с лавандой? – И Флош стала нервно рыться в своей жёлтой сумке.
– Хватит ли у меня времени найти и достать их…? У меня, вполне возможно, больное сердце, после всех тех несчастий, которые со мной случились в последнее время! Я прочитала в газете, что воздух в этом туннеле столь тяжёл, столь гнетущ и зловонен, что для нормального человека он невыносим… Ах! Мой Бог! Мы уже в этой дыре… отверстии, а я до сих пор не нашла моих солей… какая фатальность! Ах… Вот и они, наконец-то!
И когда Флош поднесла свои волшебные соли к носу, в купе вновь появился дневной свет. Весеннее солнце взорвалось, воспламеняя ледники итальянского склона гор… окрасив серебром холодные пики Альп, рассевшихся вокруг них в кружок, словно шаманы аборигенов из диких американских племён.
Они, эти горы, были одновременно красивы и мало симпатичны. Этри, испуганная, отвела глаза от окна… ей уже казалось, что это она виновна во всех несчастьях Флош.
Но поезд на полной скорости унёс её вдаль от этих чудовищ. На большом расстоянии, увенчанные лёгкими белыми облаками, они уже не казались ей такими угрожающими. А Флош, между тем, что-то усердно записывала в свой блокнотик: «Я считаю, вполне обоснованно, что французско-швейцарский склон горы – инженерное совершенство. Итальянский же – это сама мать природа и поэзия!»
И когда, через её плечо Этри прочитала эти строки: «Природа и поэзия», они показались ей этаким невероятным деликатесным пустячком рядом с простоватой Флош. Эти слова прокатились много раз в её рту, оставив в нем вкус леденца. «Природа и поэзия!» – к чему говорить больше? Разве… просто ещё раз произнести итальянское название городка Беллинцона… разве это уже не романс… не поэзия? И этот столь чувственный язык, сотканный, главным образом, из согласных, не придуман ли он для того, чтобы быть приятным для рта и ушей человеческих! И все это во время оглушительной весны… какое Божье благословение! И неужели свершилось… мы уже в Италии?
Стены деревенских домиков тем временем окрасились в розовый цвет, цвет оплетавших стены кустов. Этри отрегулировала свой лорнет. Какой вид? Роза многоцветковая! Маниакально увлечённая пейзажем, она могла увидеть растение и назвать его в соответствии с его классическим обозначением в каталоге. Страсть к природе и ботанике преследовала её всю жизнь, и Этри буквально подавляла своих подруг умением упоминать к месту названия растений, окрашивая их варварские простонародные названия классическими определениями на латыни. Этри жалела весь мир, и в частности, сегодня, Флош, не раня её самолюбие и не пробуя в её присутствии изъясняться латинскими терминами.
В Кьяссо по вагонам распространился слух, что поезд собирается надолго остановиться. Это была официальная граница, итальянская таможня, и забастовка железнодорожников подоспела как раз к этой станции. Несколько военных тянулись уже вдоль перрона вокзала, чтобы оповестить всех о происходящем. Флош принялась оплакивать своё путешествие. Усатые таможенники кричали в специальные раструбы о досмотре багажа. С ключами в руках Этри спускалась с подножки вагона, когда кто-то рядом тихо произнёс её девичью фамилию… Странное ощущение, которое она при этом испытала в это мгновенье, позволило ей ощутить себя на десять лет моложе. Она повернулась и оказалась визави с двумя молодыми женщинами с приветливыми лицами… и по виду они ей показались иностранками.
– Неужели это ты, Джозефа…?! – и их голоса угасли в радостных лобызаниях и объятиях.
– Как, ваше Высочество! Какой любопытный случай, какое совпадение привело к тому, что мы с вами встретились в Кьяссо?
Принцессы объяснили, что затеяли эту свою поездку к умирающему дяде. Они говорили об Эдварде, Уильяме, о Умберте и Франце-Иосифе, их всех увенчанных коронами головах, как Этри называла их братьев и кузенов… и это было чрезвычайно странно… эта династическая, иерархическая непринуждённость на набережной Кьяссо.
Никогда ещё эти три молодые женщины не виделись с того самого времени, когда проводили вместе дни и ночи в монастырском пансионе, где Этри приобрела дружбу этих респектабельных и достаточно лестных для её самолюбия подружек.
Она вспомнила воскресенья и каникулярные дни, проведённые у королевы в изгнании, в Пасси, где принцессы ей показывали с гордостью, в уединённом павильоне, портреты короля, их отца, и многочисленные флаги и штандарты былых времён, снятые с древков, спасённые от натиска воспалённых ненавистью к приличным людям люмпенов, к так называемым узурпаторам, кои раньше покоились в их дворцах, выцветшие в долгих доблестных походах, испачканные глиной окопов, пробитые вражескими пулями, и даже испачканные кровью бесстрашных воинов. Этри даже покрывалась мурашками, глядя на них, настоль она верила в эпические чудеса. Там же стояли стеллажи, где под стёклами выстроились рядами коллекции старинных монет и пистолетов. Король, искусный стрелок, коллекционировал оружие и собрал славную коллекцию его образцов. Огромный портрет самого короля в центре зала представлял его в форме генерала, этакого фата и донжуана, правда, немного толстоватого. Этри, тогда ещё ребёнку, хотелось бы, чтобы он выглядел потеатральней, постройнее, как принц из детских сказок. Но блистательная военная форма, кровавые трофеи, прекрасные дамы на заднем плане и её воображение девятилетней девочки делали из него, тем не менее, сказочного героя.
Те времена в Пасси всегда начинались с партий игры в прятки. Затем они отправлялись в комнату принцесс, большую белую и голую комнату, со стойким неприятным, затхлым запахом, который впоследствии у Этри всегда ассоциировался с её детством. Три маленькие железные постели, покрытые белым лаком, были установлены вдоль стены и большая королевская корона с золотой лилией для них служила балдахином.
Одного взгляда на своих старинных подруг хватило Этри для того, чтобы все эти воспоминания промелькнули в её голове. Донья Джозефа, с любезной улыбкой, рассказывала о своих, в то время как Донья Алисия интересовалась жизнью Этри. Их прелестные манеры были сравнимы с художественным произведением, они доставляли эстетическое удовольствие своей красотой и гармонией. Эти инфанты, однако, при всем том были простыми, весёлыми, и немного наивными, как почти все Принцессы, и Этри подумала о красивых нежных экзотических плодах, которые выращивают в оранжереях, оберегая от вредного воздействия местного климата.
Между тем таможенник, остепенённый протоколом, уважительно приблизился к княжеской семье, и, включив в их «свиту» заодно и Этри, присовокупил к их багажу её чемоданы, и даже багаж Флош, после чего, целуя руки сильных мира сего, сообщил, что не им совсем не обязательно открывать чемоданы и предъявлять их содержимое к досмотру.
Время поджимало. Этри почтительно склонилась с к рукам этих небесных аристократок, покрытых крупными драгоценными камнями, и возвратилась в свой вагон.
Флош, которая из окна следил за всеми перипетиями происходящего, ничего не поняла в этом приключении.
– Какие у вас есть красивые знакомые, моя дорогая! А я их принял за немок-гувернанток. Ах! Они удостоены чести путешествовать вместе с вами! Впрочем, из этих трёх женщин, именно вы и только вы казались мне достойном обращения «её Высочество»!
Этри немного презирала свою подругу за этот пассаж, отдающий откровенным подхалимство… но ничего не сказала и лишь посмотрела в окно.
Все устраивается само собой, как говорил один мудрец. Поезд тронулся, несмотря на забастовку, и две подруги, счастливые, что им удалось ускользнуть от крупных неприятностей, следили за меняющимся по мере продвижения поезда пейзажем вдоль голубого цвета озера Кома… рука об руку, нос к носу у окна в коридоре.
– Это действительно Италия, и моё Комо, встречи с которым я так ждала! – воскликнула восторженно Флош, – сколько лет прошло с тех пор, как я гуляла по берегу этого озера. Но сколько утилитарной изобретательности у людей, лишённых поэтичности! Посмотрите на эти меловые сооружения для жизни аборигенов… бесконечные… и почему их там воткнули, я вас спрашиваю? Чтобы есть, спать, производить грязь и прочие отходы своей жизнедеятельности! Что касается меня, то среди такой прекрасной природы я тысячу раз предпочла бы жить лучше обнажённой, как Адам и Ева, заниматься любовью, есть съедобные корни и варёные яйца!… (Тут Этри принялась смеяться.)
– Вы…! Как вы можете! В вас нет ни серьёзности, ни поэтичности… и это меня очень удивляет, так как вы мне очень симпатичны!
Этри была счастлива, узнав, что она симпатична Флош, но главным образом тому, что они с ней все равно остались настоль же далеки, как и раньше… несмотря на такую интимность, к которой их вынуждала находиться обстановка поезда!
Они приближались к Милану, и их нетерпение, связанное с ожиданием этого события, накладывало свой отпечаток на эти однообразные и тягостные последние часы перед прибытием на Миланский вокзал. Впрочем, Ломбардия, которую они пересекали в этот момент, однообразно покрытая зелёными виноградниками… и такими же зелёными коренастые шелковицами, оказывая на них гипнотическое воздействие, вводя в сопорификическое, полусонное состояние. Однако классический энтузиазм Флош вынудил Этри обратить внимание на её подругу. Снисходительно посмотрев на неё, она встала… потом вновь села… поднялась ещё раз, чтобы посмотреть в окно и на свою подругу… и так несколько раз, после чего изобразила на своём лице усталость.
– Неужели вы заболели, моя дорогая подруга? Боже! Как я довольна. Я вас люблю все больше и больше, несмотря даже на то, что ваше совершенство лишь подчёркивает мои слабости и недостатки. Ах! Вы прелестны и очень симпатичны! Ради вас я готова на все…! – И после небольшой паузы продолжила, – Держите, вот моя подушка, моя шаль и соли лаванды…
В оглушительном ритме тарара-бом-бом-тарара о стыки рельс поезд прибыл на вокзал.
Наши паломницы сошли на Миланский перрон. Отдавая свои билеты они заметили бежевый костюм и шляпу типа «Панама» с торчащим из под неё заострённым носом под тенью её полей.