Выжить, чтобы помнить. Часть 1. Роман
- -
- 100%
- +
Поднялся на чердак, лёг на матрас и не спал до утра. Он слышал, как Зоя гремит посудой, как Надежда смеётся где-то в гостиной, как за окном воет ветер. Он считал часы до того момента, когда сможет уйти. Но внутри него росло сомнение: а что, если это ловушка? Что, если мужчина работает на отца и проверяет его? Он вспомнил, как Анна говорила: «Не верь незнакомцам, Маркушка. Даже если они говорят то, что ты хочешь услышать».
Наутро он стоял у окна и смотрел, как отец грузит чемодан в багажник. Надежда сидела в машине, не оборачиваясь. Валентин посмотрел на чердак — Марк отшатнулся, но отец уже отвернулся, сел за руль, и джип выехал за ворота, оставляя на снегу две чёрные колеи.
В доме стало тихо. Зоя мыла полы, и в коридоре пахло хлоркой и холодом. Марк спустился вниз, в гостиную, и встал у камина, глядя на дорогие вещи, которые никогда не были его. Хрустальная ваза, фарфоровая статуэтка, золотая рамка с фотографией — но на ней была не Надежда, а женщина, которую он никогда не видел. Он подошёл ближе, взял рамку, перевернул. Сзади была надпись карандашом: «Лена, 1995».
Сердце его забилось быстрее. Он сунул фотографию в карман, рядом с конвертом. В этот момент дверь кухни скрипнула, и он обернулся. Зоя стояла на пороге, опираясь на швабру. Она смотрела на него, и в её глазах не было равнодушия, которое он привык видеть.
— Я знаю, что он приходил, — сказала она тихо, и голос её дрожал. — Я видела его ночью. Ты поедешь?
Марк сжал в кармане конверт и фотографию.
— Не знаю, — ответил он, и голос его был хриплым. — А ты бы поехала?
Зоя помолчала, потом медленно кивнула.
— Я бы поехала. Но сначала я бы проверила, кто этот человек. У Анны была подруга, тётя Люба. Она живёт в соседнем доме. Если кто-то знает правду о твоей матери — это она.
Марк вышел через чёрный ход, как и тот мужчина. Снег хрустел под ногами, и он шёл, сжимая в руке конверт, чувствуя, как бумага намокает от пота. Он нашёл тётю Любу — старую женщину с седыми волосами и руками, изрезанными морщинами. Она открыла дверь, посмотрела на него и заплакала.
— Ты — Марк, — сказала она, и голос её дрожал. — Я узнала тебя по глазам. Как у матери.
Она впустила его, напоила чаем с вареньем, и рассказала, что Лена действительно жива, что она боялась вернуться, потому что Валентин угрожал убить Марка, если она появится. Что она писала письма Анне, и Анна их прятала.
— Но она заболела, — сказала тётя Люба, вытирая слёзы. — Рак. Она лежала в больнице в Питере, в прошлом году. Я ездила к ней. Она просила передать тебе, что любит тебя и что хочет, чтобы ты уехал, как только сможешь. Она оставила тебе свою старую квартиру. Всё оформлено на тебя, через юриста. Но юрист умер, и документы затерялись. Если ты поедешь, то сможешь восстановить права.
Марк сидел и слушал, чувствуя, как чай обжигает горло. Он думал о том, что у него есть адрес, но нет документов, что он может поехать и найти мать, но она больна, и он не знает, как её спасти. Что у него есть деньги, но их хватит только на билет и еду на несколько дней.
Он вернулся в пустой дом, поднялся на чердак, сел на матрас и разложил перед собой всё: фотографию Лены, конверт, билет, листок с адресом. За окном темнело, и снегопад усиливался. Он слышал, как Зоя внизу напевала что-то грустное, как скрипели ступени под её ногами. И вдруг он понял, что его выбор не между «уехать» и «остаться». Он должен решить, верить ли незнакомцу, который пришёл ночью, или тёте Любе, которая плакала при нём, или Зое, которая смотрела на него с жалостью.
Он закрыл глаза, и перед ним встало лицо Анны — улыбающейся, с морщинками у глаз. Он услышал её голос: «Ты сильный, Маркушка. Самый сильный». Он открыл глаза, взял билет и сжал его в кулаке. Он решил, что поедет. Но сначала он найдёт документы в кабинете отца, чтобы доказать своё право на квартиру. Даже если это риск. Даже если это ловушка.
Он спустился в кабинет, открыл сейф — код он знал, потому что подсматривал за отцом много раз. Внутри лежала папка с его именем. Он открыл, перелистал бумаги и нашёл свидетельство о рождении, договор купли-продажи квартиры в Питере, и письмо от Лены, датированное прошлым годом: «Марк, если ты это читаешь, значит, я уже не в силах писать сама. Прости, что не забрала тебя. Я боялась. Но квартира — твоя. Никому не давай её. Это твой дом. Твой, а не его. Я люблю тебя, сын».
Марк сунул все бумаги в рюкзак, который Анна когда-то сшила ему из старой скатерти. Надел куртку, взял билет, вышел через чёрный ход и пошёл на вокзал, не оглядываясь. Снег падал ему на лицо, таял и стекал по щекам, как слёзы, которых он не плакал. В кармане лежала фотография матери, улыбающейся в 1995 году, и он знал, что даже если она больна, он найдёт её и скажет, что он выжил. Что он сделал это. Назло всем.
Глава 7
Марк проснулся от запаха. Не от того, который всегда был на чердаке — пыль, старая шерсть, собственный пот, — а от чужого: резкого, с ноткой одеколона и бумаги. Он сел на матрасе, и половица под ним скрипнула — внизу, в гостиной, кто-то говорил. Голос Надежды был тягучим, как патока, но второй — сухой, рубленый — перебивал её через слово.
Марк подполз к двери, прижался щекой к щели. Пахло кофе и табаком, хотя никто не курил — отец был на дежурстве. Он услышал: «…замкнутый, почти не говорит. Мы хотим, чтобы он стал человеком». И второй голос спросил: «Каковы ваши ожидания?» Марк отпрянул, ударился плечом о косяк, и доска лязгнула. Внизу стало тихо.
— Марк! — голос Надежды взлетел, как плеть. — Спускайся! Немедленно!
Он встал, натянул свитер — горло сдавило, и он сунул руку в карман. Ингалятора не было — оставил на тумбочке, где Зоя ставила тарелку. Он спустился, держась за перила, и каждая ступенька скрипела по-разному: третья — резко, шестая — глухо, как вздох. В гостиной горел камин, и в его свете стоял мужчина — высокий, в сером пиджаке, с сединой на висках. Он смотрел на Марка так, будто взвешивал его на ладони.
— Подойди, — сказала Надежда, и её улыбка была как засохшая корка.
Марк сделал шаг, остановился. Ботинки были на два размера больше — он чувствовал, как пятки скользят внутри. Мужчина шагнул к нему, и пол под ним не скрипнул — он ступал бесшумно, как отец, когда хотел застать врасплох.
— Здравствуй, — сказал он, и его голос был низким, без интонации. — Я Виктор Степанович, твой гувернёр.
Марк смотрел на его руки — длинные пальцы, без колец, с жёлтыми пятнами на указательном от никотина. Он ждал, что они схватят его за плечо, но они просто висели вдоль тела.
— Отвечай, — вмешалась Надежда, и её голос стал острее.
— Здравствуйте, — выдохнул Марк, и воздух вышел со свистом.
— Громче, — сказал гувернёр, не повышая тона.
Марк повторил, и голос сорвался на хрип. Он увидел, как Надежда поджала губы, и в её взгляде мелькнуло удовлетворение — она ждала, что сейчас начнётся. Но Виктор Степанович просто повернулся и пошёл в кабинет, не оборачиваясь.
— Иди за мной, — бросил он через плечо.
Кабинет пах старыми книгами и пылью, которую Анна когда-то вытирала влажной тряпкой — Марк помнил её запах, смешанный с мылом. Теперь здесь пахло только чужим одеколоном. Гувернёр сел за стол, достал из портфеля тетрадь и ручку — чёрную, с золотым ободком. Он положил перед Марком лист бумаги.
— Напиши имя.
Марк взял ручку. Она была тяжёлой, и пальцы дрожали. Он вывел: «МАРК» — буквы прыгали, как на волнах.
— Фамилию.
«ИВАНОВ». Он знал, что это не его фамилия, но так было в документах, которые отец прятал в сейфе.
Гувернёр протянул ему другой лист — с текстом, напечатанным на машинке.
— Читай.
Марк вдохнул, и воздух застрял в горле. Он начал: «Ве-чером солнце… за-го-ри-зонт». Он запнулся, чувствуя, как губы немеют.
— Горизонт, — поправил гувернёр, и его голос был ровным, как доска. — Что это?
Марк вспомнил, как Анна показывала ему в окно: «Видишь, Маркушка, где небо с землёй встречается? Это горизонт». Он выдохнул:
— Линия, где небо встречается с землёй.
— Правильно. Кто тебя учил?
Марк сжал ручку так, что золотой ободок впился в ладонь. Он не хотел говорить про Анну — каждый раз, когда он произносил её имя, внутри что-то ломалось.
— Анна, — сказал он, и голос дрогнул. — Она умерла.
Гувернёр не ответил. Он взял его за запястье — пальцы были холодными, сухими, как пергамент, — перевернул ладонь вверх. На коже, у основания большого пальца, желтел синяк — вчерашний, от удара о перила, когда он упал на лестнице. Марк дёрнулся, но гувернёр держал крепко.
— Откуда это? — спросил он, глядя не на синяк, а в глаза Марку.
— Я упал.
— На левом предплечье тоже, — сказал гувернёр, и его пальцы скользнули выше, к локтю, где под рукавом скрывались старые, жёлтые следы от ремня. — И на спине, полагаю. Ты часто падаешь?
Марк молчал. Он слышал, как тикают часы — громко, отрывисто, как удары. Он чувствовал, как пот стекает по спине, и свитер прилипает к коже.
— Я неуклюжий, — выдавил он, не поднимая глаз.
Гувернёр отпустил его руку. Он долго смотрел на Марка, и в его взгляде не было ни злости, ни жалости — только холодное внимание, как у человека, который собирает улики.
— Начнём с алфавита, — сказал он. — Называй.
Марк начал: «А, Б, В, Г, Д…» — и на «Ё» запнулся.
— Что такое «Ё»?
— Буква, — неуверенно ответил он.
— Правильно. В русском языке тридцать три буквы. Почему ты запнулся?
— Я не знал, что она есть, — сказал Марк, и слова вырвались помимо воли.
Гувернёр взял тетрадь, открыл чистую страницу.
— Теперь будешь знать. Запоминай порядок. Через десять минут проверю.
Он откинулся на стуле, достал из кармана книгу — тонкую, в коричневой обложке — и начал читать, не глядя на Марка. Марк сидел, глядя на страницу, но буквы плыли. Он думал о том, что гувернёр увидел синяки, что он может рассказать Надежде, и тогда будет хуже. Он слышал, как за стеной Зоя мыла посуду — вода лилась, звякали чашки. Он считал удары воды, чтобы не думать о боли.
На шестой день они решали арифметику. Гувернёр написал на листе: «У Пети 5 яблок, у Васи 3. Сколько вместе?»
— Восемь, — сказал Марк, и ответ вылетел сам собой, без усилия.
— Запиши решение.
Марк взял ручку. Он не знал, как записать то, что видел в голове — просто числа, которые складывались, как кубики. Он попытался написать столбиком, но перепутал разряды.
— Неверно, — сказал гувернёр, и в его голосе впервые появилась резкость. — Я объяснял вчера. Ты слушал?
— Я слушал, но…
— Перепиши.
Марк попытался снова. Рука дрожала, и цифры выходили кривыми, как паутина. Гувернёр взял лист, разорвал его пополам, и сухой треск бумаги ударил по ушам.
— Ты не стараешься, — сказал он, и его голос стал ледяным. — Ты притворяешься, чтобы я ушёл. Но я не уйду, пока не добьюсь.
Марк почувствовал, как к горлу подступает ком. Он не плакал при отце, не плакал при Надежде, но сейчас слёзы потекли сами — горячие, солёные, они падали на тетрадь и размывали чернила.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.