Под властью пугала
- -
- 100%
- +
– Как же так! – возмутился Хамди. – Должен быть дежурный врач! Скажи, пусть позовут дежурного врача!
Спустя еще два часа из больницы сообщили, что дежурный врач прийти не может. Он с медсестрами выпил лишнего за здравие королевской четы и был отправлен домой.
Дед Ндони умер под утро.
Все в бессилии наблюдали, как он дернулся в последний раз, пробормотав сквозь слезы:
– Бедные мои дети! О господи, что с ними будет?
Хайдар сложил ему руки на груди и, вытащив из-за пояса большой платок, подвязал челюсть. Второй платок он взял у Рамазана и связал им ноги мертвеца.
Заключенные постояли некоторое время молча.
– Бедный дед Ндони! Такой был смирный.
– Хороший был человек.
– Сколько у него детей?
– Семеро.
– Так много!
– И что же с ними теперь будет?
На этот вопрос не мог ответить никто.
К обеду появилось двое надзирателей с носилками. Они наклонились, чтобы поднять покойника за ноги и за руки и швырнуть на носилки, но Хайдар остановил их. Он постелил на носилки старую бурку деда Ндони и сделал знак Лёни. Вдвоем они осторожно, словно боялись причинить ему боль, опустили тело на носилки. Хайдар стянул со своей постели серое солдатское одеяло, и накрыл покойника.
– Давайте, друзья, проводим деда Ндони, – предложил Хаки.
Он, Хайдар и еще двое заключенных подняли носилки на плечи и пошли.
В камере собрались почти все заключенные тюрьмы. Они расступились, давая дорогу, и молча двинулись следом за носилками.
Шли медленно, словно стараясь отдалить момент расставания со стариком; носилки несли поочередно.
У выхода остановились, ожидая надзирателей, еле пробравшихся сквозь молчаливую толпу. Дверь открылась, надзиратели взяли носилки.
Дед Ндони вышел наконец из тюрьмы.
Заключенные молча разошлись по камерам. Говорить не хотелось. Как знать, может, и им суждено выйти из тюрьмы так же?
Лёни в тот день было очень тоскливо. Хаки, хотя и заметил это, не пытался по своему обыкновению отвлечь его. Он и сам сидел понурившись.
– Бедный дед Ндони! – проговорил Тими. – Ему всего два месяца оставалось.
– Правда? Как жаль! – сказал адвокат.
– Он дождаться не мог, все дни считал. Еще два месяца, говорит, и вернусь к ребятишкам. Скучал по ним – страсть.
– Странная штука жизнь, – в раздумье проговорил адвокат. – Ее начинаешь по-настоящему ценить, только когда сталкиваешься со смертью. Увидишь смерть и спрашиваешь себя, что же такое жизнь? Откуда ты пришел и куда уйдешь? А когда все идет своим чередом, так об этом не думаешь.
– Просто жизнь сильнее смерти.
– Жизнь всеобъемлюща, смерть лишь ее составная часть.
– Перед лицом смерти мы понимаем цену жизни, а в неволе – цену свободы.
– Все относительно, – проговорил Хаки. – Что такое свобода? Для нас свобода – выход из тюрьмы, а для тех, кто на воле…
– Свобода – понятие философское, – сказал адвокат, – она и не может быть одинаковой для всех.
– В том-то и беда, что философские определения свободы слишком заумны, непонятны. Их при желании можно истолковать и так и этак. Недаром тираны громче всех кричат о свободе.
– Говорят, что философией можно заниматься лишь на сытый желудок. По-моему, это не так. Размышлять о смысле существования как раз и любят больше всего бедолаги, неудовлетворенные жизнью. Вот мы, например, много ли думали о том, что такое свобода, пока не оказались за решеткой?
Хаки пожал плечами. Адвокат рассуждал:
– В былые времена люди, стремясь сосредоточиться на духовном, трансцендентном, постились, уходили в пустыню, уединялись в пещерах, умерщвляли плоть… Сейчас утверждают противоположное – мыслить об отвлеченных предметах способен лишь человек сытый и обеспеченный всем необходимым. А по-моему, и то и другое ерунда. Первые, намучившись, приходят к выводу, что жизнь не стоит и грота, а вторые, даже не вкусив жизни как следует, тоже объявляют, что она ничего не стоит.
– Конечно, не стоит мучиться, чтобы прийти в конце концов к неверному выводу, – сказал Хаки. – Поэтому я пустынников не одобряю, но и современных философов тоже, и все-таки второй путь вернее, ведь так?
– Опять в философию ударились? – вмешался Хамди.
– У нас в деревне был один ученый, – начал Тими. – Звали его Козма. В Афинах учился. Умный был, ничего не скажешь. Так вот он каждую недолго ходил на кладбище. Придет, сядет и сидит там часа два. «И чего ты, Козма, ходишь на кладбище? – спрашивают люди. – Ведь у тебя там никто из родственников не похоронен». – «Неважно, – отвечает, – человеку полезно иногда посидеть на кладбище, о смерти подумать. Это делает его лучше, очищает от скверны».
– Правильно говорил, – одобрил Хайдар. – Вот умер дед Ндони, а мне теперь так горько становится, что мы мало ему помогали, ведь могли бы и больше. А если б мы не ладили, если бы разругались?
– Здесь ни одного не найдешь, кто бы хоть раз поссорился с дедом Ндони, – сказал Тими. – Хороший он был. Это сразу было видно, как на него посмотришь.
– Недаром говорят: лицо – зеркало души, – вставил Хамди.
– Если бы это было так, – возразил адвокат, – то сколько красавцев стали бы уродами.
– Он был страдалец, – заметил Хайдар.
– Кончились теперь его страдания. Так что правильно у нас делал один старик, – снова вспомнил свою деревню Тими. – Нищий был, а ничего-то ему не нужно было, ни денег, ни одежды, ничего. Знаете, как он говорил: «У меня все есть. Солнышко меня греет, цветочки вон цветут, детишки гомонят, по ночам звезды светят… Друзья есть верные, не бросают меня, хоть люди надо мной и смеются… А самое главное, видишь, какой мир наш большой и лет человеку отпущено много…»
– Это все относительно, – сказал Хаки.
Прошел и этот печальный день. Тюрьма снова погрузилась в свои обычные заботы.
В последних числах мая выпустили Хамди. Его вызвали к начальству и сказали, чтобы готовился к выходу из тюрьмы. Покончив с формальностями, Хамди вернулся в камеру за вещами. Взял он лишь носильное белье. Стали прощаться.
– До свидания, Хайдар! – Добрый горец пожал ему руку, притянул к себе.
– Не забывай нас, Хамди!
– Никогда не забуду, Хайдар. До свидания, Халим. Будьте все здоровы, друзья! До свидания, Лёни!
Они проводили его до выхода, постояли, пока он вышел, помахав им рукой, и возвратились в камеру, молчаливые и подавленные, как в день смерти деда Ндони.
– Странно, радоваться надо, а мы грустим, – сказал адвокат.
– Нет, мы рады за Хамди, только жаль расставаться, – пояснил Хаки.
– А по-моему, мы просто эгоисты: расстроились, что не нас освободили.
– Ничего, и нас освободят.
– Вас-то да, а вот меня вряд ли.
– Выпустят и тебя, джа Хайдар.
– Вряд ли, Халим.
– Да тебе всего два года осталось!
– Я боюсь того дня, когда меня выпустят.
– Почему?
– Тот, кто меня сюда посадил, наверняка будет меня подстерегать.
– Неужели он такой подлый?
– Да уж от него благородства не жди.
– И как это ты оставил в живых этого зверя…
– Мы с Лёни поторопились. Вроде оба не из робкого десятка, да вот ума не хватило, – улыбнулся Хайдар.
Лёни уже знал, что в тюрьму Хайдара Кочи привела родовая вражда с Абазом Купи.[82] Однажды Хайдар выстрелил в него на базаре в Круе, но попал в жандарма, бросившегося к нему. Сам Абаз спрятался под стойку в кофейне. Жандармы открыли стрельбу. Раненого Хайдара разоружили. За ранение жандарма его приговорили к восьми годам тюрьмы.
VII
Нуредин-бей вылез из машины и осмотрелся. Шумели сосны, в лицо пахнуло свежестью. Он глубоко вдохнул, и в легкие хлынул чистый воздух.
Действительно очень красивое место. Недаром его высокое величество приезжает сюда каждое лето отдохнуть после морских купаний в Дурресе.
Остальные приглашенные, во фраках, цилиндрах и котелках, стояли кучками, разговаривая, на поляне у родника. Трое жандармов отталкивали подальше от господ любопытных крестьян, которым непременно хотелось посмотреть, что тут происходит.
Все было готово, но дело застопорилось из-за королевского духового оркестра. Он отправился сюда еще вчера на военном грузовике, да, видно, застрял где-то в пути.
Нуредин-бей подошел к министрам.
– Bonjour, – поздоровался он с министрами.
– Bonjour.
– Почему не начинаем, господин министр?
Господин Муса Юка, нахмурив брови, неохотно ответил:
– Да эти чертовы дудочники еще не приехали.
– Да вот они! – воскликнул кто-то.
Действительно, на шоссе, спускавшемся к источнику, показались «дудочники» – они шли пешком, в расстегнутых мундирах, потные и распаренные от жары, и тащили свои инструменты: кто на себе, а кто и волоком. Как выяснилось, военный грузовик с бесконечными остановками довез их до Круи, а утром окончательно сломался и их высадили в нескольких километрах от источника. Бросившийся навстречу музыкантам офицер делал им отчаянные знаки остановиться поодаль, но они, не обращая на него никакого внимания, с пересохшими от жажды губами рванулись к воде. Несколько громогласных приказаний, и вот они кое-как построились, пытаясь застегнуться и стать по стойке «смирно». Раздался звук трубы. Музыканты двинулись строевым шагом, потом остановились. Дирижер обернулся, ожидая знака. Кто-то взмахнул рукой. Оркестр грянул гимн его высокого величества. Среди сосен заметались перепуганные птицы. Какой-то офицер опрометью кинулся к оркестру. Гимн оборвался беспорядочным всплеском звуков, закончившимся глухим ударом барабана. Оказывается, господа министры еще не собрались. Команды: «Внимание!» «Смирно!» Дирижер застыл с поднятыми руками и свернутой набок шеей: он снова ждал сигнала.
Наконец сигнал подан. Господа снимают цилиндры и прикладывают руку к сердцу – это приветствие по-зогистски. Жандармы отдают честь. Министр, взгромоздившись на ящик, достает из кармана листок и начинает речь:
– Дамы и господа!
Мы имеем счастье находиться у нового величественного сооружения, которое как бы символизирует еще одну ветвь в венце заслуг нашего августейшего монарха, нашего гениального короля, великого Зогу. (Аплодисменты.) Сегодня, по случаю десятилетия провозглашения монархии, мы открываем новый источник, который будет освежать путников, осененный именем лучезарнейшей Матери Нации. Грядущие поколения, глядя на это сооружение, пожелают ее душе блаженства в благолепнейших уголках рая.
Это важный плод нашего прогресса под гениальным руководством его высокого величества. Давайте же вспомним все, что было создано стремительными темпами с тех пор, как его высокое величество укрепил государство и обеспечил порядок в стране. За это десятилетие были проложены дороги: Тирана – Ндроть, Пука – Тяф Мали, Буррель – Бургайет. Построены мосты: Дёльский, Мулэтский, Лянский и Боршский. Воздвигнуто одно из прекраснейших сооружений города – королевская вилла в Дурресе, снабженная всеми элементами современного комфорта: центральным отоплением, водопроводом, электрическим освещением, а также автоматической телефонной связью. За последние десять лет построены также следующие крупные объекты: в Шкодре – казармы имени Скандербега и два армейских склада, в Эльбасане – казарма «Краста» и тоже два армейских склада, в Гирокастре приспособлена под тюрьму прекрасная старинная крепость. В Бурреле воздвигнуто здание жандармерии и новая тюрьма. И наконец, сегодня мы открываем вот этот источник, еще одно сооружение его высокого величества, второй источник после Богского, украшающего курорт. (Аплодисменты.) Таковы, дамы и господа, колоссальные достижения, характеризующие благословенную эпоху его высокого величества. (Аплодисменты.) Этих достижений мы добились, дамы и господа, благодаря тому, что во главе албанского народа стоит гениальный король, чутко прислушивающийся к требованиям времени, самый выдающийся деятель Албании за последние столетия, путеводная звезда, взошедшая на албанском небосводе среди светящейся туманности, которую представляют собой души людей, преданных идеалу. (Аплодисменты. Выкрики: «Да здравствуют король и королева».)
По сему случаю, дамы и господа, наш долг – выразить свою признательность фашистской Италии, нашей великой союзнице, и великому дуче. (Выкрики: «Да здравствует наша великая союзница!»)
По окончании речи девочка в народном костюме на подносе подала министру ножницы, и тот разрезал ленту. Муфтий Тираны воздел руки к небесам и, пропев по-арабски суру, закончил по-албански: «Помолим же аллаха ниспослать блаженство душе Матери Нации в высочайших сферах рая и долгой жизни королю и королеве! Аминь!» Его преосвященство епископ, сложив пальцы щепотью, осенил крестом источник и его чистую воду. Во время процедуры освящения он бормотал что-то по-гречески, а закончил тоже по-албански: «Благослови, господи, это великое творение нашего августейшего короля!»
Его превосходительство министр наполнил стакан водой из источника и поднес ко рту; оркестр заиграл военный марш.
Едва церемония закончилась, как все опрометью бросились на лесную поляну, где были накрыты столы. Нуредин-бей презрительно наблюдал, как его коллеги потрусили к поляне. Несколько господ, судя по всему газетчики, стянув жареного барашка вместе с вертелом, бодро тащили его к своему столу. Кто-то нагрузился бутылками с шампанским, неся их во всех карманах, под мышками и в руках.
«Руководители нации, а людьми так и не стали, – подумал Нуредин-бей. – С собственным желудком не совладают. Можно подумать, с голоду помирают, а ведь каждый день нажираются как свиньи».
Нуредин-бей неторопливо направился к поляне, где все давно уже расселись по местам. Неожиданно его чуть не сшиб Вехби Лика, пятившийся задом, чтобы сфотографировать своих коллег, уютно усевшихся по-турецки вокруг барашка, с вилками и ножами наготове.
– Пардон, Нуредин-бей.
– Что это вы делаете, Вехби-эфенди?
– Снимаю для газеты. Получится прекрасный репортаж. Вы знаете, мы поспорили, кто больше съест.
– Ну, давайте, давайте.
И Нуредин-бей двинулся к столу, за которым сидели министры.
– Простите, Нуредин-бей, – окликнул его Вехби Лика. – Вы позволите мне вас запечатлеть? На фоне этих великолепных сосен выйдет такой снимок! Можно?
– Пожалуйста.
– Позвольте один вопрос. Скажите, на какой пост назначил вас его высокое величество? Это нужно для подписи под фотографией.
– Лучше не помещайте мою фотографию в газете, Вехби-эфенди, – помрачнел Нуредин-бей.
– Но почему же? Это большая честь для моей газеты! Я могу написать, скажем, так: «Наш бывший посланник…»
Нуредин-бей удалился, не дослушав.
Перед ним с поклоном остановился официант. Гафур-бей, взяв за локоть Нуредин-бея, потянул его к стулу рядом с собой.
– Пожалуйста, сюда, Нуредин-бей.
– Почему я тебя раньше не заметил, Гафур-бей?
– Я только что приехал. Машина испортилась по дороге.
– Какая неприятность! Обратно поедем на моей машине. Мне одному скучно.
– Хорошо, поедем, Нуредин-бей. Я тоже скучал один в дороге. Ты видел его высокое величество?
– Нет, он еще не вернулся. Ты не знаешь, когда он приедет?
– Не знаю, Нуредин-бей. Может, в конце месяца.
– Джафер-бей говорит, что он может задержаться до самого ноября.
– Все может быть.
Нуредин-бей нахмурился. Он не одобрял столь долгого отсутствия короля. Вот уже четыре месяца, как король отправился в свадебное путешествие на яхте вдоль побережья Адриатики.
– Затянулся медовый месяц! – пробормотал он про себя.
– Что поделаешь, Нуредин-бей, – так же тихо сказал Гафур-бей и пропел еле слышно:
Ах, тяжела же ты, страсть,Да на старости лет…Да ты пей, Нуредин-бей. Твое здоровье!
– Как ты думаешь, не смогу ли я с ним увидеться до возвращения?
– Вряд ли, Нуредин-бей. Он никого не принимает, кроме премьер-министра и господина Мусы Юки.
Нуредин-бей помрачнел еще больше.
– Да ты не расстраивайся! Что такое два-три месяца? Давай за твое здоровье!
VIII
Нуредин-бею не пришлось ожидать три месяца. Король вызвал его на специальную аудиенцию в начале октября.
Нуредин-бей с некоторой робостью входил в кабинет Ахмета Зогу. Целых десять лет он провел в Европе в качестве посланника короля албанцев, десять спокойных лет вне поля зрения своего хозяина, избавленный на весь этот срок от его прихотей и капризов. Интересно, зачем он отозвал его на родину? Что это: прихоть, чьи-то козни или король действительно нуждается в нем?
«Международное положение очень осложнилось, – размышлял Нуредин-бей. – Может быть, он на самом деле нуждается в моих советах? На какой пост он меня назначит? Сделает членом кабинета? Может, даст какое-нибудь ведомство? А вдруг назначит премьером? Почему бы и нет? Все эти субъекты, которых он меняет, как лошадей, мне в подметки не годятся ни по опыту, ни по образованию. Правда, они православные, а его величество придает этому большое значение, но и премьер-мусульманин тоже вполне бы сгодился. А для равновесия я ввел бы в кабинет двух-трех самых что ни на есть православных министров. Но смена премьер-министра означает обычно изменение политики. Пойдет ли на это его высокое величество?»
Он быстро оглядел кабинет. Та же хорошо знакомая комната, что и десять лет назад, когда его высокое величество был еще президентом республики, лишь сменили мебель да на стене красуется портрет королевы-матери.
Король встретил его стоя. Благоприятный знак!
– Пожалуйте, Нуредин-бей, очень рад вас видеть. – Король протянул руку.
Нуредин-бей принял королевское рукопожатие с низким поклоном.
– Как ваше здоровье?
– Хорошо, благодарю вас.
– Как поживает ваша супруга?
– Хорошо. Надеюсь, ваше высокое величество пребывает в добром здравии?
– Слава богу! Пожалуйста, садитесь.
Он указал на кресло в углу, где обычно вел беседы с иностранными послами и официальными лицами. Нуредин-бей отметил про себя, что король утратил былую стройность и живость. Он оплыл, постарел, его волосы поредели, но импозантен был все так же.
– Закуривайте.
– А вы, ваше высокое величество, по-прежнему много курите?
– Наверно, еще больше.
– Прошу вас, не курите так много. Это вредно для вашего здоровья.
– Знаю, но что поделаешь, привык. Не могу работать без сигарет, а вы ведь знаете, я работаю почти круглые сутки.
– Да, ваше высокое величество. Такая работа не на пользу здоровью.
– Знаю, но иначе никак нельзя. Приходится идти на жертвы во имя долга перед отечеством.
– Но, ваше высокое величество, ваше здоровье драгоценно для нас. Отечество не может принять такую жертву, – с прочувствованной миной сказал Нуредин-бей.
Газеты расхваливали поразительную работоспособность короля. Они сообщали, что король работает по шестнадцать-восемнадцать часов в сутки, именовали его «величайшим тружеником века». "Конечно, – думал Нуредин-бей, – все что угодно можно утверждать о человеке, отгороженном от внешнего мира высокими стенами, вооруженной охраной, слугами и адъютантами. Разве узнаешь, сколько он работает на самом деле? Положим, он действительно много работает, но что же он конкретно делает? Ведь он не написал ни одной книги, ни одной статьи. Послания, которые он направляет парламенту из года в год как суры корана, пишут за него другие, а все речи, произнесенные им за пятнадцать лет правления, едва ли составят тоненькую брошюрку. По сути дела, продолжал размышлять Нуредин-бей, он, пожалуй, единственный из всех современных правителей, у которого на счету нет ни одной печатной работы.
Нуредин-бей забыл, очевидно, о бесчисленных распоряжениях и указаниях короля, а ведь им Зогу Первый посвятил все свое дарование. Они могли бы составить целые тома!
– Да, Нуредин-бей, приходится много трудиться. Ведь в моем положении необходимо знать все. Один только просмотр информации отнимает у меня полдня.
– Я понимаю, ваше высокое величество.
– А в нынешней ситуации мне особенно важно быть хорошо информированным о людях, которые меня окружают. Король должен досконально знать своих приближенных. И чем больше он кому-то доверяет, тем тщательнее должен его проверять. Про врага можно знать лишь основное, о друге же надо знать все, каждый его шаг, ведь в случае измены друг может причинить гораздо больше вреда, чем откровенный враг.
– Совершенно верно, ваше высокое величество. Простите меня за нескромность, чьи это слова? Макьявелли?
– Нет. Так говорю я.
– Гениально!
Король, словно решив вконец сразить Нуредин-бея своей мудростью, продолжал:
– Королю не следует ни в коем случае показывать, что он знает до тонкостей, чем занимаются его люди. Наоборот, он должен вести себя так, словно ничего не знает о них и не вмешивается в их дела, а доверяет им. До такой степени, что позволяет свободно действовать от своего имени. Это хорошо уже тем, что в случае, если кто-нибудь из министров зарвется и разозлит народ или вообще сделает что не так, король, даже если и поддерживал его, может, когда надо, вмешаться, возмутиться действиями, предпринятыми якобы без его ведома.
– И это тоже…
– Да. И к этому выводу я пришел сам.
– Это гениально!
– Так что люди, которых король подбирает для проведения своей политики, должны быть вроде жертвенных баранов на байрам. Совсем неплохо, если народ их ненавидит. И чем сильнее ненависть, тем лучше – они вернее будут служить своему королю, видеть в нем свою единственную опору. И тем легче королю – он может, наказав своих министров, направить именно против них весь гнев народа.
– Простите меня, ваше высокое величество, но как же совесть, чувство дружбы и душевной привязанности к своим верным слугам…
Король холодно прервал:
– Никогда не примешивайте к политике чувства и нравственные категории. Политик должен начисто отметать вредный вздор, именуемый совестью, он должен быть свободен от всякой дружеской привязанности, от всей этой сентиментальной чепухи.
– Прекрасно подмечено, ваше высокое величество.
– Это слова Гитлера, канцлера Германии. Но оставим это, Нуредин-бей. У нас еще будет достаточно времени поговорить обо всем. Давайте займемся делом. Я пригласил вас, чтобы предложить вам новый пост. Хочу сделать вас своим советником, министром двора. Выбирая именно вас на этот пост, я руководствовался тем чрезвычайно высоким мнением о ваших качествах, которое у меня сложилось. При нынешней международной обстановке, я считаю, нам необходимо еще теснее сотрудничать друг с другом на благо нации.
– Ваше желание для меня закон, ваше высокое величество. Я всегда был и пребуду до смерти вашим верным слугой, – проговорил Нуредин-бей, поднимаясь с поклоном.
– Сидите, сидите, Нуредин-бей. Поздравляю вас с новым назначением. – Король протянул ему руку. – А теперь я представлю вам членов кабинета.
Он тряхнул колокольчиком.
В дверях вырос старший адъютант. Щелкнув каблуками, он застыл.
– Пусть войдет министр просвещения.
Согнув туловище в глубоком поклоне, вошел длинный, сухопарый старик с дряблыми щеками.
– Прошу, господин министр, – обратился к нему король, не двигаясь, – знакомьтесь с моим новым советником, господином Горицей.
Министр просвещения, пожав руку Нуредин-бею, продолжал стоять с папкой в руке.
– Господин министр, я заметил, что наша печать много пишет о каком-то Дес Картесе.[83] Кто этот Дес Картес?
Король произнес это имя с ударением на последний слог, отчетливо выговаривая "с".
– Французский философ, ваше высокое величество.
– Коммунист?
– Нет. Он умер задолго до появления коммунизма.
– Значит, не опасен?
– Нет, ваше высокое величество.
– А что еще интересного в печати?
– А еще, ваше высокое величество, регулярно публикуются четыреста приключений Насреддина и стихотворения, посвященные вашему высокому величеству. Я хотел бы, если позволите, прочесть вам некоторые из них.
– Послушаем.
Министр раскрыл папку и прочел:
Как реки не дремлют, как море не спит,Король неусыпно и зорко бдит.– Кто это сочинил?
– Каплан-бей, ваше высокое величество.
– Который дипломат?
– Так точно!
– Как вам нравится, Нуредин-бей?
– Замечательно! Просто великолепно! Каплан-бей – тонкий поэт.
– Да-да, я его знаю. Тонкий да длинный как палка, а ведь живется ему неплохо в его миссии. И чего же хочет наш дипломат за свой стих?
– Ничего, ваше высокое величество.
– Не может быть! Уж не пронюхал ли он, что его отзывают в Албанию? Вы знаете, что это за пройдоха, Нуредин-бей. Стоит ему учуять, что я собираюсь его отзывать, он тут же бросается сочинять стихи.
– Стихи неплохие, ваше высокое величество.
– Ну ладно, отменим приказ о переводе.
– Тут еще два стихотворения, – сказал министр. – Вот одно:
Наш король велик и грозен,Меч блестит в его руке…– А это чье?
– Одного студента.
– Чего же он хочет?