Маленький ныряльщик

Однако если кто помнит стишок, про заказное для Житкова, которое «это он, это он, ленинградский почтальон» заставил-таки побегать за адресатом вокруг всего света и, в конце концов, вручил кому следует, то поймет мою надежду на успех. Да, были люди, способные подойти к своему делу творчески, с огоньком. На них и положился.

В письмах же просил ответить мне, указав точный адрес потому, что намереваюсь сообщить информацию, отправлять которую «на деревню дедушке» опасаюсь.

Лодку на воду спустили в затоне, что левее по берегу от нашего переулка. Я попросил мужиков с пристани – их человек двадцать пришло: грузчики да бурлаки. Считай, на руках снесли. Ругались, правда, что хоть и маленькая посудинка, но тяжелая. Так это она у меня еще без балласта была и со снятыми палубными крышками.

А что вы хотели? Толщина бортов, почитай, семь сантиметров. Аналог двухслойной фанеры, где вместо шпона – доски-сороковки. Правда, не проклеенная, а прошитая медной проволокой. Да еще и усиленная каркасом из брусьев, особенно – мощными бимсами. А сколько железа в нее напихано?! И цистерны, и баллоны, и трубы.

В воду моя лодка осела глубоко, примерно до середины бортов. Аккурат до рулей глубины. Поскольку расчетный объем составлял два с половиной кубометра, то вес получается тонна с четвертью – столько вытеснено воды. И, чтобы погрузить это, понадобится еще около тонны балласта. По моим прикидкам где-то так и выходило.

Забредя в воду, я попробовал, как обстоят дела с ходкостью. Да ничего так. Толкать посудину со скоростью пешехода легко. Правда, это при половине лобового сопротивления, но прилагаемое усилие кажется ничтожным. С килограмм, если по ощущениям. Это на ровном ходу, не при разгоне.

Помощники как раз употребили внутрь плату за свою услугу и, благодушно закусывая, обменивались замечаниями в мой адрес. Когда я покачивал посудину с борта на борт, оценивая, не кувыркнется ли, если в нее залезть, подошли поближе, даже подержали, пока я устраивался. Хотя и без них получилось бы приемлемо. А потом я поставил ноги на педали, взялся за рычаги и стал кататься – верхние кромки винтов несколько выглядывали из воды и здорово брызгались, но это не штатное их положение, а временное состояние на период проведения данного вида испытания.

Постепенно привык и к своему тесному месту, и к реакции судна на руль. Приучился к малой высоте головы над водой, к оценке расстояний. Снова наловчился «ловить» ногами направление вращения винтов, переключаясь на задний ход. Кстати, кормой вперед лодка движется неохотно и управляется вяло. Но как-то маневрирует. Во всяком случае, аккуратненько подойти к мосткам мне удалось. Корпус судна, даже небольшого, ведет себя иначе, чем колесный экипаж на твердой поверхности. Мне надо было привыкнуть к новым ощущениям и возможностям.

Следующий день ушел на балансировку кораблика. Я измерял высоту надводного борта в носу и в корме, добавлял чугунных пластин железнодорожного происхождения и прикреплял их к днищу, внося поправку на изменение положения корпуса в зависимости от наличия пилота. Естественно, добавка веса палубы тоже принималась в расчет. Мне приходилось решать цепь головоломок, связанных с воображаемым заполнением балластных цистерн и прогнозом размера и знака получившейся при этом плавучести.

Ну вот, корабль полностью собран. Смонтирован люк-колпак. Проверена герметичность… внешним осмотром и обливанием водой. Эхе-хе. Многое выходит не по уму. Тем не менее – явных неполадок нет. И теперь – самое страшное. Накачка резервуаров сжатым воздухом. Ручным насосом.

Ох и пришлось мне потрудиться! Кто подкачивал автомобильную камеру, поймет. С поправкой, конечно, на то, что и объем надо было заполнить больший, и конечное давление мне требовалось заметно выше, чем в колесах. И, что обидно, помощники не рвутся помогать. Я уже блещу, понимаешь, потом, катящимся по обнаженному торсу, а они сидят за столиками и чаек потягивают. Да, клуб «У подводной лодки» переехал из мастерской на берег реки под плакучую иву рядом с мостками причала.

Хриплю от натуги, а господа чаек гоняют и рассуждают о беспредельности возможностей человеческого разума.

Уф-ф! На манометре уже три атмосферы. Пора брать другой насос с поршнем потоньше, а то тяжело уже дело идет.

Перекрываю кран – золотник золотником, но так надежней. Рожковым ключом отпускаю соединение трубки и креплю другую. Пока перевожу дух, подмечаю, что стрелка указателя давления вниз не ползет. Значит, герметичность хорошая.

– Позвольте помочь вам, Петр Семенович, – рядом со мной стоит рослый незнакомец в черном сюртуке с погонами. Роскошные усы. Первые признаки седины, намек на залысины.

Ух ты!

– Извольте, Степан Осипович! С превеликим удовольствием, – отдаю рукоятку насоса и сторонюсь, давая возможность занять удобную позицию. Сам не пойму, каким образом, но будущего адмирала Макарова я узнал сразу, хотя видел его на портрете, где он был запечатлен в заметно в более зрелом возрасте.

Тут тесновато. Палуба лодки узкая – один мерный шаг римского легионера, а место, где рядом со штуцером расположена упорная площадка – это вполне определенная точка. Принимаю сюртук – жарко ведь – и отхожу к столу промочить горло, а заодно глянуть, как работает человек-легенда.

Силен, крепок, молод. Седина и начавшие проявляться залысины делают его старше на вид. Будущий непоседливый адмирал и сейчас энергичен. Хорошо идет работа. Стрелка манометра подтверждает это. Понемногу, но все время.

Так, чередуясь, мы управились буквально за пару часов, еще раз сменив насос. Пять атмосфер показались мне достаточным давлением.

– Итак, Петр Семенович, вы убеждены, что ваше судно сумеет погрузиться под воду.

– Ни секунды не сомневаюсь, Степан Осипович, – мы смотрим друг на друга и улыбаемся. Вероятно, незатронутый вопрос о всплытии пришел в головы к нам обоим и… возвращаться к нему мы не стали – зачем каркать?

Забавно чувствуешь себя, сидя за столом рядом с человеком, будущее которого тебе известно, вплоть до обстоятельств гибели. Я очень плохо знаю историю поступков правителей и интриг дипломатов. Даже войны интересовали меня в первую очередь, как примеры выдумки стратегов и тактиков, как случаи применения тех или иных технических решений или технологических достижений. И этот молодой мужчина, которому сейчас где-то около тридцати – один из тех, чье имя мне встречалось не раз на страницах, посвященных истории развития флота.

Даже тот неоспоримый факт, что моя осведомленность многократно превышает познания собеседника, ничего по существу не меняет. Рядом со мной воин, ученый, изобретатель. Благоговею.

Не торопясь допиваю последний глоток.

– Благословите, Степан Осипович.

– Э-э! А поговорить?

– Господин, э-э… – не знаю я этих знаков различия.

– Лейтенант.

– Да. Лейтенант. – (Сам-то я тоже лейтенант, но старший. Заочной службы. О времена, о нравы!) – Что бы я вам ни поведал, это будет лишь звук. Давайте поглядим на то, что получилось. А то ведь, наверное, изучать разных прожектов вам довелось немало.

Вижу согласный кивок и заинтересованность во взгляде.

Я отставляю чашечку и шествую к своему порождению. Степан Осипович следует по пятам. Наблюдает мое «свертывание» при проникновении внутрь, прилаживание фонаря и загубника и отвязывает веревки. Хотите сказать: «Отдает швартовы?» Ваша воля. А я, что вижу, то пою. Моя педаль дави.

Катаюсь, делая неторопливые развороты. Кораблик здорово «присел» и не столь охотно разгоняется. Зато энергичнее тормозит. Вот и я притормаживаю, дав реверс винтами, как раз перед краем мостков, с которых за моими эволюциями следит будущий адмирал. До сего момента все было штатно. В пределах расчетного диапазона параметров.

Начинаю заполнение балластных цистерн. Впервые, кстати.

Открыты нижние клапаны. Креномер, дифферентометр и указатель глубины показывают нули. Субъективные ощущения – ничего не меняется. Близкая поверхность водной глади остается там же, где и была раньше.

Минута, две, три, достаточно. Осматриваю берег. Бурлаки и грузчики потрясают вожжами и машут мне продольно. «Не робей, барин, вытащим» – это так я «перевожу» для себя их жестикуляцию. Тут действительно неглубоко. По шею будет.

Начинаю стравливать воздух из тех же цистерн. Медленно, по чуть-чуть. Стараясь сохранять горизонтальное положение.

«Со смертью играю, смел и дерзок мой трюк».

«Нет, страха нет. Страх вьюгой сдуло».

Смеетесь? Да все продумано и рассчитано. Я просто минимизирую положительную плавучесть.

Первый раз в жизни.

Терпеть не могу адреналин! Спокойно. Дифферентометр обнулен. Вода перекатилась через палубу и лижет переднее и боковые стекла. Достаточно. Перекрываю все краны.

Минута, вторая, третья. Положение стабильно. Под стык обруча фонаря вода не сочится. Глубиномер дает минимальное отрицательное показание между нулем и половиной метра. Ну не обижаться же на городского часовщика, доработавшего серийный манометр по моим объяснениям!

Еще три минуты выдержки и наблюдений за приборами, попыток пощупать руками, не течет ли где. Шевелю рычаг откачной помпы и слышу сухой свист – нет воды у днища. Манометры обоих баллонов замерли. Ничего не травит. Беру в рот загубник – пора переходить на дыхание запасенным воздухом. Надуваю мех. Все нормально.

Спаси и сохрани. Пронеси, Господи!

Осмотр берега. Ориентиры. Педали. Ход.

Километр в час. Рулями глубины держу горизонт. Минута, две, три. Циркуляция вправо, доворот влево. Курс прежний, но в обратном направлении. Мимо мостков с Макаровым.

Два километра в час. Держу горизонталь. Фонарь то всплывает, то заглубляется. Ход ровный, ритм держится легко. Господин лейтенант посматривает на часы, а они у него карманные – заметные издалека. Что-то черкает в блокноте, зыркая в мою сторону выпуклым морским глазом. В добрый путь. Прохожу на постоянной скорости. Циркуляция влево, доворот вправо. Три километра в час.

Четыре.

Пять.

Шесть.

Семь… шибче не могу. С трудом выдерживаю трехминутную «дорожку».

Разворот. Теперь – жму изо всех сил. Семь с копейками.

Понял. Спешить на пяти. Ехать – на трех.

Мостки. Продул цистерны, чтобы всплыть, как следует. Причалил. Меня привязали и подождали, пока я разберусь со струбцинами колпака. Поддержали под локоток, когда я выбирался из люка.

Чаю.

– Петр Семенович! Вы о минах Уайтхеда слышали?

Киваю.

– И как они вам?

Жду, когда угомонится сердце и успокоится дыхание. Понимаете, нет ничего проще, чем назвать отстоем то, лучше чего ты не раз видал. Самонаводящиеся, идущие десятки километров торпеды, обычные в наше время. Догоняющие кого угодно. Но делать их я не умею. Вы думаете, мой долг открыть этому человеку глаза на истинное положение вещей?

– Пока ничего лучшего не придумано.

– А о работах Александровского вам слыхивать не доводилось?

Отрицательно кручу головой. Сам-то, наверное, читал о чем-то, но разве память все удержит?!

И вообще, мне не до разговоров. Я отдыхаю и готовлюсь к первому погружению.

Я снова в лодке. Фонарь герметизирован. Плавучесть минимальная – принял воду в цистерны так, чтобы одна только рубка-колпак оставалась над поверхностью. И пошел на трех километрах в час.

Рули на погружение. Нырнул. Глубина два метра. Светло, но вода мутная. Еле-еле угадывается нос в трех метрах впереди, остальное же – как в дымке. Надо мной серебрится поверхность воды, по которой пробегают солнечные блики. Все внимание сосредоточено на приборах. Компас, глубиномер, указатель дифферента. Тренируюсь удерживать лодку в горизонтальном положении. Это требует постоянного внимания и согласованной работы двумя рычагами одной рукой. Стараюсь действовать плавно, и это получается.

Мой кораблик сейчас ведет себя как самолет. Только вместо земного притяжения на него действует выталкивающая сила, а вместо крыльев работают рули глубины, загоняющие его под воду.

Двадцать минут «полета». Пройден километр. Разворот и еще двадцать минут хода. Добавляю еще пять в расчете на снос течением и прекращаю вращение винтов. Сближение с поверхностью идет медленно, но вскоре фонарь показывается над водой. Продуваю цистерны, чтобы всплыть, как следует.

Все идет нормально. Палуба уже сухая, а мостки моей пристани совсем даже недалеко. Домой. Как-то я нынче уж очень утомлен. А на берегу ликует клуб любителей подводного плавания. Едва зрители увидели показавшуюся над водой рубку, как тут же рекой полилось вино. Не иначе – шампанское. Я неспешно маневрирую, по-прежнему подпуская воздух в дыхательный мех из баллона. Пока не открыт колпак, дышать в тесном пространстве решительно нечем.

К причалу не подхожу. Задними рулями глубины притапливаю корму, а передними приподнимаю нос и со всех двух километров в час стремительным домкратом вылетаю на берег. Грузчики с бурлаками подхватывают судно и вытаскивают еще дальше, как мы и договаривались. Ругаются, что тяжело и что ухватиться решительно не за что, отчего безвозбранно получают по чарке. Уф-ф! Вымотался так, что ноги буквально подгибаются.

– Что же, Петр Семенович! Действительно, после показа целый ряд вопросов, возникших у меня поначалу, отпал. Вы ступайте отдыхать, голубчик! На вас просто лица нет, – Степан Осипович уже все понял.

На его глазах потаенное судно продержалось под водой сорок минут и прошло за это время как минимум более километра. Точнее сказать он не может. По моим прикидкам – два.

Увы, скорость я оцениваю тоже манометром, подключенным к трубке Пито. Мне, постоянно и длительно занимавшемуся измерениями, нетрудно оценить точность приборов, которыми приходится пользоваться. С такими погрешностями их смело отнесли бы к классу индикаторов. И расположены они неудобно, да только в той тесноте никуда их не перенесешь. Знаете, где расположен мех, из которого я дышу? У меня на пузе. Зато клапан его наполнения приводить в действие очень удобно: как только почую, что он расширился до упора в подволок и стал меня стеснять – пора отпускать рычажок. Ну да хватит о грустном. Впереди – яичница и сон.

Теплое солнечное утро обещает знойный день. Но сейчас, пока еще прохладно, я тороплюсь к своему детищу. Красота! Из люка торчат ноги в ботинках и черных флотских штанах.

– Степан Осипович! Вам помочь?

– Будьте любезны левую ногу потяните за коленку.

Пришлось повозиться. Лейтенант Макаров то и дело за что-то цеплялся или застревал, потому что в обратном направлении его позвоночник выгибаться не хотел. Каким-то неведомым образом он прополз на брюхе туда, куда ничего кроме ног поместиться не могло, а перевернуться на спину у него не получалось – не проходило плечо. Наконец, выбрался – помятый и исцарапанный.

– Право, в гробу просторней, чем в этом вашем… ныряльщике. Уж очень он мал.

– Маленький ныряльщик. Хорошее имя. Будете крестным отцом?

– Признаться, милостивый государь, порождение вашего гения мне совершенно не нравится. Если бы не вчерашний показ, я бы не стал тратить время на знакомство со столь убогим сооружением. Тем не менее возражать против фактов невозможно. Объясните, сделайте милость, как же оно все-таки плавает?

– Извольте. Начну с самого начала. В моем распоряжении имелся только мышечный ресурс одного человека. Сорок ватт.

– Что такое этот самый ватт?

– Ватт? – я невольно приостановился, переводя на употребляющиеся нынче меры мощности. – Это чуть больше тысячной доли лошадиной силы. Итак, при скорости один метр в секунду, что для вас привычней выражается понятием двухузлового хода, человек способен преодолевать сопротивление в сорок ньютонов, или четыре килограмма, или десять фунтов. Это немного, если сравнивать с мощностью современных паровых машин. С точки же зрения конструкции судна, чтобы оно хоть как-то могло перемещаться, прежде всего, необходимо позаботиться о минимизации его сечения. Вот этой цели все и подчинено. Отсюда и теснота. Кроме того, уменьшению сопротивления служат и острые обводы, и гладкое покрытие, хорошо скользящее относительно воды.

– Понятно. Ну а что касается остальных элементов конструкции. Дайте, пожалуйста, пояснений, Петр Семенович, – Макаров указал на рули глубины.

– Любой предмет в воде может или плавать, или тонуть. Иными словами, он либо расположится у поверхности, либо достигнет дна. Уравновесить его так, чтобы он оказался посередине – чрезвычайно трудоемко. Иными словами, удержать судно на заданной глубине можно только прикладывая усилия.

Разумеется, для этого можно применить разные способы. Принимать и откачивать воду из балластной емкости, что первым приходит в голову, или использовать напор набегающего потока, меняя угол крыльев-плавников, для чего обязательно требуется движение. Второй вариант мне показался удобней, потому что не требует расхода сжатого воздуха. Вы ведь помните, скольких трудов нам стоило его закачать вчера. С другой стороны, если требуется подождать, скажем, скрадывая неприятеля, лодка может это сделать и на минимальной глубине и скорости у самой кромки воды, но под ее поверхностью – тихонько кружить на самом малом ходу.

Как вы понимаете, я оставлял ничтожную положительную плавучесть, чтобы, случись что, обязательно всплыть самоходом.

Хорошо разговаривать с таким собеседником. Он наверняка разобрался с моими чертежами – помню, как просил Варюнделя отнести гостю альбом и папку. Детали ему известны и понятны. А, судя по некоторой задумчивости во взгляде, он уже мысленно сгибает корпус из котельного железа. Ну да, развертку я в общем виде рисовал и в папке этот рисунок имеется. За счет выигрыша в толщине материала, стороны поперечного сечения уменьшаются еще примерно на десять сантиметров каждая.

– А скажите, Петр Семенович. Кроме мускульной силы вы не думали привести лодку в движение ничем другим? – будущий беспокойный адмирал и сейчас весьма настойчив.

– Двигатель, работающий от электричества, был бы очень хорош, но достаточно емкого источника тока для него еще не изобрели. Для машин же, использующих тепло от сгорания топлива, требуется брать с собой запас окислителя. Думаю, чистый кислород в столитровом баллоне под давлением атмосфер в семьдесят, обеспечил бы работу машины, развивающей приличную мощность в течение весьма длительного времени. Я не имею в виду плавание, поход или рейд, но для вылазки в порт или прохода на место стоянки неприятельского флота этого может оказаться достаточно. Знаете, Степан Осипович, задача эта нетривиальная, и, признаюсь, мне и в голову не пришло задуматься о ее решении. К войне применить иной двигатель я не в силах, поэтому ограничился пределами возможного.

– Надо же! А я ведь полагал, что новостями вы совершенно не интересуетесь. Тоже почуяли запах пороха, доносящийся с Балкан? – Вот незадача! Как я проговорился о своей осведомленности. Но, видно, для флотского офицера мое предположение очевидно.

Потом мы крепко посидели над чертежами, переводя их в металл. Знаете, сотрудничать с прекрасным инженером, знающим современные технологии, – одно удовольствие. Мы не меняли ничего принципиально, но конструкции кранов и клапанов, приборы и люк-рубка, даже порядок сборки – все это не было забыто. Вопросы балансировки и остойчивости тоже постоянно принимались во внимание.

В результате кораблик похудел и, словно сыпью, покрылся полукруглыми шляпками заклепок. Нет, строить его было решительно негде и средствами для этого мы не располагали – просто получали удовольствие, осмысливая воплощение замысла «потаенного судна». Вскоре Макаров уехал, не сказав мне ничего определенного.