Легкая поступь бытия. Избранные тексты: проза, поэзия, драматургия

Встреча Нового Года, Нового Века, Нового тысячелетия в кругу друзей. В гостях у Анечки и Сережи. Новогодний перезвон

Уже в лифте поздоровались с Дедом Морозом и Снегурочкой. Ленинградцы оказались очень славными. Их было шестеро, одна из них Лилиан – внучка Мусы Джалиля с одной стороны, с другой – грузинская еврейка. Очень талантливая девочка. С огоньком. Она играла скорее бабу, вроде как бомжиха, работающая в музее. Костик – с клочком бородки, тоже играл этакого выпивоху. Он – режиссер, собственно спектакль состоялся именно благодаря им – профессионалы. Были удачные импровизации – когда они бутылку вырывали друг у другу или обсуждали, кто сейчас выступит, или говорили: «Разве плохо мы живем, вон у нас беженец из Бельгии». (Тут все грохнули от смеха). И сам стихотворный текст был удачным и смешным, автор Пупа (Верочка Травкина).

Беженец оказался очаровательным Тони, с каким-то усталым, свободным от стеснения лицом, и вдобавок актером. Как он выпихивал всех по очереди, просто замечательно, или Анютку нес, или со мной танцевал. Он был Толей-Колей, рабочим сцены. Сережа потрясающе сыграл Гомера со списком, кораблей, что «прочтены до середины», Лисистрата, Анюта в беленькой накидке – то ли греческая туника, то ли гимназическая пелерина – тоже была хороша и их пара отыграла, потом Эдик – Евтушенко и Лилитка – Ахмадуллина, очень хорошо, и стихи были хороши насчет «предвижу конечность конца», похоже и смешно. Философичность Беллы… вышло забавно.

Эти современные виды притч – анекдоты, наверное, многое понятно, если их серьезно слушать и главное, если понимать их предысторию..

– Тебе теорему доказать или притчу рассказать? – так кажется спрашивал Платон, т. е. Сократ. Так вот Араик и Сережа всегда друг другу доказывают теорему, и в этот вечер они тоже доказывали друг другу что-то насчет площади квадрата, а мы с Анечкой рассказывали притчи из своей и чужой жизни, разделение, так сказать, труда. Хорошо получилось, и Сережка с особым умилением слушал, насчет того, как надо готовить торт «Наполеон», бабушки Вари рецепт, трудновато и длительно, может, уточню и попробую, а может, остановлюсь на достигнутом.

Вернемся к спектаклю. Время от времени выскакивали «Пушкин» и «Гоголь» и трепались – смешно так выходило: «поднимите мне веки» и «памятника нерукотворного».

Ахматова была прелестна, но если бы действительно настоящая А.А. увидела, как ее представляет молодежь конца века, этакая фифочка под вуалью, она бы «ого-го», как негодовала бы. Это же ее героиня, а не она сама под вуалью, «поящая горькой печалью», и текст, «уши надрать» автору. А Гумилев с усами и в шляпе – это музыкант Нюточка, она очень старательно читала по бумажке, и Вера (автор) негодовала, что сестра не успела выучить свой текст наизусть. Проехали..

Потом выступали мы с Верочкой, я – в образе стареющей танцовщицы с ярко-красным ртом и шалью, т.е. с шарфом, оба конца за спину, и в полу-маске (ожившая Айседора Дункан). Мои сказали, что ужасно, а Сережа, что я нашла свой стиль. Музыку не ту поставили, но я чего-то делала руками, Вера вторила: «Ты жива еще моя старушка». А Тони подошел и мы с ним сделали несколько танцевальных па (нам даже зааплодировали), и меня увел тоже. Смысл был в том, что мы – игрушки, восковые фигуры в Литературном музее, которых один за другим выкидывают на свалку, а на груди у всех номер реквизита, но под конец – революция и выкидывают уже самих деда и бабку, без слов и с удовольствием. Потом я произношу монолог Феи, а потом раздают подарки…

Их тоже подбирала Вера: и дракончики, и браслетики, и свечки, и замечательный календарь – художественный альбом с репродукциями картин из музеев Германии.

Араику роль не дали, но он сам прикрепил табличку: «Я – Казанова», а Казанова не говорит, он действует. И по-моему здорово ее сыграл, заигрывал вовсю с актриской, и вслух, и на ушко всякие комплименты говорил, в общем, роль удалась. А я, да и мы все, ели, пили, правда я только квас, а они и водку, и ананасы в шампанском, и каберне, и тосты говорили и о магии чисел, о магии времени…

– Здравствуй, племя молодое, незнакомое, – это Вера Ивановна о том, что она, человек из того века, (действительно, родилась в восемнадцатом году XX – го века) приветствует тех, кому жить долго и, надеюсь, счастливо в XXI -ом веке. И я сказала, что это счастье прожить первые минуты Нового Века и Столетия в доме друзей. Тут Анечка прямо почти поклонилась, а Сережка сказал, что может будут говорить, что «счастливы были жить во время, когда жил Араик», а потом и про меня, что-то о поэтичности и неуловимости (вообще -то говорил: «Ты – волшебница!» И я расцветала…).

– Спасибо, Сережа, ты всегда нас поддерживал. А Анечка наготовила, ну, как сказала Нюта, все, что только умела: и салаты, и рыбу, и мясо, и все очень вкусно. И «чараз» (смесь грецких и лесных орехов, сухофруктов, и вкуснейших кусочков суджука), правда, орехи сразу потаскали, но все равно, даже то, что осталось, плюс сухофрукты было хорошо. Потом молодежь пошла гулять на Красную площадь и Манеж, а мы сидели, пили кофе. Тетя Танечка позвонила по телефону, ее родные тоже гуляли, а мы потом еще выпили кофе, говорили о плохих книгах – это где сплетни и все нехорошее о людях, (сплетни про артистов, например), потом о хороших – «Иосиф и его братья». Анечка – старшая, даже сравнила его с Библией, – все верно говорит. И еще о «Волшебной горе».

– Я, – говорит, – хочу потом с тобой обсудить проблему времени в этом романе.

– Надо мне почитать. А я читаю о святых. Необыкновенное чтение.

– Да, странная штука человеческие отношения.

Потом Анечка достала какие-то простыни и наволочки, и мы должны были под шубами спать. Но я отказалась. Наоборот, встряхнулась и когда пришла первая часть гулявших, мы уже танцевали. Вот такое действо, такие танцы без всякой постановки: мы с Аней и Костей, а потом с Костей, с Верочкой и с Араиком, и с Эдиком, и сама по себе. И все танцуем, и танцуем, и здорово и Сережа присоединился.

– Да, какую девочку закадрил.

– Да, -поразился Араик, – она (Лилиан) пришла и меня поцеловала.

– Ну подумаешь, маляву закадрить, я о Машеньке говорю…

Вот так и протанцевали до семи часов утра. А потом пошли домой. Кто-то еще на кого-то обиделся, но и это прошло. Шапку Деда Мороза оставили, а так все взяли и еще выяснилось, что наша Анюта падала, и колено у нее распухло. Пришли, сделали компресс, сама сумела себе сделать, и легли. А наутро я вхожу в комнату и вместо запаха хвои – аромат камфорного спирта, сразу детство вспомнилось. Трогательно. И, конечно, под елкой лежали подарки. Хорошие, очень хорошие книги: и Юджин О'Нил, и о Сезанне, и Сарамаго, и о Достоевском, и Фолкнер. И еще Алена подарила хороший календарь.

2000 – ый год начался.

***

Поспали, и к вечеру к нам пришли Томочка, Танечка, Верочка, Катенька. Сидели в большой комнате и пировали. Второй раз Новый Год встречали. Подарков натащили – Верочкины прелестные мини-флакончики с духами и лаки, и тени, и помада, Танечкины лаваш и сыр, от Акопа – коньяк, от Саануш – конфеты с икрой и ее книжечка (несколько экземпляров о Толстом). За 250 долларов издали, очень хорошо, с портретом Толстого на первой странице и портретом Саануш – на последней, и бумага хорошая, можно только порадоваться. Это ее расширенная диссертация. Надо будет отдать в музей и в Институт Мировой Литературы.

Пишет, что в Ереване все хорошо.

p.s. Удалось книжечку Саануш «Лев Толстой и армянский вопрос» даже отвезти в «Ясную поляну» и подарить музею. Такие дела…

***

Новогодний перезвон:

Еще о поздравлениях по телефону. Я составила список – в двадцать семь мест позвонить.

Поступь времени особенно ощутима в эти периоды, и телефонные взаимные приветствия словно утверждают прежние связи, обнадеживают, что «не волнуйтесь, ничего не произойдет – мы снова будем на связи». Это для меня всегда очень и волнительно, и утешительно, что ли… Девочки засмеялись: «Ну да, 27 мест»… Им это показалось нереальным…

А что, в результате оказалось,, что кроме иностранцев: Эрика Чайлахяна из Харькова, Мары Шлифер из Израиля, и Чарльза Эванса из Англии – со всеми созвонились, всех поздравили, кого с наступившим, кого с наступающим, кому сами позвонили, а кто сам нам позвонил, в общем, новогодний перезвон, самый приятный и радостный на свете. Вот они члены списка: 1) Тома и Ина, и Таня, и Верочка с Катенькой из нашего бывшего дома на Ленинском, с Наступающим, я позвонила; 2) Виолетта Матинян – новая знакомая из армянского общества, я позвонила; 3) Старинные друзья в трех поколениях: Марина, Володя, Наташа с Петенькой Беликовы – Мельгуновы, они позвонили; 4) милые сердцу Кротовы: Олег, Таня, сами позвонили; 5) Корневы: Аня, Алеша, Оля, друзья с изрядным стажем, звали отмечать вместе; 6) Борис Наумович наш учитель и друг и его супруга Елена Константиновна, сами позвонили; 7) Низовые соседи и друзья: Таня Малюсова, Тема, Машка, я позвонила; 8) Наш варпет младшего поколения Мальян Сурен Григорьевич и Ира, я позвонила; 9) Лена Николаевская – поэт и друг Тодика и Аллы, и наш тоже, я позвонила; 10) Сикорские Алеша и Нина – друзья и родственники, и они звонили, и мы; 11) Угрюмов Миша с семьей, мы звонили; 12) Ревич Александр Михайлович – учитель и друг Тодика, мы звонили; 13) Фальк Кирилла Романовна – педагог, дочь Фалька, мы звонили; 14) Волков Валерий Александрович – педагог, художник, мы звонили; 15) Наталья Владимировна Алексеева-Штольдер – педагог, художница, мы звонили; 16) Гриша Зобин – учитель и друг, сам позвонил; 17) Ваган Вермишян – учитель и друг из Симферополя, сам позвонил; 18) Хримляны: Наточка, Аника, Эдик, Артурик и Мика, сами позвонили; 19) Рубик и К*, мы позвонили; 21) Лева Чайлахян и К* из Пущина, сами позвонили; 24) Людочка – мамина старинная ученица из Зеленограда и ее супруг Анатолий, мы позвонили; 25) Кончаловский Максим Владимирович – ректор, педагог, артист и его супруга Светлана Георгиевна, мы позвонили; 26) Алла и Эманвел Долбакяны – председатели армянского общества, сами позвонили; 27) Баласанова Карина – наша крестница, сама позвонила. Таков был список. Ждем поздравления от Чарльза, шучу, конечно, но он каждый год с прелестной английской джентльменской аккуратностью присылал нам поздравления с Новым годом и Рождеством. Поэтому есть основания ждать. Еще несколько человек звонило: Наташа Михеева, и Дима Розенбаум – школьные друзья; Ирочка Богомолова – подруга с армянских курсов; Стива – Аллочкин племянник; Галина Холодова – театровед и редактор из «Современной драматургии», милая женщина, с которой мы работали над пьесами Сарояна; Завен – двоюродный брат папы Араика, литературный консультант театра «Модерн» и еще несколько человек звонило, и нескольким звонили мы. Имена друзей детей: Исаенко Олечка, Митрошина Надя, Волошина Марина, Калашникова Лена, Гофманы, Беленкины, Расторгуев Саша и т. д.

Рождественская сказка. Светлой памяти Мамы и Папы

У нас собирались гости. Едой и приготовлениями занимались женщины. Мужчины передвигали столы, раздвигали их и примеряли стулья к столам, справляясь у хозяйки о количестве гостей и сидячих мест. Дверь из-за входивших с продуктами и выходивших была нараспашку, и сильно дуло морозным воздухом. «Закройте дверь, детей простудите», – время от времени доносился из кухни чей-нибудь заботливый женский голос.

Дядя Гурген резал бастурму и суджук на краешке стола.

Я резала хлеб и вела беседу с дядей. Дядя Гурген мне нравился, а я нравилась ему. Он даже посвятил мне стихотворение «Инчу чес хосум хайерен» («Почему не говоришь ты по-армянски»). Правда, мама подозревала, что на самом деле он втайне думал о той, другой, что была дочерью наших друзей, но она была уже взрослой, и посвящать ей стихи было рискованно. Почти объяснение в любви. Он и так все время объяснялся в любви. Когда покупал мясо, сверкая зубами, говорил продавщице: «Я вас люблю»; так же обращался к молочнице, что приносила нам по утрам бидон молока; и к дворничихе, сын которой попал в больницу по причине схватки с белым медведем. Он хватил лишку и свалился прямо к нему в бассейн. Такая вот трагикомическая история. Но еще более веселым было объяснение дяди Гургена:

– Я так вхожу в полосу доброго расположения духа и мир мне улыбается.

– Да, Гурген-джан, – сказала мама, она очень сочувствовала своему однокурснику, – уж так тебе все улыбнулось, что приходится прятаться. Нет, это здорово, что ты у нас, ешь свой любимый черный хлеб и ходишь по любимому белому снегу. В Ереване и то, и другое в дефиците (по сводкам там сейчас было где-то плюс семь-десять), но ты понимаешь, о чем я говорю.

Мы все понимали, что он просто сбежал от возможного ареста к нам. В какой-то статье его обвинили в антисоветских настроениях, и что за этим могло последовать, тогда никому не надо было объяснять.

– Ладно, ладно, Тамар-джан, хватит об этом, – весело и бодро, нарушая стесненное молчание, проговорил папа, – не мешай Гургену резать бастурму.

***

Дядя Гурген очень аккуратно резал бастурму. Надо было соблюдать равновесие в толщине кусков: не очень тонко, чтобы чувствовалось, что ешь что-то необычайно вкусное и не очень крупно, чтобы не задохнуться от остроты перца, который толстым ободком опоясывал кусочки вяленого мяса.

– Расскажи что-нибудь, – попросила я.

– Маленькая что ли, – был ответ. Но я-то знала, что он большой любитель рассказывать всякие притчи.

– Вот я сейчас тебе скажу такое, что ты должна на всю жизнь запомнить. Перед путешественником три пути. Один очень солнечный, настолько, что идти по нему трудно, сгоришь на солнце; второй – тенистый, но от этого слишком сырой и темный; и третий – с деревьями, усеянными фруктами, но они так высоко висят, что до них трудно достать. И невозможно решить, что лучше. Но тут появляется этот с крылышками и говорит: «Тот путь хорош, которому сердце отдашь, который полюбишь».

– А, это такой маленький, толстенький, пускает стрелы прямо в сердце. Знаем мы этих коварных «амурчиков», – тетя Аля незаметно подошла к столу, и пробуя деликатный кусочек суджука, весело рассмеялась.

Дядя Гурген не поддержал этого веселья:

– Нет, это был вовсе не «амурчик», это был Ангел, который знал власть сердечных привязанностей над судьбой.

– Ну ты, Бодлер, как всегда наставляешь.

– А ты, Жорж Санд, как всегда лукавишь.

Это была их обычная пикировка. Он писал стихи, она писала прозу, и они, дразня друг друга, в то же время отдавали дань профессиональному умению коллеги. Это был замечательный переход в иную культурную стихию, я и сама не знала тогда, с какого бока подойти к собственной национальной идентификации.

***

Мама, папа, – вбежала я как-то смеясь, – они назвали меня цыганочкой!

Я не знала, плохо это или хорошо. Это потом мне запало в душу, какие они грациозные; это потом я любовалась, как идет молодая цыганка по залу ожидания: идет просто, а будто танцует, так пластична и хороша она была. А я со своими черными локонами и черными глазами уже привыкла к шуточкам, подобным этой: «Что же ты плохо помыла глазки». Это потому что у меня были не голубые глаза, а черные, нет, карие с поволокой. В общем, тогда в ответ на мой возглас, мама сказала педагогическим тоном: «Все нации одинаковы, но ты помни, что армянка и названа в честь моей мамы, твоей бабушки и носишь имя Богородицы – Мариам Аствацацин». А папа в свое время давал такие же наставления моему брату: «Никогда не дерись, но если тебя назвали армяшкой – бей прямо в нос». Левон так и делал. Всего пару раз пришлось, потом зауважали и стали называть боксером. А меня только один раз подразнили, и когда я убежала в подъезд, влюбленный в меня Севка Урасов кинулся утешать, и самым главным его убеждением было: «Ну ты что обижаешься, ведь Микоян – тоже армянин». Подтекст был ясен: мол, такой великий человек – и армянин. Мне стало смешно, в нашей семье никогда не относились к власть предержащим с большим пиететом.

***

Я высунулась в окно, наш дворик был как на ладони. Гуляли мои друзья, играли в снежки. Мы – Арлекины, Пьеро и Коломбины младшей отрасли шестидесятников. Наши маленькие обиды и поражения, наши большие потери и расставания были еще впереди.

– Иди к нам, – закричала Ирка, – пойдем кататься с горки.

– Не могу, у нас гости.

Сейчас готовился один из наших замечательных дружеских пиров. Должны были приехать еще две мои сестры со своими родителями. Мы намеревались дать маленький концерт, потом Дед Мороз, по заведенной традиции, должен был вручать нам подарки, и следом за этим нас отправляли спать к соседям. О наших соседях хорошо сказал дядя Гурген:

– Ваши соседи – половина вашего счастья.

Анну Ивановну, я называла просто и сокращенно «Атанна», и мама мне говорила: «Это твоя вторая мама». У меня там был свой стульчик, свои любимые книжки, и еще я очень любила пробираться в библиотеку к Алексею Андреевичу и рассматривать надписи на толстых фолиантах, стоящих на сплошных с пола до потолка стеллажах. Атанна, по случаю Рождества, готова была приютить всех трех сестричек, чтобы взрослые могли вволю повеселиться в нашей небольшой двухкомнатной квартире. Сейчас такие квартиры называют распашонкой.

***

Я с большой куклой, полученной за прочитанное стихотворение, сидела на коленях у дяди Гургена прямо рядом с елочкой.

– Пусть Анжела споет, спой Анжела, – стали все уговаривать миловидную, пышнотелую даму с красивым чистым голосом. Я приготовилась слушать.

Словно откуда-то издалека, из неявного скрытого источника рождалось это пение. Мелодия ширилась и нарастала. Маленькие накаты приближающейся грозы, робкое шелестение листочков, пробудившихся от растворенного блаженного состояния – истомы дневных солнечных лучей. Ветер усиливается, аккорды один за другим грознее, стаккато дождя и аллегро порывов – буря. Томление превратилось в неистовство, шквал страстей. Потом гроза затихла. Мне всегда казалось, что о музыке можно вспоминать, как о летнем дне, длинном и переменчивом, как сама жизнь.

– Ребенок хочет спать, смотрите, глазки закрываются.

Нет, я вовсе не хочу спать. Я сижу за столом, все пьют, веселятся, поют, и еще этот запах елки. Рождественской. А мне пригрезилось лето. Нет, нет, я хочу посидеть до самого конца со взрослыми.

– Дети даже сами не понимают, какие они счастливые, хотел бы я, чтобы меня отвела спать и убаюкала мама, – сказал один из гостей.

Да, сейчас я это понимаю, но тогда казалось, что самое интересное мы наверняка не увидим, потому что оно произойдет как раз тогда, когда нас уложат.

– Спокойной ночи, – мы перецеловали всех теть, от которых пахло духами и помадой, и дядь с их шелковистыми мягкими усами, и пошли к Атанне.

***

«В Царстве Небесном любящие друг друга мужчина и женщина сливаются в одного ангела»

Меня разбудил прямой лунный луч, настойчиво глядящий в окно. А может, так сияли звезды; все небо, когда я выглянула в окно, было усеяно звездочками. В комнате – полная тишина, сестры спали, посапывая, а я никак не могла уснуть, мне вдруг показалось, что кто-то крыльями стукнул в окно.

– Вставай и выходи, – внутренний голос прозвучал отчетливо. Прямо в ночной рубашке я подбежала к балконной двери. Она легко открылась – и я вышла на балкон, не успев даже удивиться тому, как легко она поддалась. Я, ведь, помнила, как плотно заштуковывали ее на зиму. На улице словно брезжил рассвет, и было совсем не холодно.

– Иди ко мне, поспешим, – сказал мне кто-то со светлым лицом. Я оказалась у него на руках, мы полетели, будто поплыли по воздуху.

– Торопитесь, торопитесь, – говорили нам ангелы, что летели рядом, держа в объятиях маленьких мальчиков и девочек. Некоторых я узнала.

– Куда мы летим?

– На самую главную елку Рождества, – ответил мне мой проводник.

– Ой, я же в ночной рубашке, – но мой испуг быстро забылся, так интересно было то, что происходило вокруг. Мы оказались вдруг на прекрасной поляне, залитой светом, нездешним светом. Будто все светлячки, которые только есть на свете, собрались здесь. И все равно этого было мало, если бы не то необычное сияние, что исходило от дальнего края поляны.

Что-то мешает мне подробно рассказывать, помню только, что было очень весело. Мы гладили хищников, и они были совсем как ручные, лебеди катали нас по прекрасному озеру. Когда начался праздничный бал, я увидела, какие все дети красивые: мальчики, словно маленькие принцы, с серебряными пуговками на курточках и помпонами на беретах, вели за руку девочек – принцесс, в пышных юбках с убранными в золотые веночки волосами. И на мне тоже было белое атласное платье с вишенками на боку. То, совсем еще детское, самое любимое. И мне так радостно от этого, и еще оттого, что всем так хорошо. Мы кружимся, держась за руки, будто в волшебном хороводе. А на душе так тепло, светло – будто от лучистых глаз Того, к Кому пришла.

– Ты меня любишь? – спросил.

– Да, да, очень, – закричала я.

– Не забудь про это.

И вдруг что-то толкнуло, будто треснуло пространство, будто полетела я по лунной дорожке и снова в постели оказалась. И чей-то голос сказал: «Вот ты и побывала на елке у Христа».

И хочу крикнуть сестрам, разбудить – и не могу. И потом рассказать как-то все не получалось. С тем и прожила до сегодняшнего дня.