КАРЦЕРОРОДЯЩИЙ

Курпатов медленно перевел взгляд на Вивьен, и она почувствовала, как ледяная игла пронзает ее позвоночник.

— Проблема заключалась в том, что убрать за собой я не успел. Меня арестовали через два дня. Совершенно по другому делу. Нелепая случайность, связанная с моей... скажем так, излишней откровенностью в общественном месте. И тело Алисы так и осталось лежать в том лофте. Но знаете, что самое интересное? Его до сих пор не нашли. Я следил за новостями. Даже сидя здесь, в этом каменном мешке, я находил способы получать информацию. Дело Алисы Северцевой до сих пор висит как «пропавшая без вести». Никто не знает, что с ней случилось. Никто, кроме меня.

Он улыбнулся — мягкой, почти нежной улыбкой.

— И вот теперь я рассказываю это вам. А вы запишете и опубликуете. И когда ее тело наконец найдут по моим указаниям, мир содрогнется. Но это будет лишь начало. Потому что это была только первая история, Вивьен. Первая из многих. И каждая следующая будет... интереснее.

Красные огоньки диктофонов продолжали мерцать в полумраке, бесстрастно фиксируя каждое слово человека, который только что сознался в убийстве, остававшемся нераскрытым полтора десятилетия.

666 666 666 666 666 666 666 666 666 666 666 666 666 666 666 666

Вивьен смотрела на диктофоны, чувствуя, как реальность происходящего расслаивается, словно старый фотоснимок, брошенный в воду. Она сидела в бетонной камере, на глубине двадцати метров под землей, и слушала, как человек с глазами полярного льда спокойно, методично, с отстраненностью патологоанатома описывает убийство, которого, согласно всем официальным документам, просто не существовало. Алиса Северцева. Она помнила это имя. Смутно, как помнят обрывок мелодии, услышанной в детстве. Кажется, пару лет назад был какой-то документальный фильм о пропавших артистах. Один из тех фильмов, что крутят по ночам на нишевых каналах и которые никто не смотрит. Там мелькало это лицо — юное, одухотворенное, с широко распахнутыми глазами, полными надежды на великое будущее. И вот теперь обладательница этого лица лежит где-то в заброшенном лофте, завернутая в белый шелк, и ждет, когда ее найдут.

— Вы не верите мне, — произнес Курпатов, и это был не вопрос. Утверждение. Констатация факта, прочитанного в ее глазах так же легко, как строчка в книге. — Это нормально. Здоровый скептицизм — признак работающего интеллекта. Но позвольте мне подкрепить свои слова доказательствами.

Он медленно поднялся с лежака. Движение было плавным, текучим, лишенным той угловатой резкости, которая свойственна людям, долгое время находившимся в заключении. Вивьен инстинктивно напряглась, но Курпатов не сделал ни шага в ее сторону. Он повернулся к стене позади себя — голой бетонной плите, исчерченной едва заметными царапинами, — и провел по ней ладонью. Жест был почти ласковым, как прикосновение к старому другу.

— Десять лет, Вивьен. Десять лет у меня не было ни бумаги, ни карандаша в привычном понимании. Но у меня было время. Бесконечное, неисчерпаемое время. И у меня была стена. — Он слегка надавил на какой-то выступ, и часть бетонной поверхности, повинуясь скрытому механизму, отъехала в сторону. — Когда хочешь что-то запомнить, а инструментов нет, приходится использовать то, что под рукой. В моем случае — собственные ногти. И собственный... материал.

Вивьен прищурилась, пытаясь разглядеть, что скрывается в открывшейся нише. Сначала она увидела просто пачку каких-то листов, испещренных бурыми линиями. Потом, когда Курпатов извлек их на свет, до нее дошел ужасный смысл его слов.

Это были письмена. Сотни, тысячи знаков, выведенных на обрывках тюремной робы, на кусках простыни, даже на высушенных и разглаженных фрагментах чего-то, что когда-то явно было живой тканью. И все они были написаны одним и тем же веществом. Кровью. Его собственной кровью, судя по количеству материала.

— Здесь хроника всех моих деяний, — сказал Курпатов, бережно раскладывая листы на бетонном полу между ними. — Даты, координаты, имена. Двадцать семь эпизодов, Вивьен. Двадцать семь. И это только те, которые я считаю достойными упоминания. Поверьте, был еще ряд... пробных работ, но они не заслуживают вашего внимания. Слишком ученические.