Стяжавшие свет. Рассказы о новомучениках Церкви Русской

Девчонки из приюта, молившиеся у левой стены, следили, как клонились вниз огоньки свечей и тихонько спорили: погасит их его мощный голос или нет? А когда архидьякон проникновенно читал Евангелие, многие из них украдкой всхлипывали: до чего же трогательно!

На этот раз Паню в хор не взяли: на митрополичьей службе пели лучшие голоса Москвы. Тесно было в храме от кружевных шляп и воланов, слепил блеск драгоценностей на руках и шеях дам. Облако французских ароматов заглушало нежное благоухание лилий, которые так любила Великая Матушка. А где же она сама?

Паня, как ни вытягивала шею, не смогла найти. И лишь когда владыка вынес крест, увидела, как она тихо скользнула от Феодоровской иконы Матери Божией, где незаметно молилась всю службу. Была она в простом белом одеянии. Паня подумала о том, как бессмысленны весь этот блеск и пышность на фоне изящной и строгой ее красоты.

Девочке вспомнился портрет Великой Княгини в каскадах кружев и жемчуга, фотографию с которого она увидела в альбоме у одной из сестер. Она не узнала бы Матушку в важной цветущей даме, если бы ей не сказали, чей это портрет. Здесь не было ничего, что она знала и любила, а главное, того нежного, полного чистоты и небесной печали взгляда Великой Княгини…

На ее недоумение сестра улыбнулась:

– Матушка не любит эту картину! Увидев ее, она сказала: «Я, конечно, очень дурная, но не настолько, как изобразил меня этот немецкий господин»…

Паня так и всколыхнулась: да кто же может быть лучше и прекраснее их Матушки?

– Ну что, теперь не сомневаешься, что все повторили в точности? – шепнул кто-то сбоку.

Обернувшись, Паня увидела ученика художника, с озорством смотревшего на нее из толпы. Девочка вспыхнула и коротко кивнула, вспоминая свои препирательства с ним. Но он догнал ее потом во дворе и спросил:

– Тебя как зовут-то?

– Паня. Паша, – прошептала она в смущении.

– Запомню. Ведь и я Паша, Павел. Павел Дмитриевич то есть! – Он улыбнулся и скрылся меж нарядными гостями, заполнявшими двор обители.

Вскоре после этого Матушка позвала к себе Паню с несколькими воспитанницами и стала их расспрашивать, чему они хотели бы обучаться. Девочка выпалила:

– Я еще… рисовать люблю! Но этого нельзя… наверное? Иконы ведь святые пишут. Или Михаил Васильевич!

Матушка улыбнулась и сказала, что постарается помочь. А через несколько дней Паню позвали в пустую классную комнату, где ждал, раскладывая кисти и баночки с красками, тот самый насмешливый молодой человек из собора, прозванный девчонками «диагональю». На этот раз он был без шляпы и очень серьезен. Взял из стоящей на подоконнике корзинки сырое яйцо, аккуратно расколол его и стал показывать, как нужно «творить краски».

«Творить», – подумала девочка, это что-то совсем особенное… Все у этих мастеров было свое, непривычное, даже как будто священное.

Но оказалось, что это искусство складывается из реальных вещей: разметки листа, выдерживания наклона линий и углов, пропорции распределения красок. Кусочки тонкого заточенного угля, гипсовые головы и фрукты, краски масляные, краски водяные, пастель…

Паня обучалась усердно, помня, что она мало достойна такого труда. Утешала себя тем, что Павел Дмитриевич тоже ведь не святой, хотя и из семьи иконописцев знаменитого Палеха.

Когда она немного привыкла и перестала его дичиться, он рассказал ей о своем родном селе. О том, как по волнистым просторам разливается колокольный звон, как спешат в храм нарядные крестьяне… Много говорил и об учителе своем, Михаиле Васильевиче Нестерове, но еще больше об умершем давно художнике Александре Иванове, которого считал великим мастером. Однажды он отвел Паню в отдельный зал Румянцевского музея, где хранилась картина «Явление Христа народу».

– Иванов тридцать три года работал над этим полотном! – восхищался молодой художник. – Посвятил этому всю свою жизнь, все лучшие творческие годы… А его не поняли!

– Как жаль, – пробормотала Паня, подавленная и масштабами картины, и гулкостью огромного пустого зала, и воодушевлением своего учителя. Казалось, он в этот момент переместился туда, на берег Иордана, стоял между закутанными в плащи и шкуры иудеями, упорно пробирался к небольшой группе апостолов под вознесшейся в небо рукой Иоанна Крестителя…

Девочка вздохнула и зачем-то добавила:

– Вот несчастный!

– Несчастный? О, нет! – сверкнул глазами Павел Дмитриевич. – Разве это не высшее счастье: посвятить всю жизнь великому замыслу, «кости свои положить во славу Отечества», как говорил Александр Андреевич? Отечества – не только России, которую он прославил этим полотном, но и Отечества небесного! Он проповедь Христа явил в красках на холсте… Это и есть счастье!

Паня смотрела на юношу и не узнавала ее: его словно сжигал внутренний огонь. Таким она его не знала…

Она привыкла думать о нем как о сироте, который был очень одинок в Москве, куда приехал работать в иконописных мастерских Донского монастыря. Знакомство с Михаилом Васильевичем Нестеровым помогло ему поступить в училище живописи, зодчества и ваяния. Из обмолвок молодого учителя Паня постепенно узнавала о его скудной жизни, о тесной комнатке в переполненном жильцами доходном доме Солодовникова на Мещанской. Она поняла, что ему все время приходится экономить, добираясь до Училища пешком, на завтрак и ужин ограничиваться французской булкой, а в обед – гарниром, радуясь, что нарезанный крупными ломтями ржаной хлеб подается бесплатно…

Поэтому Пане было приятно принести Павлу Дмитриевичу что-нибудь вкусненькое с пятичасового, на английский манер, чаепития в обители. Она под столом заворачивала в салфетку то пирожок, то кусочек пастилы, отсыпала в карман засахаренных орешков или изюма. Он сначала смущался, возражал, что в обители его и так кормят до отвала, но потом постепенно привык к ее заботам. Ей нравилось, что его строгость и деловитость, его превосходство во всем, что касалось красок, бумаги, холста, сменялись в эти минуты какой-то беззащитностью и почти детской благодарностью.

Но сейчас, перед картиной Иванова, она видела его совсем иным. У этого юноши была какая-то другая биография, ей неведомая… Это пугало Паню. Словно скрытый в недрах земли огонь полыхнул неистовым светом, готовясь опалить и преобразить все вокруг.

Она была потом даже рада, что он пропустил несколько занятий, выполняя какое-то задание Михаила Васильевича. Ей было приятно снова погрузиться в разумно устроенный мир сестринских забот: утренних и вечерних молитв, душеполезных бесед и клиросного пения. Матушка благословила ей послушание в аптеке, и Паня с удовольствием вникала в химические премудрости, училась отвешивать крошечные порции порошков на весах с миниатюрными гирьками, разбирать аккуратные латинские надписи на бумажных наклейках.

На Родину тем временем надвинулась беда: началась война с немцами.

Однажды Павел Дмитриевич пришел на занятие взбудораженный и долго рассказывал о разгроме немецких магазинов и контор на Мясницкой рядом с училищем. Пане трудно было представить эту шикарную улицу – с разбитыми стеклами, с дырами вместо дверей и окон, с размахивающим плакатами народом. Митинги продолжались: глухо доносились вести о разгроме Мытищинского вагоностроительного завода, венской булочной, о взрыве на Охтен-ском заводе…

Вскоре эта грозная волна коснулась и их обители. В конце мая 1915 года пришли в комитет Великой Княгини женщины и, когда им не хватило подработки, устроили митинг у дома генерал-губернатора Москвы. Они кричали о немецком засилье в Российской империи, обвиняя во всем «немку», – так они осмелились называть Матушку!

Сестры узнали об этом на следующий день, когда в обитель с Дербеневской набережной прибежала знакомая им сестра милосердия, дочь директора мануфактуры Карлсена.

Рыдая, она рассказала, как ворвались во двор фабрики рабочие и стали избивать ее отца, а потом на глазах дочери утопили его.

С фронта в это время приходили тяжелые вести: русские войска отступали. Продукты резко подорожали, и на улицах раздавались крики о том, что во всем виноваты немцы, нужно изгнать из Москвы, из России. Однажды на рынке Паня слышала сплетню о том, что Великая Княгиня собирается вернуться в Германию, где за ней ухаживал кайзер, возвратиться к вере отцов и своему народу.

Она хотела вмешаться, возразить, защитить Матушку… Но, видя распаленное ненавистью лицо торговки, повторявшей эту ложь, слушая одобрительные поддакивания ее соседок, промолчала.

– И хорошо сделала, – сказала ей потом сестра Валентина, с которой она поделилась. – Тебя саму могли избить или растерзать!

Что-то менялось в мире: сдвигались прежде незыблемые пласты, копились на горизонте грозовые тучи, иным стал даже воздух: резким, дымным, раздражающим…

Только Матушка не менялась. Она была все так же ровна и приветлива, все так же входила во все мелочи жизни своей обители. Задумала в нижнем ярусе собора сделать храм-усыпальницу, и сестры спускались туда вместе с ней в гулкое сумеречное помещение. А однажды в шутку стали выбирать себе места.

И вдруг, опомнившись, оглянулись на настоятельницу:

– Матушка дорогая, а Ваше-то место где?

Она задумчиво повела головой и словно бы указала на квадрат под узким окошком, а потом отдернула руку и уронила:

– Я бы хотела упокоиться в Иерусалиме…

– Как же мы там окажемся? – всколыхнулись сестры. – Или Вы нас… покинете?

– Нет, конечно! Я всегда буду с вами. В небесном Иерусалиме и встретимся все, – улыбнулась Матушка.

Паня этот разговор запомнила и пересказала его Павлу Дмитриевичу. Она уже привыкла делиться с ним всем важным, так же как и он с нею.

– В Иерусалиме на Елеонской горе Августейшая Семья воздвигла храм в честь Марии Магдалины в память о царице Марии Александровне, матери супруга Елизаветы Феодоровны, – объяснил учитель. – Матушка была там с мужем на освящении храма. Вот бы туда попасть, полюбоваться, изучить все… Да куда мне! Многое хочется. И в Рим надо, и во Флоренцию…

Он смотрел куда-то поверх Паниной головы, и строгие глаза его как будто видели все это – дальнее, недоступное. Таким она его побаивалась. Робко возразила, хотя понимала, что это напрасно:

– Далеко это как, ужасть… У нас, что ли, красоты, мало?

– Эх ты, разумница! – усмехнулся он и упрямо встряхнул головой, словно норовистый жеребенок, натягивающий уздечку. – А мне вот Рафаэля увидеть надо… Художник Степанов, который преподавал в мастерских Донского монастыря, говорил мне: «Учись, милый, Рафаэлем будешь». Да если бы хоть на пять минут оказаться рядом с его картинами! Мне бы и этого на всю жизнь хватило…

Паня знала, кто такой Рафаэль, видела репродукции его картин у Великой Княгини в кабинете. Девочка насупилась и напомнила, что пора начинать урок.

Павел Дмитриевич на этот раз задал ей написать этюд маслом на пленэре и выбрал угол сада напротив часовенки. Ловко, деловито, как всегда, расставил мольберт, подставку с тюбиками, палитру, дал несколько коротких объяснений и отошел. Возвращался, смотрел на ее работу, что-то поправлял.

Но Паня чувствовала, что душой он далеко – где-то там, в далеком Риме и неведомой Венеции, в Иерусалиме на Елеонской горе… А может быть, и в небесах. Горькое чувство постепенно овладевало ею.

Вокруг источал тепло июльский полдень, цвели и осыпались сливочно-белые розы, столь любимые Матушкой, прошивали густой воздух пчелы и шмели. А она поглядывала на отстранившегося, потемневшего лицом молодого учителя, расхаживавшего по дорожке садика, словно по какому-то чужеземному парку, и не понимала, что с нею. Неотвратимо осознавала, как ей дорого его присутствие, и каждый жест, и глуховатый голос с милым оканьем, и эта упрямая прядь над синими суровыми глазами…

– Твоя беда, Паша, в том, что ты все время мельчишь, зализываешь, – услышала она голос Павла Дмитриевича, который подошел посмотреть на ее рисунок и резкими движениями кисти стал поправлять его. – Не старайся повторить все в точности, скопировать – стежок за стежком, как в вышивании. В живописи нужны смелость, размах! Если хочешь, даже самонравие, без этого нет художника… Знаешь, как мой преподаватель, Константин Алексеевич Коровин, дает эти розы? Два-три мазка с математической точностью наносятся на полотно – и вот они, пахнут и дышат! А у тебя все пока получается миленько и кругленько, это не то…

Паня исподлобья взглянула на него, и теплые слезы защекотали ресницы. Он удивился:

– Что я такого сказал? Эх ты, щекастенькая… Ну, не надо огорчаться, все получится!

Тут его окликнули, и он отошел. Паня размазала слезы по лицу и уныло посмотрела на свою работу. Да, она знала, что мало способна к великим трудам. Большим талантом ее Бог не наделил. Но не от этого разрывалось на куски ее сердце, и ныло, и падало в предчувствии. Она вдруг поняла, как ей будет трудно без этого странного и ни на кого не похожего человека, как он стал ей дорог, как прикипело к нему сердце… А он ничего не понимал, все рвался куда-то! Что ему смешная глупенькая девчонка? Вон он какой – красивый, смелый, Рафаэлем хочет стать…