Война кланов. Охотник 2
- -
- 100%
- +
– Ох, тетя Маша, коварная же ты женщина! – я вздохнул как можно тяжелее и горше.
– Кстати, у меня ещё осталась «колючка», завтра будем прыжки изучать. После баланса, конечно! Но ты молодец, смог слегка повлиять на животное. Делаешь успехи, я-то думала по весне заняться одурманиванием и Зовом. Шуруй в дом, да скидывай вещи, пусть сохнут! – тетя одобряюще пошлепала по спине.
Тренировки, сон, тренировки, сон. Перемежались едой и туалетом. Через каждые три дня жаркая баня. И снова тренировки, сон, тренировки, сон. В сильный ветер, в лютый мороз, в обильный снегопад – наши тренировки продолжались, несмотря на погоду.
К тете периодически заглядывал участковый, но ничего не находил. Сидели, чаевничали, болтали о том, о сем. Приезжали милиционеры, она сама ездила в Южу, когда вызывали на допрос. И вновь – тренировки, тренировки, тренировки…
Я находился в круге Защиты. Иногда, забывшись, натыкался на невидимую преграду. Люди и тетя Маша спокойно проходили сквозь эту стену, а я находился в добровольном заточении-убежище.
– Как так? Тетя Маша, или на тебя не влияет заговор? Почему ты спокойно можешь пройти, а я бьюсь лбом? – в очередной раз ударился о невидимую стену и посмотрел, как тетя пролетает дальше.
– Я не только от оборотней сделала заговор, но и на тебя поставила ограду. Зная тебя, непоседу, можно было бы ещё и наручи наговорить, чтобы ноги и руки сковать – но тогда не сможешь тренироваться. Пока не научишься обороняться от оборотней, будешь сидеть как в детском вольере! – тетя улыбнулась своей шутке.
Я огорченно вздохнул, окончательно рухнула надежда на тихий побег. Хорошо ещё, что приехал Евгений. Он встретился с тетей в Палехе, назначили время и, по всем законам разведчиков и шпионов, пробрались до нашего дома. Для всех же Евгений ночевал у знакомого, а для самого знакомого – у одной замужней дамы, не желающей разговоров.
Под еле слышный треск свечи мы пьем на кухне горячий чай. Я как раз снова провинился и успел замерзнуть, поэтому Евгений оказывается очень кстати. Окна задернуты тяжелыми шторами, но свет все равно не включается. Тетка сказалась о неполадках в электропроводке.
– Сань, не поверишь – сам до сих пор в шоке! Защищаю я, значит, наше доброе имя от поползновений неприятельских, стараюсь, чтобы не повалили в грязь, смотрю, а ты с каким-то парнем на земле обнимаешься, – Евгений укоризненно покачивает головой. Он рассказывает, что произошло в тот злополучный вечер.
На память приходят простынки с красными пятнами…
– Да не обнимался я! Он со спины зашел! – я хочу объяснить, но останавливаюсь, чувствуя подначку.
– Уволь меня от подробностей вашего интима! Ай! Не бей! Пошутил же! – Евгений успевает заслониться от моего неспешного замаха. – А если серьезно, то я услышал твой крик! Увернулся от Жилы, и тот воткнул нож в бок своему.
– Я этого не видел, – вставляю я, пока Евгений отхлебывает чай.
– Пока порезанный схватился за бочину, а остальные застыли, я успел заметить, как ты ласточкой упорхнул в кусты. Я отскочил от ребят, чтобы дух перевести и чуть не оглох, когда заорал братишка Жилы. Все обернулись, а его черная псина за горло треплет. Здоровенная такая, больше теленка, ещё и лапищами так с боков сдавила, что хруст пошел. Может, мне с испуга привиделось, но пальцы у нее длиннее наших в два раза, – Евгений показывает ладонями жест рыбаков, когда те хвастаются размерами пойманной рыбы.
Словно я не знаю. Если бы Евгению показать мою келью, то он бы узнал много интересного…
– Показалось, наверно. А что было дальше? – я понимающе киваю.
– Не, Сань, ты прикинь – эти отморозки бросились отбивать пацана, а псина откинула в сторону порванного и сказала человеческим голосом: «Кранты тебе, Жила!» – Евгений говорит все тише, а на последней фразе рявкает так, что подскакивают чашки на столе.
Мы с тетей сочувствующе смотрим на него – нашел, кого пугать. Евгений же, не добившись ожидаемого эффекта, шмыгает носом, цапает конфету со стола и начинает её разворачивать, будто ничего не случилось. Да уж, прошли те времена, когда можно было вздрогнуть от резкого вскрика.
– Будешь орать, отправишься домой! – спокойным голосом предупреждает тетя.
– Скучно с вами, непробивные вы какие-то. А вот другие пугались, особенно девчонки, – жалуется Евгений.
– Ты дальше рассказывай, а девчонкам потом будешь заливать, – поглядываю я на друга, и незаметно от тети ворую булочку со стола. Я думаю, что незаметно…
– Да что рассказывать-то? Всё это я уже говорил не один раз, но мне не верят. Та псина накинулась на ребят, а меня словно током ударило, и я взлетел на дерево. Представляешь – за несколько секунд полегли все отморозки. За несколько секунд! Потом эта животина уставилась на меня. Брр. До сих пор мороз по коже, как вспомню эти красные огоньки! – Евгений и в самом деле ежится, будто представляет глаза оборотня. – А когда она прыгнула ко мне, то зажмурился. Думал – всё! Кирдык пришел откуда и не ждали. А потом слышу – рычание, визги, писки!
– Прости, не расслышал – чьи визги? Какой писки? – у меня вырывается нервный смешок.
Тетя цокает языком, и я понимаю, что ещё один день буду согреваться о грушу, не нужно было пошлить так явно. Она склоняет голову к плечу, глядя на меня, и мне приходится положить булочку на место.
– Эх, посмотрел бы я, как ты на дереве пошутил, вот мне было не до смеха. Глаза открываю, а внизу дерутся два пса… или волка, фиг их разберет. Откуда-то ещё один взялся, серого окраса. Вроде как белое пятно у него во лбу заметил. А может, показалось, – Евгений чешет затылок и продолжает. – Сцепились между собой не на жизнь, а на смерть, но потом завыла сирена, и черная псина помчалась прочь, а серая за ней…
Наряд вызвал куривший на крыльце лейтенант, после того как увидел, что в чащу прошло слишком много народа. У милиционеров фуражки дыбом встали, когда увидели, что произошло на поляне. Одного вырвало, другие же выхватили пистолеты и кинулись прочесывать кусты. Слабого желудком послали вызывать подмогу и «Скорую помощь». Евгения же чуть не застрелили, когда подал голос и выказал желание слезть на землю. Потом увидел меня, переломанного и окровавленного…
Милиция двое суток продержала друга взаперти, пыталась докопаться до истины. Евгения не отпускали, пока не появился тот мужичок в сером плаще, что шел возле моих носилок. В этот раз следователь сверкал одним глазом, на другом же чернела пиратская повязка. Голубев велел выпустить Евгения на волю, под подписку о невыезде. Дядька-майор подсуетился для любимого племянника.
Когда же Евгений зашел навестить меня в больницу, «даже апельсинов купил, с тонкой кожурой», то с удивлением узнал, что я сбежал. Мало того, что просто сбежал, так ещё покусал трех здоровенных санитаров, убил милиционера и полную докторшу. Говорили, что и таксиста порвал на Белова, но тут возникли показания водителя фуры, влетевшего в уличное ограждение. Он видел, как пробегали огромные собаки, а одну даже зацепил.
Также на собак жаловался дедок, что влетел в кювет от прыгнувшего сверху пса. Хотя ему не особенно верят, думают – сам перевернулся на крышу и захотел получить страховку. Больница гудела как встревоженный улей. Трое выживших отморозков оказались с отключенными аппаратами жизнеобеспечения, одного успели откачать, а вот двоим не повезло.
Когда, ошарашенный такими новостями, Евгений вышел на улицу, то к нему подошел огромный мужчина. Представился Михаилом Ивановичем, моим соседом по палате. Познакомились, он и рассказал, что произошло на самом деле. Как меня увезла ивановская милиция, а шуйская осталась ни с чем, на этой почве и возник конфликт между органами охранопорядка. Так как честь мундира пачкать нельзя, то и придумали историю про жестокий побег Александра.
Также Иваныч сказал, что мне необходимо помочь и вытащить из объятий милицейского беспредела. Для этого нужно быть в Кохме в определенное время, в определенном месте, отцовская буханка пригодилась очень кстати.
После посещения Мугреево, Евгения часто вызывали на допрос, касательно моего очередного побега, но друг честно отвечал, что в этот день ходил за грибами, и демонстрировал фото с двумя полными бельевыми корзинами, где в правом нижнем углу желтым сияла дата моего побега. При этих словах улыбка тети Маши освещала наш стол – мол, как она здорово придумала с грибами и Иванычем.
Тетя строго-настрого запретила говорить при Евгении о существовании оборотней, меньше знает – крепче спит. Так и приходилось отвечать на неудобные вопросы, что-то придумывать на ходу, или же заедать плюшкой, лихорадочно подбирая нейтральный ответ.
Я спрашивал не только о новостях, но и поинтересовался учебой Юли. Что делает, да как выглядит? Попросил сфотографировать издалека. Тетя при подобных вопросах сделала вид, что ей не интересно и ушла в комнату. Хотя я-то знал, что для нее слышно всё так, словно мы сидим рядом на кровати.
Спросил и ждал с внутренним замиранием – вот сейчас Евгений нанесет удар, и расскажет о Юлином парне, или что девушка выходит замуж. Сердце расправилось из маленького комочка и начало биться активнее, когда узнал, что Юля все ещё одна, не отвечает на заигрывания старших студентов, ходит в основном грустная.
Иногда появляется с синяками, что выглядывают из-под слоя косметики, или не показывается на парах по несколько дней. Каждый день, после занятий, её забирает милицейская машина. Когда я услышал про машину, то сами собой сжались кулаки, желваки на щеках пустились в пляс. Евгений сочувственно покачал головой – подумал, что я много натерпелся от милиции.
Я думал, как с Евгением передать весточку Юле, даже попытался написать письмо, но тетя Маша жестко пресекла подобную попытку, объяснив, что о моем существовании и так знает много людей. А если буду упорствовать, то и вовсе перестанет приводить Евгения. Что ж, я согласился с тетей, она же опытнее и сильнее, но не отказался от мысли передать весточку.
Из техникума меня заочно исключили, дирекция не хотела связываться с уголовником. Хотя Евгений и пытался доказать мою невиновность, но что слово студента весит против слов милиции? В итоге другу посоветовали прекратить нарываться, иначе последует за мной. Я тоже прошу друга не выступать. Пока ещё жив тот напавший отморозок, хоть он и в коме, теплится надежда на мое оправдание.
Душевно распрощались с Евгением, тот подбодрил меня, мол, все будет хорошо. Я пообещал держать хвост пистолетом, на что Евгений поклялся приехать ещё раз, после Нового года, с новостями и подарками. Дед Мороз шуйского разлива!
Амнистия
Наступило тридцать первое декабря. Отзвучали редкие салюты. Под пожелания президента мы проводили ядреным квасом прошедший год.
Тетя перестала кидать банки и табуреты, в дело идут ножи и вилки, в основном метит по ногам. Так же бесшумно открывается дверь, и затхлый воздух рассекает летящий предмет. После будящих вспышек боли, я научился уклоняться или отбивать острые лезвия и заточенные зубцы.
В начале февраля у меня получилось противостоять в спарринге тете.
Когда исчезла из поля зрения, то я успел предугадать, где она появится в следующий миг.
– Наконец-то! – выдыхаю я, коснувшись рулончика бигуди.
– Саша, что-то я зазевалась. Ой, ладно! Не ухмыляйся! Молодец, что коснулся! Пора перестать гоняться за черепахой и попробовать опередить зайца! – улыбается тетя, поднимая с пола упавший рулончик.
Тетя показывает, как вызывать замедление, как протягивать дыхание, как ускорять сердцебиение. И мы сражаемся почти на равных, но я всё равно оказываюсь на полу. Тетя улыбается, но по вздымающейся груди видно, что валять меня не так уж просто, как в первый раз – слегка запыхалась, раскраснелась как после бани.
Она кивает на выход, молнией пролетает по коридору, и выскакивает наверх, перемахивая через три, а то и четыре ступеньки. Я следую за ней, попробую также взлетать, но на второй попытке прикладываюсь лбом о деревянный выступ и выхожу обычным шагом.
Тетя Маша одевается для выхода на улицу, в окно заинтересованно заглядывает полная луна. Глаза настолько привыкли к темноте моей комнаты, что в лунном свете окружающее пространство выглядит так же, как и при ярком солнечном свете.
Я быстро намазываюсь мазью, перебивающей запах, и тоже одеваюсь в легкий спортивный костюм. Ночь встречает морозным потрескиванием, искорками блестевшего снега и холодным сухим ветром. Несколько вдохов, разогревающих тело, и мороз перестает ощущаться.
Тетя Маша жестом приказывает следовать за ней. С места перемахивает три метра до забора, и по жерди устремляется в сторону леса. Пробежала словно по твердой земле за уезжающим автобусом, так же уверенно и прямо. Я стараюсь повторить её прыжок, но немного не долетаю до забора и проваливаюсь по колено в наметенный сугроб.
Пока забрался на поперечину – тети и след простыл.
Аккуратно переставляя ноги по посеребренной морозом балке, я дохожу до края забора. Тети нигде не видно. Как волоски на ноге великана, под забором торчат голые прутья малинника. Несколько сморщенных ягодок стойко противостоят ветрам и морозам, висят бордовыми сережками на черных прутьях. По жесткой корке наста тихо струится поземка, наросшие сугробы похожи на буруны с картин Айвазовского. Не хватает смелого кораблика, летящего между ними и мечущихся чаек.
Поэтические изыски прерывает появление тети. Отстранившись от ствола высокой березы, она манит за собой. Я иду к ней, но ноги проваливаются сквозь твердую корку. Два раза тело погружается по пояс в сыпучую массу, пока я добираюсь до березы.
– Эх, Саша, оглянись назад – прошел, будто ребенок специально долбил наст! Поступь должна быть легкой и невесомой, для этого центр тяжести переносится ближе к горлу, – тетя начинает танцевать по заснеженной площадке. Как пушинка проносится над белыми барханами, сколько ни смотрел – ни следа прохождения по природной простыне не обнаружил.
– Тетя Маша, круто! Научишь, как это делать?
– Конечно, научу, но тут надо мозгами поработать, а не только телом. Представь себя перышком, что невесомо струится в потоке воздуха. Пухом от неоперившегося цыпленка в пыльном завороте ветерка. Самым легким дуновением на лобик ребенка. Вот с такими мыслями и смещенным центром тяжести попробуй пройтись, – тетя Маша кивает на свой танцпол.
Я выдыхаю, закрываю глаза, мысленно поднимаю центр тяжести до уровня лба, представляю свое тело в невесомости, и пробую протянуть тело за скользящими ногами.
Перышко! Пушинка! Ветерок!
Хрясь!
Увы, не получилось – тело проваливается по пояс, да ещё и ртом зачерпываю порядочную пригоршню снега. Пока вылезаю, да отплевываюсь, тетя вальсирует по снежному покрову, подобно королеве на балу, даже мурлыкает под нос что-то вроде «Вальса цветов» Чайковского. Я замираю, глядя на нее.
– Видишь, Саш, как это легко? Повторяй за мной, раз шажочек, два шажочек. Как в детстве, – тетя Маша с улыбкой берет за руку.
– А если я упаду и заплачу? – первый же шаг оказывается провальным.
Рыхлый снег встречает радостным скрипом, под колено бьет жесткая корка. В лесу каркает невидимый ворон. Словно смеется над недотепой…
– Не упадешь, ведь я тебя поддерживаю, а если навернешься, то тогда и заплачешь, – тетя крепко сжимает руку. – Сосредоточься, тебе никто не мешает.
Я сосредотачиваюсь на том, что рука тети забирает весь вес, и мое тело становится невесомым. Делаю шаг. Наст не ломается! Делаю другой, третий. Стараюсь дышать через раз, чтобы неосторожным дыханием не прожечь тонкую снежную ткань.
– А ты боялся, оглянись назад! – тетя отпускает руку и отскакивает на пару метров в сторону.
Оставшись без опоры, я покачиваюсь на месте, наст угрожающе проседает под ногами. Представляю руку тети, забирающую вес, и проседание останавливается. Стараюсь не делать резких движений и разворачиваюсь на месте. На белом снегу отпечатываются неглубокие следы. Мои.
– Закрепи этот успех, в дальнейшем ты должен бегать с платком по любой поверхности быстро и абсолютно бесшумно. Тренируйся, а я пойду прилягу, что-то тяжеловато на груди, – улыбнувшись напоследок своей мягкой улыбкой, тетя уносится в сторону дома.
Ни один прут малинника не шелохнулся, когда тётя проплыла над ними и приземлилась на забор. Я же аккуратно ступаю, не даю мыслям отвлекаться на посторонние предметы.
Хруст раздается за забором резко, неожиданно. Оборачиваюсь на шум падения. Тетя, не пройдя половины, сорвалась с забора и почти полностью зарылась в холодный снег. Глухо тявкает во сне соседский Тузик.
– Теть Маш, а ещё меня учила легкой походке. Ай-яй-яй, – шепотом говорю так, чтобы донеслось до лежащего тела.
Но из образовавшейся ямки нет никакого ответа. Тетя не шевелится…
Я тут же проваливаюсь в хрустящий снег и, как летящий по лесу лось, бегу к упавшей женщине. Голосит пробудившийся пес, ещё несколько собак отзываются по селу. Метеором пролетев по скользкой балясине, я спрыгиваю возле лежащего тела. Поднимаю на руки. Какой же легкий у тети вес.
– Теть Маш, очнись! Тетя Маша! – я смахиваю снег с морщинистого лица и осторожно похлопываю по щекам.
Прыгающий пес истошно лает по другую сторону забора, но под моим взглядом тут же стихает и понуро убирается в конуру, недовольно урча на ходу.
Утопаю почти по пояс в наметённых сугробах, но иду к дому, неся потерявшую сознание тетю. Кое-как открываю заиндевелую дверь, и пары холода врываются в протопленное помещение.
Кладу на кровать легкую тетю. На лоскутном одеяле медленно тает смахнутый снежок. Черты тетиного лица слегка заострились, но пульс прощупывается. Шлепаю по щекам, и голова безвольно мотается, как у мертвого оборотня, которого я тащил к оврагу. Ужас от происходящего расширяется внутри, на глазах выступает горячая влага.
Я мечусь по тёмной комнате, в комоде нет никаких лекарств, лишь аккуратно сложенное белье. Ни нашатыря, ни вьетнамской «Звездочки», нет даже обыкновенного анальгина. Необходимо бежать за врачом, даже раскрывая себя, выходя из партизанства – жизнь тети важнее.
Устремляюсь на выход.
В дверях комнаты по уху шлепает подушка. Под ноги предательски ныряет невысокий порожек, и я вылетаю в прихожую. Когда же возвращаюсь, то меня встречает довольная улыбка жестокой родственницы. Она лежит на боку, под щекой удобно примостилась правая рука.
– Сразу видно, что не читал книгу по растениям. Иначе плюнул бы вон на тот кустик, в углу прихожей, да и растер под носом, а ты заметался, запаниковал. Эх, Саша, всегда сохраняй голову холодной, иначе таких дел можно наворотить сгоряча, – тетя садится на кровати.
– Тетя Маша, дать бы тебе по загривку за такие шутки, но пока не справлюсь. Могла же просто на словах объяснить, – я укоризненно качаю головой.
Так недолго и «Кондратия» схватить.
– На словах ты вскоре забудешь, а под нервным потрясением навсегда запомнишь, что при обмороках помогает перечная мята. Да и вообще городские жители забыли, что ходят по лекарствам – сразу бегут к докторам и в аптеки. Тратят немалые деньги, а чтобы их заработать лишают себя времени и сил. Круговорот рабства. Нет бы, выбраться на природу, собрать в свое время нужные растения. Травят себя химией, вместо того чтобы набираться сил от матушки-природы. Вот ты помнишь, как лечился от вывиха ноги? – тетя срывает со стены стебелек, плюет на ладошку и растирает в кашицу.
Подсовывает мне под нос – резкий запах мятной жвачки заставляет отшатнуться.
– Конечно, помню! Заставила помочиться на тряпочку, да привязала на ночь. А утром всю опухоль как рукой сняло. Я потом подобную помощь одной девочке в садике оказал, – я потираю нос, выгоняя остатки едкого аромата.
– Ага, ко мне ещё ее мама приходила и жаловалась, что ты дочке сандалии ухайдакал, а у девчонки просто судорога случилась. Еле утихомирила мамашу, а воспитатели ещё полгода следили, чтобы ты не проводил свою врачебную практику на других детях. Ладно, иди заниматься, я понаблюдаю из окошка, но чтобы выучил книгу на зубок, знания всегда важны. По весне пойдем за сбором. Как говорил один мудрец – чему бы ты ни учился, ты всегда учишься для себя, – тетя хлопает ладошкой по спине, провожая на улицу.
– Тетя, пока не забыл, скажи такую вещь – почему вдруг останавливается время, и я вижу себя как бы со стороны? Что это такое?
– Шизофрения, – меланхолично отвечает тетка.
– Вообще-то я серьезно, – я стараюсь протянуть как можно более обиженным тоном.
– В секунды крайней опасности любой человек видит себя со стороны, но не каждый успевает среагировать на то, чтобы эти секунды не стали последними, – учительским тоном произносит тетя. – Ты как раз и обучаешься быть быстрее, сильнее и проворнее людей. Ты прокачиваешься для игры.
– А когда обучусь быть проворнее оборотней?
– Если не начнешь сейчас же заниматься, то никогда! – отрезает посерьезневшая женщина.
– С тобой точно все в порядке? А то я могу остаться.
– Не отлынивай, беги тренироваться! Иначе останешься на схватку, а в моем состоянии это очень опасно для здоровья. Для твоего! – тетя встает в стойку, и я пулей вылетаю на улицу.
Приходит весна. Распусаются почки на деревьях, на темных ветвях проклевываются светло-зеленые листочки. Проталины в сером снегу меняются на прозрачные лужи, пушистый зимний покров ежится и чернеет под палящими лучами солнца. Громче и увереннее поют по утрам просыпающиеся птицы. Природа понемногу оживает, словно пробуждающийся богатырь расправляет плечи и трещит суставами после долгого сна. Настрой на тренировки повышается с каждым днем. Хочется вставать по вечерам и бегать до умопомрачения, дышать удивительными запахами зарождающейся жизни.
Ближе к маю Евгений привез радостные вести.
Помню, как он стремительно влетел в село на отцовской «буханке», слепя редких прохожих желтыми фарами. Я затаился за деревом у нашего дома. Кто вылезет из машины? Евгений выпорхнул как бабочка, даже не заглушил мотор машины. Забухала отсыревшая калитка – отозвалась на торопливые удары кулака. Он как всегда стремителен и тороплив.
Вспыхнул желтоватый свет в окнах нашего дома, словно тетя только что проснулась, хотя сама давно заметила подъехавший автомобиль. Прошелестела открываемая дверь. В халатике, накинутом на ночнушку, и шлепанцах на босу ногу, тетя старательно изображала разбуженного человека. Я черной тенью перепрыгнул забор и влетел в пристройку. Так, мимо двери в баню, пройти на цыпочках и остаться незамеченным.
– Теть Маш! Здрасте! А где Сашка? Пусть танцует и поёт! Я привез для него отличные вести! – похоже, что Евгений подпрыгивает на месте.
– Тише ты, оглашенный, всё село разбудишь! – шаркающие шаги приближаются к калитке, а я змеей проскальзываю в дом.
Пока тетя копается у входа, я успеваю раздеться и нырнуть под одеяло.
Евгений ворвался бушующим тайфуном, схватил меня за плечи и активно затряс – так хороший бармен взбалтывает шейкером коктейль. Я сделал вид, что проснулся и максимально постарался изобразить недоумение. Уставился на радостное лицо друга.
– Вставай, соня, а то все на свете проспишь! Парень в больнице из комы вышел! – Евгений чуть не приплясывает.
– Да ладно? И что, как?
– Тоже рассказал о большой собаке! С нас сняты обвинения, можешь выходить из подполья! Хотя, смотрю и так уже вышел, если на кровати развалился. Да ещё и с грязными руками! Теть Маш, с чего он у вас неряхой-то стал? – оборачивается Евгений к тете, которая застыла в дверях и пыталась запахнуть непослушный халат.
Вот же я хорош – не вытер руки после лазания по деревьям! Тетя укоризненно покачивает головой. Она подходит ближе. Сухонькие руки мнутплаток в руках.
– Привык по подвалам прятаться, вот и не вымыл руки, а я-то и упустила из виду. Эх, и задам же я тебе трепку, если простыня не отстирается! – грозит худой палец. – Я сейчас чайник поставлю, а вы пока поболтайте.
– Сдал, да? Доволен, да? Выслужиться хочешь? Фиг ты угадал, это моя любимая тетя и никому ее не отдам! – я хватаю Евгения за руку и валю на кровать, несколько раз пихаю под ребра.
Евгений делает вид, что пугается и закрывает голову руками. Потом обхватывает меня поперек туловища и пытается закатать в одеяло, но не тут-то было.
Как же слаб оказался мой друг, когда попытался меня побороть, словно пятилетний малыш против взрослого парня. Пришлось немного поддаться и поберечь его, чтобы нечаянно не поломать.
– Подлиза ты, Саша! – слышится из кухни. – Кровать не сломайте, лоси!
За столом, когда немного успокоились от переполнявших чувств, я слышу подробности того, почему приехал однокурсник. Последний нападавший, который лежал в коме, очнулся, и милиция сразу же сунулась к нему за показаниями. Парень опознал меня и Евгения как двух жертв нападения.
Особенно живо обрисован момент: «И поднял он перст указующий и ткнул в одну из пяти карточек. Громыхнул гром оглушающий и даже вода из стакана выплеснулась». Нам с тетей был показан спектакль, как перед Евгением за причиненные неудобства сухо извинился следователь. Как прожег его ненавидящим взглядом – всё в лицах и с максимальными эмоциями.