Свет в конце Бродвея

Хозяйство в Дубочках и впрямь было образцово-показательным. Спорить с этим не имело никакого смысла. О феномене Василия Петровича, умудрившегося превратить заброшенную землю в цветущий и, самое главное, процветающий рай, писали очень много и часто. Его активно приводили в пример в качестве образцово-показательного миллионера и даже миллиардера, который тем не менее не только сам живет, но и своим людям жить тоже дает.

И как иногда думала про себя Инга, если судить по количеству журналистов, желающих взять именно у Василия Петровича интервью на эту тему, чувствовалось, что особого наплыва других претендентов на роль интервьюируемого у них не имеется. Вот и приходилось Василию Петровичу отдуваться за других российских олигархов. И если вначале его это несколько напрягало, отвлекало от более важных, как ему на тот момент казалось, дел, то постепенно он вошел во вкус. И теперь, когда в Дубочках все было наконец обустроено, отлажено и шло своим чередом, требуя лишь незначительных усилий самого хозяина, Василий Петрович частенько и сам зазывал к себе в гости людей прессы, искусства или спорта, чтобы лично познакомиться, поговорить, развлечь, а самое главное – показать им свои владения.

И надо сказать, что роль гостеприимного хозяина ему вполне удавалась. Теперь в Дубочках жизнь кипела. Алена могла бы быть счастлива. Теперь к ним приезжал весь бомонд, весь гламур и весь шик светского общества, о котором она прежде так мечтала. И вот странное дело, когда ей никуда не надо было ехать и весь этот бомонд топтался у ее личных дверей, ей вдруг не стало ни до кого из них дела. И она даже с какой-то щемящей грустью вспоминала те тихие деньки, наполненные лишь совместными трудами, заботами и радостями. И не было между ними никого из этой снующей толпы, суетливой и жадной до новых впечатлений.

Но вслух Алена выразила все эти свои мятежные мысли лишь только одной короткой фразой:

– А мой Вася, он очень любит показывать свои владения.

– Я заметила, – хмыкнула Инга.

Она тоже стала жертвой этого экскурсионного энтузиазма Василия Петровича. И всякий раз, когда она приезжала в Дубочки, ее торжественно водили по всему поместью, показывая различные новинки и приобретения. Это было увлекательно, потому что за год у Василия Петровича и впрямь происходило множество улучшений. Тут и конный заводик, и детская спортивная школа при нем, где обучали верховой езде всех желающих и где мирно трудились кони-пенсионеры, которым необходима была небольшая физическая нагрузка, чтобы продлить дни их жизни и позволить им жить полноценно. И поэтому такие небольшие прогулки по окрестностям становились для лошадей и их малолетних всадников очень приятным развлечением.

Причем заниматься в школе могли все без исключения появляющиеся в Дубочках дети. Как приезжающие специально с этой целью из Буденовки малолетние жители элитного коттеджного поселка, которых родители привозили на дорогих пафосных тачках, так и дети простых работников и даже селян – всех без исключения. Ни с кого из них денег за обучение в школе верховой езды денег не брали. Вместо этого в обмен за полученное удовольствие дети должны были по мере сил помогать на конюшне, чистить денники, лошадей, выполнять различные поручения: красить, приколачивать, переносить и тому подобную работу, которой всегда много на конюшне. Но дети были счастливы, им эта обязанность казалась не платой за обучение, а самым высшим в жизни наслаждением.

Самых ловких и умелых, кто демонстрировал успехи в конном спорте, Василий Петрович отдавал на обучение уже к специалистам, занимавшихся тренировкой мальчишек и девчонок с целью выискать среди них своих собственных жокеев, в преданности которых невозможно было бы сомневаться. В планах Василия Петровича было выведение новой отечественной породы лошадей. Он мечтал получить породу, способную утереть нос всем западным фаворитам. И для будущих чемпионов ему были нужны будущие великие жокеи.

Были в конной школе также и больные детишки со всей страны, которые приезжали с родителями в поисках спасения от недугов в иппотерапии. И надо сказать, что результаты были превосходными. Состояние почти всех детей после лечебных занятий заметно улучшалось. Родители были счастливы и на следующий год неизменно возвращались назад, утверждая, что время, проведенное в Дубочках, стало для них поистине незабываемым.

Эти гости жили в специально обустроенных коттеджах, рассчитанных на троих-шестерых человек. Затем было построено здание мини-гостиницы, там могли останавливаться люди самого скромного достатка. Ни один номер не стоил больше пятисот рублей в сутки. И сюда также входил сытный и обильный деревенский завтрак. Каша, творог, молоко и какие-нибудь фрукты, мед или варенье. И конечно, зачастую люди задерживались в Дубочках по многу дней и даже недель. В планах у Василия Петровича было также построить санаторий, где дети и взрослые могли бы проходить полный курс реабилитационных или восстанавливающих процедур, включая все самые современные.

Но это было еще в планах, которые грозили превратить Дубочки в нечто и вовсе грандиозное, место, где постоянно будут толпиться посторонние люди. И не просто работники, к которым привыкаешь, многих из которых знаешь по имени или хотя бы в лицо, но совершенно чужие люди, которые могли окончательно нарушить ту иллюзию оторванности от большой жизни, которую Алена, оказывается, так полюбила за эти годы.

– Вот так у нас и появился Виктор Андреевич, – со вздохом закончила Алена свое затянувшееся объяснение. – Прослышал про гостеприимство Василия Петровича, заехал к нам, чтобы лично познакомиться. Очень хвалил Васю. Сказал, что он первопроходец, что он слава и гордость Отечества, что на таких, как он, и стоит земля русская. Славный старикан, но есть у него одна фишка, на которую, если он сядет, то поедет вперед без остановки.

– И какая?

– Старик ненавидит коммунистов и советскую власть.

– Да ты что? Есть и такие люди?

– Представь себе. Ненавидит Ленина и его шайку лютой ненавистью, причем, что интересно, не за себя лично, его семья вроде бы ничего особо после революции не потеряла. Как были они научной интеллигенцией без благородного происхождения, так и остались ею. Новая власть нуждалась в обученных специалистах, своих-то научных кадров у них было с гулькин нос.

Большевики формировались из людей простых, крестьян и рабочих. А они при всей своей смекалистости и башковитости русских мужиков наукам обучены не были. И для их подготовки нужно было время, деньги и опять же специалисты. Учитывая, что после Гражданской войны в стране закрылись или практически закрылись многие учебные заведения, кадры набирали где могли. И отец Виктора Андреевича попал в их число.

– Значит, у него все сложилось счастливо? Никакие репрессии его не коснулись?

– Да, вполне. Я так понимаю, он скончался вполне дряхлым и всеми уважаемым старичком, у которого была масса учеников, любимая работа и кафедра, которой он заведовал много лет подряд. Ходил на свою любимую работу до последнего и умер на своем рабочем месте.

– Ты мне про самого Виктора Андреевича рассказываешь или про его отца?

– Да, у них похожие судьбы, ты тоже находишь?

– Просто один в один.

– Так вот, о чем я тебе говорила… Ах да! Несмотря на то, что семья Виктора Андреевича от революции не пострадала, он ненавидит коммунистов за то, что они разрушили вообще всю страну. Говорит, что они полностью уничтожили процветающую мировую державу, превратили истерзанную страну в полигон каких-то маразматических реформ и бессмысленных указаний, которые только ухудшали и без того ужасное положение.

– Жуть какая, – передернуло Ингу. – Он так и говорит?

– Примерно в этом духе.

– Но ведь были и успехи. Особенно после того, как мы выиграли войну у фашистов.

– Виктора Андреевича это не утешает. Он считает, что победа далась слишком дорогой ценой. И виноваты в этом… Угадай сама кто?

– Да уж чего тут угадывать, и так все ясно. Слушай, а может быть, он монархист в душе?

– Может, и монархист, но признает, что царская династия Романовых, как монархическая, способная вновь взять власть в свои руки, увы, прервалась.

– Почему? Есть же их потомки.

– Ни один из ныне существующих Романовых не может официально претендовать на трон. Большевики и тут постарались обезопасить себя. Они казнили всех, кто мог представлять для них хоть какую-то опасность.

– И что… Все это до сих пор не дает старику покоя?

– Да, – отозвалась Алена, которая выглядела все более и более рассеянной и в то же время раздраженной. – Но послушай, Инга… Я же тебя совсем не для того сюда позвала, чтобы болтать про Виктора Андреевича.

– А для чего?

– У меня есть к тебе дело.

И она так красиво хрустнула пальцами, как умела делать только она одна. Инге всегда казалось, что кости ее подруги стучат друг о друга, словно какие-то невероятные музыкальные инструменты. Очень точные, четкие и в то же время звонко-мелодичные. Обычно Алена хрустела пальцами, когда была чем-то сильно взволнована. Инга помнила об этом и поэтому спросила куда более встревоженным голосом:

– Так и в чем же проблема?

– У меня… мне кажется… нет, я даже почти уверена. Впрочем, наверное, ты скажешь, что я сошла с ума.

Подруга выглядела такой растерянной, что Инга окончательно убедилась: ее дурные предчувствия вполне реальны.

И уже предчувствуя, что добрых новостей она от подруги не услышит, Инга вновь поинтересовалась:

– Так что же ты хотела мне сказать?

Каково же было ее изумление, недоумение и даже страх, когда Алена наконец выпалила то, что тяготило ее все это время.

– Мне кажется, у нас в имении готовится преступление.

– Преступление? Какое преступление?

– Страшное! Может быть, даже убийство!

На какое-то время Инга онемела, а потом не удержалась и засмеялась. А закончив веселиться, она воскликнула:

– Аленка! Да ты просто сошла с ума! Ваши Дубочки – самое тихое и мирное место, какое мне доводилось видеть. У вас тут все люди прекрасно знают друг друга, ладят между собой. А небольшие ссоры, которые неизбежно случаются между людьми, Василий Петрович всегда разрешает и бывших врагов мирит. Про какое преступление ты говоришь?

Алена нервно сжала руки, отчего пальцы у нее вновь хрустнули.

– Вот! – воскликнула она. – Это именно та реакция, какой я и боялась! Понимаешь, мне никто не верит! Никто! Василий Петрович считает, что у меня разыгралось воображение. Ваня надо мной издевается. Никто из них не верит в то, что в наши Дубочки вошло зло. А я его чувствую!

Алена выглядела до того взволнованной, что Инга решила больше не потешаться над подругой. Вместо этого она мягко поинтересовалась у нее:

– И что ты чувствуешь?

– Все как-то меняется, – попыталась объяснить ей Алена. – Это незаметно на первый взгляд, и даже на второй, и на третий, но все как-то идет не туда. Вот ты приехала и наверняка ничего не заметила?

– Ничего.

– А между тем что-то происходит. Люди чуть меньше стали улыбаться. Пить стали больше. Драки стали случаться чаще. Какая-то тревога поселились и в доме, и в окрестностях. Причем если спросишь у людей, что с ними, то в ответ слышишь неизменное: «Все в порядке, Алена Игоревна».

– И давно это началось?

– Уже почти год. Как раз после твоего последнего приезда. Уже тогда все начиналось, только было еще не столь заметно, и я совсем не задумывалась об изменениях. Они казались слишком незначительными. Ну, подумаешь, там не улыбнулись, тут здравствуйте мне не сказали. Я ведь не барыня, себе в ножки кланяться никого не заставляю. Но повторяю: раньше люди держались приветливей с нами, а между собой жили дружнее.

– Думаешь, кто-то подзуживает местных против тебя и Василия Петровича?

– Да, мне так кажется, – кивнула Алена. – Именно против Василия Петровича и меня. Но я не понимаю, в чем тут дело. Никаких криминальных шагов эта личность не предпринимает. Ни поджогов, ни ограблений, ни саботажа. Все работают, как и прежде. Но что-то все равно постепенно меняется.

– Может быть, Василий Петрович зарплату работникам давно не поднимал? Вот они и дуются на вас? В мире ведь постоянно все дорожает.

– Да не дорожает, а дешевеет там! – раздраженно махнула рукой Алена. – Мир одноразовых вещей! И дело тут совсем не в зарплате, она у наших рабочих регулярно индексируется согласно заявленному росту инфляции в стране. И потом, каждый имеет возможность завести собственное хозяйство, что многие и делают. Нет, дело не в этом, своим положением работники довольны, я в этом уверена.

– Тогда что?

– Мне кажется, что про нас кто-то распускает какие-то нехорошие слухи.

– Что за слухи?

– В том-то и дело, что мне этого не удалось узнать.

– Ну хорошо, слухи – слухами, а откуда ты взяла, что у вас готовится убийство?

Алена замялась. Но потом все же призналась:

– Мне это приснилось.

– Да ты что? Разве можно верить в сны?

– Я в них верю. Тем более что все выглядело очень реалистично. Раннее утро, наша лужайка, а на лужайке лежит окровавленное тело. Брр! Такая жуть!

– И кого убили?

– Я не разглядела лица.

– Но хотя бы мужчина или женщина?

– Кажется, мужчина. Да, определенно, на нем были брюки!

– Брюки – это как раз не показатель. Брюки сейчас многие женщины тоже носят.

– И еще сапоги! Сапоги для верховой езды.

– И сапоги для верховой езды всегда стандартной формы, отличаются только размерами.

– Что же еще было? – забормотала Алена. – Что же там было такое, что я решила, что это был мужчина? А! Вспомнила! Плешь на затылке! У этого человека была внушительная плешь. У женщин такой плеши не бывает.

– Да, тут я с тобой согласна. Ну что же, можешь радоваться: ни Василий Петрович, ни Ваня не пострадают. У них обоих прически в порядке. У Василия Петровича сохранились отличные волосы. А Ваня вообще всегда лысый ходит.

– Он не лысый, – обиделась Алена за своего верного Ваню. – И вообще сразу видно, что ты его давно не видела.

– Ну, год.

– А он, между прочим, очень сильно изменился. Ты его теперь не узнаешь, когда увидишь.

– Да ты что? Заинтриговала, – призналась ей Инга. – Кстати, а почему Вани не было за ужином? Обычно он всегда присутствует.

– Дела у него, – быстро ответила ей Алена.

Впрочем, как показалось Инге, не вполне искренне.

– А в чем заключаются перемены, произошедшие с Ваней?

– Он стал одеваться иначе, более современно, свободно. Ты же помнишь его вечные темные костюмы и безупречной белизны рубашки?

– Да. Конечно.

Ваня всегда выглядел так, словно только что вернулся со съемок фильма о спецагентах.

– А теперь он носит джинсы и трикотажные обтягивающие торс майки. Стал надевать те часы, которые Василий Петрович привез ему в подарок. И машину приобрел себе не джип, как обычно покупал, а на сей раз выбрал почему-то «Мазду». Да еще в салоне ее взял, а не подержанную, как раньше.

Да, перемены в Ване действительно были значительными. Былой консерватизм уступил место новым веяниям.

– Вот я и говорю, без женщины тут дело не обошлось, – продолжила Алена. – Только женщина могла так сильно изменить Ваню. И так как единственная, кто тут у нас новенький появился, это Нюша, которую Ваня за свою племянницу выдает, именно ее я виноватой в произошедших в нем переменах и считаю.

Инга какое-то время помолчала, размышляя об услышанном. А потом рискнула предположить:

– Может, она и впрямь его племянница.

– Я просила у Василия Петровича навести справки об этой Нюше. Так он взял и передал наш разговор Ване. Теперь Ваня на меня обиду затаил. Хоть виду старается не подавать, а я все чувствую!

– А ты сама с ним не пыталась по душам поговорить?

– Нет. Если он хочет выдавать свою любовницу за племянницу, пусть так и будет. Неужели мы откажем нашему верному Ване в простом человеческом счастье? Тем более что девчонка уже совершеннолетняя.

– Ей уже есть восемнадцать?

Инга была изумлена. Нюша выглядела совсем молоденькой. Но еще больше она изумилась, услышав слова Алены:

– Ей девятнадцать исполняется на днях. Один год она в институт не поступила, родители у нее умерли, так она сюда к нам приехала. То есть не к нам, а к Ване. Поселилась, ничего не скажу, дом привела в порядок. И к экзаменам повторным готовилась усердно. Ну, ты слышала, Вася ей курсы оплатил. Но она и сама много занималась и в итоге поступила.

– Молодец, – сдержанно похвалила ее Инга.

Но Алена ее чувств не поняла и продолжала дальше нахваливать свою любимицу Нюшу:

– Да и вообще она без дела не сидела. По дому мне сразу же стала помогать. С самого первого дня, как поселилась у Вани, с утра к нам в усадьбу пришла: «Что мне поделать?» – спрашивает. Вася ее сразу же определил ко мне в горничные.

– И ты довольна ею?

– Конечно! Всегда приветливая, услужливая. Могу сказать тебе честно: лучшей горничной у меня никогда еще не было. Деревенские девчонки, они, конечно, стараются, но лоска и воспитанности им все же не хватает. Неотесанные они, хоть ты плачь. Никаких сил с ними нету. А Нюша сразу видно, что городская, и потому всякие тонкости, какие деревенским девчонкам не очень-то доступны, она с лету понимает.

– Ну все! Хватит эту девчонку нахваливать, – фыркнула Инга, которой эта хвалебная песнь в адрес соперницы совсем уж не понравилась.

Мало того что эта пронырливая Нюша ухватила у Инги поклонника, которого та хоть и не поощряла, но и не прогоняла от себя, так ей этого показалось недостаточно. Девица теперь и сердце любимой подруги к себе подтягивает. И если сердце Вани было для Инги вещью второстепенной значимости, то потерять Алену она никак не могла себе позволить.