Я работаю ангелом

Вася-Василёк

«Вася-Вася-Василёк», – звучит в голове голос Василисы. Лёша сидит на диване, уставившись в стену. Он пытается вспомнить вчерашний вечер, но удаётся это с трудом. Сушит в горле, кружится голова. Дружеские попойки вошли в привычку. После них Лёше всегда плохо, но остановиться он уже не может.

Лёша сунул ноги в стоптанные тапки. Подошёл к столу, налил в стакан воды из литровой банки. Выпил. Почувствовал, как вода, орошая горло, стекает внутрь. Последние капли из стакана Лёша вылил на левую ладонь и протёр лицо.

Надо собираться на работу. В тот же бар, в котором он обычно встречается с друзьями. После того как Лёша бросил университет, ему удалось устроиться туда барменом. Мама была против Лёшиных действий, но он сказал, что это его жизнь. Выслушав сына, мама вздохнула:

– Ладно. Делай что хочешь!

И Алексей делал, что хотел. Снял однокомнатную квартиру. Познакомился с Василисой из книжного магазина, расположенного напротив бара, и позвал её к себе жить. Правда, всего два месяца и прожили вместе. Потом из-за какой-то пустяшной ссоры расстались. Но зато успели завести котёнка. Кличку дали простую – Васька.

«Вася-Вася-Василёк», – снова отчётливо прозвучал в голове голос Василисы. Лёша машинально взглянул на стену, на которую пялился пять минут назад, и обалдел: стены не было. Вместо неё открывался вид в соседнюю квартиру. В комнате, устроившись в кресле перед телевизором, сидела Анна Петровна. Она вязала носок из зелёной пряжи и слушала новости.

Лёша покашлял, проверяя, видит ли его соседка. Она не подняла головы. Тогда Алексей дотронулся до места, где была стена. Его рука наткнулась на невидимое препятствие. Стена была, но Лёша мог видеть сквозь неё, как через стекло.

Он стал озираться по сторонам. В какую бы сторону ни падал его взгляд, везде стена становилась прозрачной.

Лёша охнул и сел на табурет. «Ничего себе допился! Не иначе, как белая горячка», – Лёша боялся поднять глаза. Он смотрел в пол. Пол не был прозрачным, и это его немного успокаивало.

Постепенно приходя в себя, Лёша начал собираться. Натянул вылинявшие джинсы, футболку с логотипом «Спартака», серую толстовку. Нашёл в холодильнике потемневшую на срезе колбасу и кусок чёрного хлеба. Вскипятил воду, заварил в чашке пакетик зелёного чая. Налил котёнку в блюдце молока. Позавтракав, вышел на улицу.

Пока спускался с пятого этажа, невольно заглянул во все соседские квартиры. Кто-то из жильцов завтракал, кто-то занимался любовью, кто-то ругался, кто-то ещё спал. Жизнь целого дома промелькнула перед Лёшиными глазами. А в голове плавала, как рыбка в аквариуме, одна единственная фраза: «Вася-Вася-Василёк».

На улице со всех сторон его окатил воздух, замешанный на весенних запахах. Лёша остановился и вдохнул полной грудью.

Он зашагал по улице, боясь смотреть на здания. Его пугало обилие людей в них. Даже на улице пешеходов было меньше. Лёше совсем не хотелось знать, как и чем живут горожане в этот ранний час. Он хотел, чтобы галлюцинации прекратились.

Вдруг Лёша заметил, что идёт возле дома одноклассницы Юли Селезнёвой. Когда-то в ДТП девушка получила травму позвоночника, и её семье выделили здесь квартиру на первом этаже – Юля была колясочница.

Раньше Алексей часто заглядывал к ней, чтобы проведать, поддержать, а теперь вот уже полгода как не заходил.

Он остановился под её окном. Увидел уютную комнату с пианино в углу. Рядом с Юлей стоял незнакомый юноша.

– Юля, – говорил он. – Я всё хорошо обдумал и решил. Я хочу, чтобы ты стала моей женой.

И протянул ей синюю коробочку. Юля смотрела на подарок, но не брала.

– Не бойся, я не брошу тебя. Я сделаю всё, чтобы ты была счастлива, – продолжал молодой человек.

Юля заплакала. Юноша наклонился и обнял её.

Тут какой-то прохожий толкнул Лёшу:

– Ты чего тут стоишь и пялишься на стену, как баран на новые ворота? Встать уже негде?

Лёша побрёл дальше. Возле книжного магазина он остановился. Постояв с минуту, решительно открыл дверь и вошёл. Василиса вытирала пыль на полке с книгами. Она оглянулась на звон колокольчика, подвешенного к двери.

– Привет! – поздоровался Лёша.

– Привет, – ответила Василиса, продолжая вытирать пыль.

– Васька по тебе скучает, – сказал Лёша первое, что пришло на ум.

Василиса молчала и хмурила брови.

– Я всё обдумал и решил… – начал было Лёша, но Василиса его перебила:

– Хорошо, посмотрим.

Лёша кивнул, вышел на улицу и оглянулся, чтобы через стену посмотреть, что будет делать Василиса.

Она взяла телефон и позвонила:

– Мама, мы с Лёшей помирились. Останусь сегодня у него.

Через пару недель, когда Лёша уже привык видеть через стены и смирился со своим даром, он у него пропал. Однажды утром он проснулся и вместо Анны Петровны, сидящей у телевизора и вяжущей очередной носок, он увидел родную стену с обоями в желто-красный цветочек. Лёша повернулся к Василисе и нежно поцеловал её в ухо. Она улыбнулась сквозь сон.

Месье Флакон

Позвольте представиться: я – флакон. Но обращаться ко мне предпочтительнее с заглавной буквы, вот так: месье Флакон. Ибо я не простой сосуд, а сосуд с французскими духами.

С французского на русский «флакон» переводится как «бутылка». Но посмотрите, разве я похож на бутылку? Между нами нет ничего общего. Я создан из благородного матового стекла, округл и изящен. На голове у меня не пробка и не крышка, а красный перламутровый колпак с металлическим сердечком на цепочке. Чувствуете, что значит элита?

Теперь главное: о содержимом. Как вам уже известно, родился я во Франции. Большинство здешних флаконов наполнены жидкостями, славящимися на весь мир восхитительными ароматами. Поэтому и цена соответствующая: есть парфюм дорогой, а есть – очень дорогой. Я отношусь к первой категории, но это не означает, что я простак.

Судьба многих французских флаконов связана с чужбиной. Моя судьба привела меня в Россию. А если быть точнее, в деревню Ягдор к Степаниде Антоновне Шаньгиной. С этой прекрасной женщиной мы вместе третий год. С тех самых пор, как старушка купила духи в одном из бутиков города Кирова. Тогда на это удовольствие она не пожалела полпенсии. Секретная информация открылась мне во время телефонного разговора Степаниды Антоновны с Марьей Петровной.

Отдать полпенсии – это ведь почти то же самое, что отдать полжизни! Я сразу зауважал Степаниду Антоновну. Позже выяснилась и причина спонтанной покупки. Оказывается, ныне покойный супруг Семён Семёнович в 1968 году подарил Стеше на день рождения флакончик духов, привезённый из-за границы. В бутике пенсионерка, надев очки, разглядела название духов своей молодости на моей упаковке и, не колеблясь ни минуты, вытащила из потайного кармана кофты всю наличность.

Дома хозяйка выделила мне уютную полку в серванте. Почти каждый день она подходит ко мне, берёт в руки, разглядывает, нюхает. Но пользуется Степанида Антоновна духами редко, бережёт. Лишь разок брызнет за ухо, когда соберётся идти в поликлинику или к Марье Петровне. Поэтому я так хорошо сохранился.

Однажды к Степаниде Антоновне заглянула в гости внучка Алина. Увидев меня, девушка не удержалась, пшикнула духами на запястье. Подумала о чём-то и спросила: «Бабуль, а можно я возьму эти духи?». Старушка замялась, но затем вежливо отказала. Вот это я понимаю – человеческая верность! После того случая я ещё больше привязался к женщине по фамилии Шаньгина. Она напоминает мне мesdames с моей родины.

Исходя из вышесказанного, я, месье Флакон, ответственно заявляю, что обязуюсь жить со Степанидой Антоновной и радовать её ароматами Франции до последнего своего пшика.

Из переписки

БОРИС: Лина, привет! Чем занимаешься?

ЛИНА: Выходила пить дождь.

БОРИС: Как это?

ЛИНА: Боря, у нас, наконец, дождь! Мы его больше месяца ждали. Земля потрескалась, листья пожелтели, мы тут все извелись от зноя. Сегодня к вечеру поднялся сильный ветер. Он гнул деревья, рвал шифер с крыш, поднимал пыль до неба. Ветер пригнал тяжёлые тучи, которые разразились настоящим тропическим ливнем. Когда дождь немного утих, я вышла на тротуар возле дома. Запрокинула голову вверх и приоткрыла рот… Сначала почувствовала, как капли воды падают на щёки, лоб, нос, подбородок. Дождинки были разными: одни крупные, другие – как пыль. Но они не попадали в рот. Я подумала, что, наверное, вода испаряется от жара моего языка. Я закрыла глаза. И в тот же момент ощутила, что капли летят и на язык. Я почувствовала вкус дождя…

Хочу разочаровать тебя, Боря. Дождь – это обыкновенная пресная вода.

БОРИС: Может быть, может быть…

ЛИНА: Я продолжала стоять с закрытыми глазами. Мысли успокоились. На душе стало легко. Я пыталась вспомнить, когда в последний раз ловила губами дождь. И ты знаешь, Боря, не вспомнила. Мне так сильно захотелось запомнить этот миг! Эти капли на лице, июльский вечер, запах свежести и мокрой земли. Борь, знаешь, я поняла одну вещь: иногда достаточно пары мгновений, чтобы почувствовать себя счастливой.

БОРИС: Лина, да ты романтик!

ЛИНА: Наверное, не совсем. Потому что сразу после этого я подумала: а вдруг кто-то из соседей наблюдает за мной?! Что они подумают? Что я сошла с ума? Я посмотрела на дом слева. Во дворе – никого, но форточка одного окна распахнута. Затем посмотрела направо, где живёт моя эксцентричная соседка. Там тоже никого не заметила. А потом представила, как я, наверное, глупо выглядела, когда стояла посреди двора с открытым ртом. И расхохоталась.

БОРИС: Лина, ты прекрасна даже с открытым ртом посреди двора. А особенно – когда смеёшься!

Лампочка

Электрик Василий Старцев замучился менять лампу уличного освещения во дворе дома № 3 по Садовому переулку. Очередная замена стала восемнадцатой с начала года. Получается, что свет в родном дворе электрик восстанавливал чуть ли не каждую неделю.

Василий проверил оборудование уже раз пять, но так и не понял, отчего свет на столбе регулярно гаснет. Он давно бы уже плюнул на это дело и не стал менять вышедшую из строя лампочку, но вредная тётка Марья Петровна электрику проходу не давала.

– Почему в нашем дворе опять темно, хоть глаз выколи? – вопрошала она, когда Василий выходил утром из квартиры, чтобы идти на работу. По иронии судьбы семья электрика жила на одной лестничной площадке с одинокой пенсионеркой Марьей Петровной.

Василий вздыхал и говорил:

– Починим…

– Починят они, – продолжала возмущаться Марья Петровна вслед уходящему электрику.

С Марьей Петровной лишний раз связываться было опасно. Она обладала репутацией скандальной женщины. Сразу отсылала жалобы во всевозможные инстанции, если что-то было не по ней. Благодаря этому пристрастию, не одного человека ей удалось выжить с должности.

– Ты что, Старцев! Окончательно сдурел? Что вы там с лампочками делаете, едите, что ли? – гремел на весь кабинет бас начальника «Жилфонда» Петра Семеновича Колегова. – У меня весь бюджет микрорайона скоро уйдёт на ваш двор. Прекратить немедленно! Проверь провода, оборудование. Выясни причину, наконец. Сделай что-нибудь! И чтобы твоя соседка здесь больше не появлялась, а то я за себя не отвечаю!

Василий снова проверил электрохозяйство, но неисправностей не обнаружил. Электрик вкрутил в патрон новую лампу, спустился со столба, снял «когти». С опаской посмотрел вверх. Лампа горела ровным белым светом.

Этим же вечером Марья Петровна кричала на весь двор:

– Ироды проклятые! Света нет, упала, встать не могу. Кажись, ногу сломала…

Алёна, молодая соседка сверху, вызвала скорую помощь. Марью Петровну увезли. В больнице сделали снимок, подозрение подтвердилось – перелом. Месяц пожилая женщина провела в больнице, закованная в гипс. За это время лампа во дворе дома №3 не перегорела ни разу. Василий Старцев успокоился.

Марью Петровну выписали из больницы в пятницу. Той же ночью лампочка на фонарном столбе дважды тревожно мигнула и потухла. Очередную неисправность освещения Василий планировал устранить после выходных. Поначалу думал, что соседка придёт с претензиями, но Марья Петровна передвигалась только по квартире и то на костылях, поэтому судьба фонарного столба её пока не волновала.

В воскресенье утром, отправившись в магазин, Василий в нерешительности остановился возле двери Марьи Петровны. Робко постучал. После некоторой возни дверь приоткрылась. Марья Петровна удивлённо посмотрела на соседа.

– Я это… – начал Василий, – за продуктами собрался. Может, вам тоже что-нибудь купить?

– Нет, ничего не надо! – твёрдо сказала Марья Петровна.

Василий повернулся, чтобы уйти.

– Погоди, – соседка зашуршала бумажками в карманах халата. – Я это… сейчас напишу список.

Василий ждал минут десять, прежде чем Марья Петровна высунула в дверь записку с длинным перечнем. «Ого, – подумал Василий. – Видно, в больнице не очень-то хорошо кормили». Через час он вернулся с двумя большими пакетами с надписью «Магнит».

В понедельник с утра электрик вновь восседал на фонарном столбе. В окно выглянула Марья Петровна:

– Вася, зайди ко мне! Хочу тебе лекарства заказать.

Василий с верхотуры кивнул в ответ.

С тех пор прошло два года. Лампа на столбе во дворе дома №3 по Садовому переулку за это время больше не перегорала.

Ёршик 267

Ни одна рыба не хочет быть съеденной. Эту аксиому знают все члены семьи Ерша Ершовича. От самых великовозрастных до новорождённого Ёршика 267. Малютка резвится с братьями и сёстрами в глубине реки Буб и всплывает глотнуть свежего воздуха только за компанию с кем-нибудь из старших. И всегда в одном и том же месте – под раскидистой ивой, нависшей над водой. Там безопасно. Рыбоедов не видно.

Но с каждым днём всё больше и больше Ёршика 267 мучит вопрос: а что же там дальше, за ивой? Какая там жизнь? Даже по ночам не спится от этой мысли. Ёршику представляются фантастические подводные картины, невиданные рыбы, бирюзовые водоросли причудливых форм. Его манит мир, полный тайны.

– А что там, за деревом? – пристаёт Ёршик 267 к отцу.

– Там опасность, сынок.

И отец в сотый раз повторяет рассказ о том, какие ловушки расставляет против рыбьего народа человек.

– А зачем он это делает?

– Он хочет есть.

– Хочет есть нас?

– Не только. Но нас – в особенности. Есть такое племя – рыбаки. Они фанатически желают нашей смерти. Их надо остерегаться.

Но уже через неделю Ёршик 267 забывает об этом разговоре. Его неумолимо тянет путешествовать вниз по течению. И в один солнечный тёплый день он решает рискнуть отплыть от дерева на метр. «Метр – это же так мало, почти ничего», – рассуждает он. И, собравшись с духом, выплывает из тени ивы…

– Вот смотри, – брат показывает мне пустую литровую банку. – Закрываешь её пластмассовой крышкой и можешь ловить рыбу.

– Как можно ловить рыбу с закрытой крышкой? – недоумеваю я.

– А вот мы сейчас пробурим в ней отверстие.

Брат достаёт из кармана перочинный нож. Посередине крышки делает квадратную дырку. Как раз такую, чтобы в неё могла пролезть мелкая рыбёшка. К горлышку банки привязывает бельевую веревку и отдаёт банку мне.

Я прижимаю банку к себе. Ура! Сегодня я буду настоящим рыбаком! Брат берёт меня с собой на речку.

По крутому склону мы спускаемся к Бубу. Река, хотя и узкая, но глубокая. И рыбы здесь водится много. Я верю в своё рыбацкое счастье.

Останавливаюсь возле ивы, купающей кудри в воде. Привязываю банку к ветке, опускаю в речку. Вода, булькая, заполняет банку. Внутри намокают два сухарика – это приманка.

То и дело я вытаскиваю банку из воды, проверяю. Рыбы нет. Опускаю. Жду. Надеюсь. Ожидание утомляет.

Но вот в банке блеснул серебристый бок с множеством чёрных точек. А потом я разглядываю спинной плавник в виде колючих лучей. Да это же ёрш! Бабушка говорит, что из одного ерша можно приготовить ведро ухи. Ух, здорово!

Медленно открываю крышку, чтобы полюбоваться на улов. Наклоняю банку к себе. Тут ёрш выпрыгивает и плюхается прямо в воду. Я смотрю, как он, вильнув хвостом, исчезает в глубине. Чуть не плачу.

Ни одна рыба не хочет быть съеденной.

Чёрный ворон

Однажды чёрный ворон влюбился в белую голубку. Но голубка была замужем.

Единственное, что мог позволить себе ворон – издали смотреть на любимую, когда она вместе с семьёй важно прохаживалась по земле, выискивая съедобные семена и травинки. Или когда она взлетала в небо и кружилась со стаей голубей над старинными домами. Иногда голубка садилась на крышу, подставляя крылья солнечным лучам. И тогда ворон не мог отвести от неё глаз.

Чёрного ворона трудно было назвать робким. Но он так и не осмелился подлететь к белой голубке. И в один пасмурный осенний день решил улететь. Навсегда оставить край белых ночей и белой голубки.

Ворон сделал прощальный круг над родиной и направился на юг. Он слышал, что там есть море. Когда он спросил, что такое море, ему ответили, что это место, где много солёной воды.

Чёрный ворон думал, что на море он забудет про свою любовь. Но это ему не удалось. На море летало столько белых птиц, что в каждой он видел свою голубку. Правда, эти птицы были больше и неприятно кричали. Их крики ещё больше усиливали тоску ворона.

И тогда ворон решил, что лучше умереть. Он поднялся высоко-высоко в небо. Выше облаков. Летел прямо на солнце. «Пусть оно сожжёт мои крылья, пусть испепелит меня жаркими лучами», – думал он.

Но вскоре ворон устал. Он закрыл глаза, сложил крылья и вздохнул: «Упаду на землю. Разобьюсь в лепёшку. Всё равно мне жизнь не мила». И камнем ринулся вниз.

Ворону казалось, что он падает целую вечность, а земли всё нет и нет. Но глаз он не открывал. Ведь всё и так уже решено.

И вдруг что-то мокрое обволокло его со всех сторон. Ворон открыл один глаз. Потом другой. Вокруг была вода. Солёная. Море. Здесь и там сновали разноцветные рыбки. Они были прекрасны.

Чёрный ворон так увлёкся созерцанием подводного мира, что чуть было не утонул. Но тут кто-то большой и скользкий подтолкнул его снизу вверх, и он, как пробка, вылетел из воды.

Берег был рядом. Ворон еле добрался до него и рухнул на песок. Никогда он ещё так не уставал.

Между тем приближался вечер. Солнце задело своим боком воду, и она накалилась докрасна. А потом наступила ночь. Чёрная, как крыло ворона.

Табуретки

Однажды табуретки затеяли битву. Сражались не на жизнь, а на смерть. Колошматили друг друга, что было сил, как будто были в руках матёрого дебошира. Драка продолжалась два часа. А может, и больше. Никто же время не засекал.

Сторож Петрович крепко спал в соседнем кабинете на разложенном в длину кресле-кровати. Ему снилась рыбалка. Уютный летний вечер. Комаров-мошек не было, зато была огромная щука. Её чешуя блестела в лучах заката. От такого шикарного улова захватывало дух, поэтому не удивительно, что Петрович улыбался как младенец.

То есть да, засекать время сражения табуреток было некому. Но любая битва имеет начало и, слава Богу, конец, после которого обычно идёт подсчёт потерь.

– Три целые табуретки. Семнадцать разбитых вдребезги, – записывает в планшет участковый Степан Вырвиглаз.

Человек в форме полицейского осторожно обходит поле битвы, дабы не задеть вещественных доказательств вандализма. Именно так он квалифицирует произошедшее.

– Значит, вы ничего не видели и не слышали? – Вырвиглаз смотрит на Петровича.

– Никак нет, – став навытяжку, отвечает сторож.

– Как такое можно не услышать? – удивляется участковый. – Вы вчера пили?

– Никак нет! – отчеканивает сторож.

– Камеры наблюдения есть?

– Есть. Уже смотрели. Никого не видно.

Петрович, устав от допроса и свалившегося несчастья, садится на одну из оставшихся в живых табуреток и опускает голову.

– Понятно. Будем расследовать. Тёмное дело, – участковый Вырвиглаз делает несколько снимков места происшествия и направляется к двери. – А вам я посоветовал бы не спать по ночам. Хотя, может, директор после такого ЧП вас и уволит.

Участковый выходит. Петрович собирает останки табуреток в кучу возле стены. Берёт веник. Подметает щепки.

В кабинете становится чисто и просторно. Длинный полированный стол отражает солнечные лучи. Он – единственный молчаливый свидетель происшествия. Но и он понимает, что не всё в этом мире поддаётся разумному объяснению.