- -
- 100%
- +
При всей моей любви к дяде, при всей благодарности за его щедрость по отношению ко мне и Мери, я с трудом заставил себя переступить порог замка. Ощущение родового гнезда начисто исчезло. Теперь при этих словах в моем расстроенном воображении возникает не место, где обитали многие поколения моих предков, а древнее ухмыляющееся чудовище, которое затаилось и ждет, готовясь меня сожрать. Железные заклепки на входных дверях видятся мне острыми клыками, порог – разинутой пастью, а темные коридоры, куда не проникает свежий воздух, – громадным чревом, в котором я могу бесследно сгинуть.
Сегодня под вечер, когда я входил в эту "ненасытную пасть", прихватив на всякий случай отцовский револьвер, все мои мысли были о Джеффрисе. Где, в каком месте смерть настигла беспечного англичанина? В комнатах для гостей? В людской? Или его под каким-нибудь предлогом заманили в сумрак леса и расправились с ним там?
Я шел, внимательно приглядываясь к полу, стенам, мебели – не мелькнет ли где пятнышко крови. Поднимаясь по каменным ступеням, я боялся, что сейчас мне навстречу выкатится голова Джеффриса и спросит: "Ведь вы и есть Колосажатель, не так ли? Вы – из породы людей-волков?"
И стоило мне войти в отцовский кабинет, как на меня вновь нахлынули бредовые видения – я опять и опять вел раскопки в лесной чаще. Я попробовал работать и не смог – бумаги валились у меня из рук. Я запретил себе погружаться в раздумья, ибо сейчас это было весьма опасным занятием. Я просто сидел в отцовском кресле и сражался с холодным ужасом, подступавшим ко мне со всех сторон. Я бился за сохранение рассудка и, когда более или менее совладал с собой, встал и направился в дядину гостиную.
Я постучал и, услышав приглашение, вошел.
В гостиной ничего не изменилось. Дядя сидел в кресле перед пылающим очагом. Как всегда, огонь распространял тепло и уют. В хрустальном графине переливалась янтарными огоньками сливовица, но дядя еще не притрагивался к ней. Все было как всегда, кроме самого В. Он помолодел лет на двадцать. Я же на двадцать лет постарел.
Что за чушь? Этого не может быть! Неужели я все-таки схожу с ума?
– А, Аркадий, – приветливо произнес дядя, поворачиваясь ко мне.
Улыбку на его лице тут же сменила тревога. Я заметил, что его виски еще сильнее потемнели, а лицо, хотя и бледное из-за неприязни дяди к солнечному свету, показалось мне пышущим здоровьем.
– Ты белый как мел, племянник. Прошу тебя, садись.
Я послушно опустился во второе кресло, стараясь не выдать своего волнения, хотя неожиданное омоложение дяди совершенно выбило меня из колеи. Прищурившись, он окинул меня долгим, внимательным взглядом, затем налил в бокал сливовицы, улыбнулся и сказал:
– Знаю, ты был сильно болен. Твоя милая жена известила меня через слугу. Надеюсь, теперь тебе лучше? На-ка, выпей. От этого хорошо розовеют щеки.
Дрожащими руками я принял бокал. Несколько капель выплеснулось через край, наполнив воздух характерным терпким ароматом сливовицы. Я чуть было и вовсе не выронил бокал, но все-таки кое-как поднес его к губам и выпил.
В. с легкой улыбкой и в то же время пристально следил за моими действиями.
– Ну как, лучше стало? – спросил он.
– Да, – пробормотал я, ощущая жжение в горле и изо всех сил борясь с кашлем. – Теперь совсем хорошо. Врач нашел у меня мозговую лихорадку, однако сейчас я вполне здоров.
– Серьезно? Ты уверен, что уже совсем поправился?
Я отвернулся к огню. Гостиная вдруг показалась мне тесной и душной.
– Правильнее будет сказать, в достаточной мере. Но для окончательного выздоровления врач настоятельно советовал сменить на время обстановку. Мери согласилась отправиться со мной в Вену. Разумеется, с вашего позволения.
– Нет, – коротко ответил В.
Я удивленно открыл рот и, похоже, даже вскрикнул от удивления. Я отказывался верить своим ушам и глядел на дядю, ожидая, что он вот-вот рассмеется и объявит свое "нет" шуткой.
Этого не случилось. Его лицо оставалось бесстрастным. И заговорил он без раздражения, но таким тоном, который вообще не оставлял места для моих возражений.
– Мери уже почти на сносях. В ее состоянии любая поездка – это дополнительный риск. И потом, ребенок должен родиться здесь, в доме своих предков, а не в какой-нибудь венской гостинице.
– Но...
– Ей нужны твои забота и поддержка, Аркадий. Ты ведь не можешь поехать, а оставлять ее одну негоже – не забывай, я тоже нуждаюсь в твоей помощи. Сегодня мы должны написать письмо лондонскому стряпчему с просьбой подыскать для нас подобающее жилье. Время летит неумолимо. Я не могу больше ждать.
– Я...
– И это еще не все. Вскоре в Бистриц должны прибыть мои гости. Им мы тоже должны написать. Завтра Ласло отвезет оба моих послания. В общем, Аркадий, имеется множество больших и малых дел, которыми тебе необходимо заняться. Ты был прав, когда сказал, что лучшее лекарство от горя – работа. Так давай браться за работу. Но обещаю тебе: ты замечательно отдохнешь вместе с Мери и ребенком. В Англии. Мы все замечательно там отдохнем.
– Я не могу здесь оставаться, – дрожащим, срывающимся голосом произнес я и поднес руку ко лбу, чтобы стереть обильно выступивший пот. – Не могу! Я больше этого не вынесу! Дядя, я нашел... голову Джеффриса. Ее отпилили от тела и закопали в лесу!
Я опустил лицо и уставился на собственные колени.
Установилась зловещая тишина. Я никак не мог заставить себя взглянуть на дядю, и, даже когда он заговорил, я продолжал сидеть с опущенной головой.
– Ты в этом уверен? – тихо и с каким-то сожалением спросил он, как будто я был не в своем уме.
– Уверен! – огрызнулся я. – Не думайте, будто мне это привиделось! Мне ничего не привиделось: ни голова Джеффриса, ни его кольцо на пальце у Ласло!
– Понимаю, – ничуть не рассердившись, сказал дядя, хотя на самом деле он ничего не понял и едва ли мне поверил. – Неудивительно, что все это так на тебя подействовало. Тут бы каждый повредился умом.
– Да, – прошептал я, безуспешно пытаясь унять дрожь в руках.
– Страшные вещи, ничего не скажешь. – Он помолчал. – А скажи, как тебе удалось... как вообще ты набрел на эту ужасную находку? Ты видел, как кто-то закапывал его голову?
– Нет, – едва слышно проговорил я.
Я не мог раскрыть ему всей правды, поскольку упоминание о призраке Стефана явилось бы для дяди лучшим доказательством моего безумия. Отняв от лица руки, я взглянул на В. и увидел в его кресле... призрак своего брата. Стефан, подражая манере дяди, опирался на подлокотники кресла и болтал худенькими ножками, не достававшими до пола.
В мягком красновато-оранжевом свете очага отчетливо виднелась рана на его горле. Я видел кровь, капавшую оттуда на его рваную, перепачканную в земле рубашку. Пятна были ярко-алыми и совсем свежими. Я оцепенел, не в силах шевельнуться или вскрикнуть. Детское личико Стефана расплылось в зловещей улыбке.
Я зажмурился и крепко прижал ладони к глазам. Не знаю, сколько я так просидел. Потом чья-то рука коснулась моего рукава Я вздрогнул от страха. На меня смотрели изумрудные дядины глаза. Мне показалось, что в них, правда всего лишь на долю секунды, мелькнула такая же зловещая улыбка, какую я видел на лице Стефана. Я опять зажмурился, а когда снова решился открыть глаза, то не увидел ничего необычного. Только дядино лицо. Он с тревогой и искренним сочувствием глядел на меня.
– Напрасно я стал тебя расспрашивать, – извиняющимся, убаюкивающим тоном произнес В. – Прости, что разбередил твою душевную рану. Давай не будем говорить о неприятных вещах.
Я подался вперед, будучи в полнейшей растерянности. Почему дядя так спокоен? Почему он предлагает мне оставить этот разговор, словно речь идет о каких-то пустяках? Неужели его не потрясло известие о моей находке? Я ничего не понимал, кроме одного: я нахожусь на самом краю пропасти. Достаточно легкого толчка, и я полечу туда в пропасть безумия.
– Я не могу здесь оставаться, дядя! Неужели вы до сих пор не поняли? В замке есть некто...
– Ты имеешь в виду Ласло? – перебил он меня, словно уточнял какие-то малосущественные детали, хотя сам продолжал сомневаться в главном.
– Да, Ласло! – воскликнул я, раскрасневшись от гнева. – Это он убил вашего гостя. Как я, моя жена и ребенок можем оставаться здесь, рядом с чудовищем, способным...
Я осекся, вспомнив, что Ласло живет в замке всего два года, а количество черепов... Нет, один человек не мог за два года совершить столько убийств.
У меня вновь нестерпимо сдавило виски. Так было, когда Машика пыталась рассказать мне какую-то тайну, повторилось третьего дня, когда Мери заговорила о странных отношениях между В. и Жужей. Я принялся растирать виски, спрашивая себя: является ли эта боль результатом нервного истощения, или же она имеет патологический характер?
– Аркадий, – по-отечески заботливо и с необыкновенной теплотой обратился ко мне В. – Ты любишь меня?
В его голосе звучала ничем не прикрытая тоска одинокого старика. Он опустил плечи, ссутулившись в своем кресле. Слабый старик, боящийся внешнего мира. Грозный правитель исчез. Я видел перед собой отца, каким бы он стал, доведись ему прожить еще несколько десятков лет, наполненных утратами и горем. Он умоляюще смотрел на меня, и я понимал, сколько печали видели эти прекрасные глаза, которые совсем недавно оплакивали своего дорогого Петру. В его взгляде не было властности, а только отчаянная потребность в надежной опоре.
Дядин вопрос застиг меня врасплох. Моим натянутым нервам легче не стало, но эти простые слова что-то затронули во мне, и я, запинаясь, ответил:
– Конечно, дядя... я люблю вас... очень люблю. Надеюсь, вы в этом не сомневаетесь.
– И ты мне доверяешь?
Он немного выпрямился, в голосе прибавилось силы и уверенности. Похоже, грозный правитель возвращался, но в его интонациях было что-то умиротворяющее, даже гипнотическое. Я успокоился, как успокаивается испуганная собака, которую гладит любящий хозяин.
Наверняка он считал меня совсем безумным, но в тот момент я верил ему и уповал на его помощь.
– Да, я вам доверяю, – поспешил ответить я.
– Тогда предоставь мне разобраться со всеми этими страшными делами, – сказал он уже прежним, твердым и уверенным голосом. – Поверь, я сделаю все, чтобы ни тебе, ни твоим близким никто не причинил никакого вреда. Ты должен мне верить, Аркадий. Я скорее сам погибну, чем позволю злу коснуться тебя. Я уберегу тебя от всех напастей – клянусь тебе именем нашего рода! Ты и так достаточно настрадался: сначала смерть отца, потом горячка, к этому добавляются волнения, связанные с рождением первенца. Неудивительно, что ты едва не повредился рассудком. Ты нуждаешься в отдыхе, довольно с тебя забот. Позволь мне снять этот тяжкий груз с твоих плеч.
Дядя тронул меня за руку. Его рука была холодной, однако от этого прикосновения мне стало еще легче и спокойнее.
– Не покидай меня, Аркадий. Ради блага жены и ребенка и ради моего блага. Ты мне очень нужен. А сейчас давай займемся делами, и ты сам убедишься, что работа прекрасно исцеляет душевные недуги. И не будем больше говорить об отъезде.
Что мне оставалось делать? Мне нечего было ему возразить, а потому мы занялись делами. Вместе мы написали письмо в Лондон, моему знакомому стряпчему, которому В. поручил подыскать нам дом в окрестностях Лондона или в какой-нибудь курортной местности. Затем дядя продиктовал письмо, адресованное чете новобрачных, проводившей медовый месяц в путешествии по Европе. Он велел мне по пути домой отдать письма Ласло, чтобы тот завтра утром отвез их в Бистриц.
Пока я находился рядом с дядей, такой ход событий казался мне вполне разумным. Потом мы расстались. Я покинул гостиную и собрался домой. Мне все равно нужно было пройти мимо людской, в которой сейчас никто, кроме Ласло, не жил. Пока я спускался по лестнице и шел по коридорам, ко мне вернулась способность рассуждать самостоятельно.
Что за нелепость – просить Ласло отвезти приглашение этим новобрачным, чтобы затем в замке появились новые жертвы? Дядя, может, и доверяет своему кучеру, но у меня к нему нет и не может быть никакого доверия. Я вдруг почувствовал, что не желаю даже видеть наглое, самодовольное лицо этого мерзавца.
Мысль прочно обосновалась в моем мозгу. Мне показалось, будто я слышу дядин шепот: "Ради блага всех нас поезжай в Бистриц сам".
Да, так я и сделаю. Необходимость моей поездки туда стала для меня абсолютно очевидной. Пусть я еще не оправился от горя, пусть измотан душевно и нахожусь почти на грани безумия... Час настал: если меня по-настоящему заботит благо нашей семьи, я обязан взять себя в руки и действовать надлежащим образом.
Я сунул оба письма в карман и, вместо того чтобы постучаться в дверь людской, быстро прошел мимо, сел в коляску и отправился восвояси.
Дома я написал чете новобрачных совсем другое письмо, известив их, что в силу изменившихся обстоятельств визит в наш замок придется отложить на неопределенное время. Письмо, написанное под дядину диктовку, я сейчас брошу в огонь (если у меня хватит решимости на такой поступок). Завтра с утра я поеду в Бистриц, но не только чтобы отправить письма. Я намерен рассказать властям о "кладбище черепов" в лесу и просить их помощи в изобличении убийцы.
Глава 8
ДНЕВНИК МЕРИ УИНДЕМ-ЦЕПЕШ
17 апреля
Большие напольные часы в холле пробили два часа ночи, а мне никак не уснуть. Не помог даже лауданум[26], который я приняла по настоянию Аркадия. Он и сам принял значительную дозу снотворного, поскольку возбужден не меньше моего. Правда, Аркадий пытается скрыть свое нервическое состояние, чтобы не добавлять мне огорчений. Мы с ним выпили лекарство около часу ночи. Теперь Аркадий вовсю храпит, а я страдаю от тяжелой «бессонной дремоты», вызванной этим снадобьем, которое на меня оказало прямо противоположное действие. Лишний раз убедилась: если не спится, лучше не прибегать к снотворным. Особенно в тяжелые моменты, когда так нужно ясное, неодурманенное сознание.
Меня не оставляет страх. Ведение дневника – единственное занятие, которое приносит мне успокоение. Мои надежды на скорый отъезд из Трансильвании рухнули. Пятнадцатого числа Аркадий, как и обещал, говорил об этом с Владом. Наутро он не стал сообщать мне подробности их разговора, а лишь сказал, что с переездом в Вену придется "немного повременить".
Я прекрасно поняла истинный смысл этих слов. "Немного повременить"! Скоро мне вообще станет не до путешествий. Даже и сейчас поездка была бы делом весьма рискованным. По угрюмому лицу Аркадия я почувствовала, что Влад ему отказал. Скорее всего, они поспорили, но об этом мой заботливый муж предпочел не рассказывать. Вскоре он по делам поехал в Бистриц, а по возвращении оттуда, не заезжая домой, – прямо в замок. Когда наконец он вернулся, я была уже в постели.
Аркадий не стал ложиться. Я знаю это, поскольку не спала. Отчасти я была расстроена нашей сорвавшейся поездкой, но гораздо сильнее меня волновала Жужанна Внешне она выглядит вполне здоровой, во всяком случае, у нее на лице появился румянец, которого до сих пор и в помине не было. Сегодня невестка была весьма оживленной и даже веселой. Когда я зашла к ней в спальню, она сидела одетой перед открытым окном и смотрела на лес. Заслышав мои шаги, она обернулась, одарила меня детской улыбкой, потом возбужденно махнула рукой в сторону далеких сосен.
– Посмотрите туда! Вы видите ее?
Я встала рядом с ней, прищурилась, но не увидела ничего, кроме сплошной стены леса. На таком расстоянии было невозможно различить даже отдельные деревья.
– Что вы там увидели, Жужанна? – спросила я и машинально положила руку ей на плечо.
– Сову! – воскликнула она. – Неужели не видите? Да вон она, справа, притаилась на самой верхушке.
Естественно, я не видела никакой совы и пробормотала банальный комплимент насчет зорких глаз. Жужанне понравились мои слова, хотя они и не были искренними. Ее зоркость я отнесла на счет болезненного воображения. Едва ли она могла разглядеть сову, находившуюся на таком отдалении.
Но меня удивило вовсе не это. Я вдруг обнаружила, что ее увечное плечо стало совершенно нормальным и ничем не отличалось от второго, здорового. Спина Жужанны, уродливо искривленная прежде, практически выпрямилась.
Она повернулась ко мне, и я, стараясь скрыть свое удивление, села рядом. Мы немного поговорили о том, как значительно улучшилось ее состояние. Жужанна посетовала, что у нее пока еще не появился аппетит и она почти ничего не ест. Я рассказала о недавней болезни Аркадия. Жужанна слушала меня с вежливым интересом, однако, как мне показалось, вовсе не была огорчена этим известием. Я также сообщила, что у собаки одного из слуг родились щенята и он с удовольствием отдаст любого понравившегося ей песика. Эту новость Жужанна вообще пропустила мимо ушей. Она продолжала вглядываться в лес, будто что-то там искала.
Я поняла; мне лучше уйти. Жужанна проводила меня до двери. Честное слово, она подросла на несколько дюймов и двигалась без малейшего намека на хромоту.
Увиденное вовсе не обрадовало, а насторожило меня. Такой же была и реакция Дуни. Она выслушала меня, плотно сжав губы. Затем, качая головой, горничная сказала:
– Я тут не все понимаю, доамнэ, но это плохой знак.
Тогда я попросила ее поведать мне, в чем заключается договор – тот самый schwur, о котором она говорила. Она не соглашалась, видимо боясь, что нас могут подслушать. Я повела ее к себе в спальню и заперла дверь изнутри. Но и там Дуня беспокойно оглядывалась на окно. Наконец я все-таки уломала ее. Рассказ горничной поразил меня своей бесхитростностью и каким-то первозданным ужасом. Я попросила ее говорить медленно и записала его почти дословно, постаравшись сохранить и манеру изложения.
Рассказ Дуни МорозИсторию про договор со стригоем рассказываю так, как слышала от своей матери, а она – от своей матери, а та – от своей.
Давным-давно – скоро четыре века будет – стригой был обычным человеком, и звали его Влад Третий, поскольку он являлся воеводой, то есть правителем, Валахии – края, что лежит к югу от нас. Но многие называли его Владом Цепешем, или Колосажателем. Сильно его боялись; мстительный он был и кровожадный. Много страшных преступлений он совершил, и за это дали ему прозвище Дракула – сын дьявола.
А еще рассказывали про его невероятную жестокость, особенно к предателям и обманщикам. У неверных жен он приказывал отрезать женские части и кожу заживо сдирать. Тела их привязывали к одному столбу, а содранную кожу – к другому. Так и висели, чтобы все видели и боялись. Еще, бывало, приказывал он воткнуть неверной жене кол между ног, а тот затем у нее изо рта выходил. Кто его власти противился, тех Дракула тоже жестоко казнил: кожу заживо сдирал или на кол сажал. Если женщина с кем согрешила и тайком ребенка родила и про это узнавали, велел Дракула ей кол в спину вогнать, чтобы промеж грудей вышел. А потом и младенца на этот кол насаживали.
Рассказывают, однажды приехали к нему послы итальянские. Сняли шляпы, а под шляпами у них шапочки маленькие. И был у них обычай: шапочки эти никогда и ни перед кем не снимать. Даже перед ихним императором.
– Хороший у вас обычай, – сказал им Дракула. – Сейчас я его еще крепче сделаю.
И приказал своим людям гвоздями прибить послам шапочки прямо к головам.
Хоть и жесток был Дракула, но народ его почитал. Пока он правил, ни обмана, ни воровства в его земле не было. Все боялись суда скорого и жестокого. В те дни, говорили, хоть золото на дороге бросай – никто не посмеет взять. Почитали Дракулу и за справедливое отношение к крестьянам, и за храбрость в битвах против турок. Бесстрашным и умелым воином он был.
Но настал день – Дракула опять воевал с турками – когда слуга его, который к туркам переметнулся, предал своего господина и убил его.
И пошли слухи: мертв Дракула. Но по правде, он все это знал наперед, знал, что так будет. В то время венгерские и молдавские войска ушли и оставили его одного воевать с турками. А еще говорят, так сильно жаждал Дракула крови и власти, что заключил договор с самим дьяволом. И пообещал ему дьявол: будет он пить кровь людскую, и станет бессмертным, и власть его не кончится. Потому Дракула и на смерть так легко пошел. Знал, что скоро поднимется из мертвых.
Так оно и случилось. Стал стригой бессмертным. Взял он свою семью и бежал из Валахии сюда, в Трансильванию. Турки на эти края набегов почти не делали, да и Дракулу здесь не особо знали. А он еще нарочно говорил, что он – не он, а его родной брат. Но люди не верили и меж собой шептались.
И сделался он вскоре хозяином над одной деревней (домнул, по-нашему). Ленивых и непокорных крестьян жестоко наказывал, а к тем, кто верно служил ему, был добр и щедр. Да только все равно настали для жителей этой деревни тяжелые времена. Многие поумирали от укусов стригоя. Узнали про это и в других деревнях и тоже испугались. И не надо было здешним крестьянам щедростей стригоя, разбегались они кто куда. Нашлись храбрые люди, решили бороться с ним. Находились и такие, кто пытался его убить. Стал стригой опасаться за свою жизнь. И что в замке у него творилось, тоже известно сделалось. Стригой умел повелевать чужим разумом, но сила его не бесконечная была: двух-трех человек мог еще удержать, а вот всю деревню – нет. Уже по всей Трансильвании о нем знали. А стригою без свежей крови никак нельзя, иначе помрет с голоду.
И тогда он собрал самых старых и мудрых людей в деревне и предложил им заключить договор. Стригой пообещал, что больше никого из здешних крестьян не тронет, а станет заботиться о них так, как никакой домнул никогда о своих крестьянах не заботился. Еще пообещал он, что волки перестанут нападать на скот. А за это крестьяне должны заманивать в замок чужестранцев и разных других пришлых людей и крепко молчать про договор.
Крестьяне согласились, и с той поры в деревне зажили богато и сытно. Никого больше Дракула не убивал, разве что непослушных, которые поперек воли его шли. Так минуло много лет. Крестьяне забыли, что такое недоедать. Когда Наполеон напал на Трансильванский край, вокруг такой голод страшный был, а мимо нашей деревни все стороной катилось. Волки даже зимой на скот и лошадей не нападали. У крестьян обычай такой появился: отдавать стригою младенцев, которые больными или увечными родились и все равно не жильцы на белом свете. Таких младенцев все больше становится, потому что люди из других мест про договор все-таки узнали и ни женихов, ни невест в нашу деревню теперь не заманишь.
А когда женятся только на своих и замуж только за своих выходят, больные дети не редкость.
И еще пообещал стригой, когда договор заключал: других стригоев не будет. Он один. Так и ему хорошо, и людям. А потому всех, у кого он кровь пил, он потом убивал, колом протыкал и голову отрезал, чтобы не встали.
Но хоть много хорошего своим крестьянам сделал он, а боятся его в деревне. Шепчутся, страшные истории рассказывают про то, как стригой расправляется с теми, кто договор нарушает, кто повредить ему пытается или предостерегает тех, кого он себе в жертву выбрал. Находились смельчаки, хотели убить стригоя, да только он жив, а у них и косточки сгнили. Вслух никто не скажет, а про себя-то многие крестьяне ему смерти желают. С полей его кормятся, на хлебах его жиреют, но все равно мечтают, чтобы он сгинул.
А еще рассказывают, что такой же договор стригой заключил со своей семьей. Пообещал им, что никого не тронет и будут они жить счастливо, даже не подозревая, кто он есть на самом деле.
* * *В этом месте Дунин рассказ был прерван стуком в дверь. Пришла Илона, чтобы сменить постельное белье. Дуня с виноватым видом тут же выскользнула в коридор. Я хотела расспросить ее про договор стригоя с семьей, но не решилась. Во-первых, Дуня ни за что не стала бы говорить о подобных вещах в присутствии других слуг. А во-вторых, за такие рассказы она могла серьезно поплатиться. Придется мне дожидаться нового удобного момента.
Оставив всякие попытки уснуть, я лежала и думала над бесхитростным Дуниным рассказом. От него мои мысли переместились на Жужанну, на Аркадия и, конечно же, на моего ребенка, которому вскоре предстоит родиться в этом странном и страшном доме.
Где-то посреди своих размышлений я неожиданно погрузилась в дремоту. Схожее состояние вызывает и лауданум, только на сей раз все было намного сильнее и глубже. Поначалу я подумала, что вот-вот засну, и обрадовалась. Не знаю, сколько времени длилась эта блаженная дремота, но затем я с ужасом обнаружила, что мой разум подвергается почти гипнотическому воздействию темно-зеленых глаз Влада.
Я заставила себя проснуться и, зевая, села на постели. Сердце мое тревожно забилось. Не знаю, каким образом, но я поняла, что он вновь находится в спальне Жужанны. Я встала и босиком подошла к окну. Бархатные портьеры были плотно задернуты. Из-под двери пробивалась полоска света – Аркадий все еще делал записи в своем дневнике, сидя в соседней комнате.