Договор с вампиром

Глава 2

ДНЕВНИК ЖУЖАННЫ ЦЕПЕШ

6 апреля

Пишу глубокой ночью; вполне вероятно, что сейчас уже седьмое апреля. До чего мне хочется провалиться в сон. Я так устала. Накануне смерти отца я не сомкнула глаз, проплакав всю ночь. Следующая ночь была еще более беспокойной, мне едва удалось вздремнуть. И теперь, когда я начала проваливаться в долгожданный сон, Брут громко залаял. Пес не отходит от окна. Хорошо хоть замолчал, но если он снова станет лаять, мне придется запереть его на кухне, иначе этот бдительный страж поднимет весь дом.

Когда я в первый раз открыла глаза и взглянула в окно, мне показалось, будто я вижу в стекле отражение дядиного лица. Разумеется, я ничего не видела, а просто перенесла в явь остатки сновидения. Брут, не умолкая, заливался лаем. Мне пришлось встать и открыть ставни. Внизу мелькнул серый, быстро удалявшийся силуэт. Волк.

Я подумала, что от страха мне теперь будет не заснуть, и решила написать о приезде Каши и Мери. Но усталость оказалась сильнее моих страхов. Ложусь. Приятных тебе снов, Брут!

ДНЕВНИК МЕРИ УИНДЕМ-ЦЕПЕШ

7 апреля

Трансильвания, в которой я оказалась, одновременно поражает своей красотой, дикостью и своими странностями. Особенно странными кажутся мне здешние люди, и в первую очередь – родственники моего мужа. Их я рискну назвать самыми странными.

Мне совестно писать такие слова. Но я должна каким-то образом снять с себя груз тяжелых мыслей, непрестанно одолевающих меня. Я не решаюсь заговорить об этом с моим дорогим мужем и уж вовсе не намерена делиться подобными мыслями с его сестрой. Однако, едва начав писать, я почувствовала искушение объяснить свои тягостные раздумья особенностями своего нынешнего положения. Наверное, любая женщина, готовящаяся впервые стать матерью, испытывает волнения, схожие с моими...

Что за чепуха? Я никогда не была изнеженной и не страдала нервными расстройствами. Аркадий гордится моей уравновешенностью, и это не преувеличение. Я принадлежу к породе хладнокровных людей. И мужа своего я люблю за его теплоту, страстность, за откровенные признания, которым не так-то легко сорваться с моих губ. Часто я просто завидую его душевным качествам.

Но сестра Аркадия и его дядя (буду называть этого человека так, хотя на самом деле он приходится мужу двоюродным дедом) отличаются эмоциональностью, превосходящей все разумные пределы.

Повторяю, я не отваживаюсь поделиться своими наблюдениями с Аркадием, поскольку он и так тяжело переживает смерть отца. Я не имею права усугублять его горе, ибо знаю, что это такое – терять близких людей. Сама я осиротела в тринадцатилетнем возрасте. Правда, я не осталась совсем одна на белом свете. У меня четверо сестер и трое братьев, но все мы росли порознь, живя у дальних родственников. Поэтому могу с полным основанием сказать: когда мои родители безвременно и трагически погибли во время пожара, я почувствовала себя круглой сиротой, у которой не осталось близких. С тех пор я мечтала вновь оказаться в большой и дружной семье. Слезы застилали мне глаза, когда я читала замечательные, душевные письма, которые писали Аркадию в Лондон его отец, сестра и дядя. Эти люди звали меня в свою семью. Я была искренне польщена – мне предлагали стать частью древнего рода, насчитывающего не одно столетие. Я восприняла их приглашение как настоящий подарок судьбы, сознавая, что моим детям будет чем гордиться.

Когда же я наконец очутилась в Трансильвании, меня поистине очаровало роскошное великолепие здешней природы и внушительные размеры семейного поместья, которое его владельцы называют просто "домом". Дух захватывает, и я до сих пор с трудом верю, что отныне являюсь частью всего этого, что меня теперь считают хозяйкой громадного здания, построенного четыре века назад. Стоит мне поднять глаза от бумаги, как я попадаю в волшебную сказку, в одночасье ставшую явью. Горный склон весь в цвету вишневых и сливовых садов! Их бело-розовые кружева простираются до самого замка, что высится на фоне Карпатских гор. Из противоположного окна открывается совсем иной вид: пастухи в ярких национальных одеждах и огромные стада овец, коз и коров, которые бродят по широким лугам, упирающимся в кромку густого леса. Думаю, за минувшие века эта картина почти не изменилась. Аркадий говорил, что здесь есть и виноградники. Когда мы ехали из Бистрица мимо деревни (она находится в долине), он махнул рукой куда-то в темноту и сказал, что несколько миль окрестных земель заняты пшеничными полями. К осени вся долина будет сиять золотом спелых колосьев. Владения Цепешей кормят всю деревню в буквальном смысле этого слова. Могу без преувеличения сказать, что здешние крестьяне одеты гораздо лучше да и выглядят более сытыми, нежели те, кого мне довелось видеть по пути сюда. Я испытываю немалое волнение и всеми силами стремлюсь быть достойной своей новой семьи. Мне стыдно писать эти строки, как будто я затеваю нечто неблаговидное за спиной людей, принявших меня с распростертыми объятиями. В самом деле, ведь они от меня ничего не требуют, они искренне обрадовались моему приезду. Когда я увидела Жужанну, у меня сжалось сердце. Как она добра и в то же время как одинока и несчастна. Схожие увечья я замечала и у местных крестьян. Причина этого – родственные браки. Как объяснял мне Аркадий, отдаленность здешних мест (зимой сюда вообще не добраться) вынуждает крестьян жениться и выходить замуж за достаточно близких родственников. Румынская аристократия, к которой принадлежит и род Цепешей, предпочитает браки внутри своего круга, что также способствует различным наследственным болезням и вырождению. Конечно, наш приезд не заменит Жужанне скончавшегося отца, но я рада, что ей не пришлось остаться совсем одной в этом громадном доме. Уверена, ничто не принесет ей большего счастья, нежели появление на свет целой оравы племянников и племянниц (как и для меня нет большего счастья, чем стать матерью нашего первенца). Жужанна, возраст которой приближается к тридцати, сама похожа на ребенка. Это свойственно многим ее соотечественникам, лишенным контактов с внешним миром. Говоря о схожести с ребенком, я имею в виду ее детскую наивность. Но при этом глупенькой Жужанну никак не назовешь. Наоборот, она отличается острым умом и весьма неплохо образованна для человека, не покидавшего здешней глуши. Аркадий рассказывал мне, что до его отъезда в Англию они с Жужанной говорили между собой по-английски просто так, "для удовольствия". Как и брат, она унаследовала от матери-поэтессы прекрасное чувство языка.

Но что касается их дяди Влада...

Даже не знаю, как охарактеризовать его. Этот человек одновременно пугает, отталкивает и завораживает меня. Мне почему-то не хочется, чтобы мои дети общались с ним. Возможно, мое желание исполнится, поскольку Влад уже сейчас напоминает живого покойника: он необычайно бледен и слаб. Аркадий говорит, что ему где-то за восемьдесят.

Когда мы выезжали из Бистрица, меня удивил страх в глазах старого кучера. Я отнесла это за счет его возраста. Но такой же страх я вижу здесь в глазах моей юной горничной Дуни. И она, и другие слуги в нашем присутствии съеживаются и стараются не встречаться с нами взглядом. Поначалу я была ошеломлена, однако, увидев старого графа, поняла причину. Влад распространяет вокруг себя какие-то тревожные, будоражащие эманации, я бы даже назвала их пугающими. Я не в состоянии дать им точного названия, ибо это мои инстинктивные ощущения, а не доводы разума. Брут – собака Жужанны – при появлении графа норовит куда-нибудь спрятаться или вообще убегает.

Думаю, мое восприятие дяди Влада огорчило бы и Аркадия, и Жужанну. С какой любовью и преданностью они глядят на старика. Они говорят о графе с благоговением, какое встретишь разве что у набожных людей при упоминании имени Господа. Все странности в его поведении отметаются с ходу, поскольку брат с сестрой считают их лишь "небольшими чудачествами". Влад даже не присутствовал на похоронах, но ни Аркадий, ни Жужанна и не подумали обидеться. Такое ощущение, будто старик их загипнотизировал.

Между тем вечером Влад явился на поману[7]– традиционную трапезу в память покойного, когда к столу подают его любимые яства. Так я узнала о гастрономических пристрастиях отца Аркадия. Нам подали мамалыгу – блюдо из круто заваренной кукурузной крупы, довольно острое и украшенное сверху яйцами-пашот. Затем последовало местное кушанье – нечто вроде фаршированных капустных листьев, а также курица в красном соусе с перцем. На этой печальной трапезе нас было только трое: Жужанна, Аркадий и я. Мы сидели в громадной, похожей на пещеру столовой, среди немыслимой роскоши. Стол освещался массивным серебряным канделябром, где горело не менее сотни свечей. Столовые приборы были из чистого золота, а бокалы – из искусно обработанного хрусталя, тончайшие стенки которых отражали тысячи крошечных огоньков. За тяжелым дубовым столом легко разместилось бы тридцать человек. В другом конце зала помещался второй стол таких же размеров, но пониже. Полагаю, он предназначался для детей... Только трое. Четверо, считая дядю (он появился позже). Должно быть, эти грустные мысли посетили не только меня, ибо Жужанна повернулась к Аркадию и, силясь улыбнуться, сказала:

– А помнишь, Каша, как в детстве к нам однажды приехал из Вены дядя Раду?

Мой муж кивнул, потом ответил глуховатым от горя голосом:

– Помню. Он тогда привез с собой шестерых дочерей.

– Да, всех шестерых, – повторила Жужанна. На ее губах мелькнула улыбка, большие темные глаза вспыхнули, и в них блеснули готовые пролиться слезы. Насколько могу судить, во время поманы горевать не принято. Наоборот, собравшиеся вспоминают все хорошее, что было связано с покойным. Однако Жужанна находилась на грани нервного срыва, когда слезы несравненно ближе, нежели смех.

– Все девочки были такими веселыми. Помнишь, мы с тобой тогда решили, что в больших городах дети вырастают быстрее? Даже наши ровесницы казались нам старше. Мы сидели вон там. – Жужанна махнула рукой в сторону детского стола. – А потом дочери дяди Раду задумали спеть для взрослых. Помнишь, что они пели?

Приятным мелодичным голосом она пропела несколько строк из, как мне показалось, трансильванской колыбельной.

– А папа вместе с другими гостями подхватил припев.

Жужанна пропела еще несколько слов. По ее щеке скатилась единственная слезинка. Неожиданно улыбка, готовая погаснуть, стала ярче и шире. С той же душевной щедростью, какую я люблю и ценю в ее брате, Жужанна повернулась ко мне и сказала:

– Как я счастлива, что вы здесь! Мне грустно было сознавать, что наша семья рассеяна по свету. Но теперь этот дом очень скоро наполнится детским смехом!

Тронутая ее порывом, я сжала хрупкую руку Жужанны. Мне захотелось сказать ей что-нибудь теплое и душевное, но прежде, чем я успела раскрыть рот, Аркадий и Жужанна, будто по команде, повернулись в сторону дверей. Я сразу же догадалась: пришел старый граф, и тоже повернулась к дверям. Мне не терпелось увидеть благодетеля, столь щедрого к своим близким, в число которых попала теперь и я.

Но увидев его, я едва удержалась, чтобы не вскрикнуть. Выглядел Влад довольно отталкивающе. Он остановился на пороге: высокий, надменный, граф до кончиков пальцев. Но меня поразило не это, а его изнуренный... какой-то полуголодный вид. Он был так бледен, что создавалось впечатление, будто в его жилах не осталось ни капли крови. Бледная, изможденная Жужанна рядом с ним сошла бы за цветущую розу. Первое, что пришло мне в голову, – возможно, граф страдает анемией или какой-нибудь другой тяжелой болезнью. Цвет его лица ничем не отличался от цвета его совершенно седых волос. В колеблющемся пламени свечей его кожа как-то странно мерцала. Мне подумалось: если задуть свечи, лицо дяди начнет светиться, словно огромный светлячок. Однако при всей его бледности губы Влада не утратили удивительной яркости. Они у него были темно-красными. Увидев нас, дядя улыбнулся, обнажив острые желтоватые зубы.

Меня немало удивило, что ни Аркадий, ни Жужанна как будто не замечают странной внешности дяди и пугающего магнетизма его глаз, которые с холодной пристальностью, свойственной только хищникам, на миг остановились на мне. Я вздрогнула, у меня похолодела спина, словно из дверей потянуло сквозняком. В мозгу завертелась невесть откуда взявшаяся мысль: "Он голоден, невероятно голоден".

Влад застыл на пороге и стоял молча, пока Жужанна не закричала:

– Дядя! Дядя пришел!

По ее возбужденному, радостному тону можно было подумать, что случилось чудо и Петру вернулся с того света. Жужанна силилась отодвинуть тяжелый стул. Ни дать ни взять – маленькая девочка, готовая опрометью помчаться навстречу любимому родственнику.

– Что же вы стоите, дядя? Входите, мы вас ждем!

После этих слов он переступил порог и вошел в столовую. Аркадий и Жужанна, поднявшись с мест, поцеловали его в обе щеки. Подойдя к Жужанне, дядя наклонился к ней, обнял ее за талию и...

Да простит мне Господь злые мысли, если клевещу на невиновного, но я не из тех, кто привык предаваться фантазиям или верить сплетням. Я хорошо выспалась и отдохнула, а потому не считаю увиденное галлюцинацией, вызванной утомлением. Запрокинув голову, Жужанна смотрела на дядю. В ее глазах читалось искреннее обожание. Ответный же взгляд Влада отнюдь не подходил заботливому и щедрому дядюшке. На Жужанну смотрел явно голодный хищник. Я уловила момент, когда Влад едва сдерживался, чтобы не наброситься на свою внучатую племянницу. Наверное, он почувствовал на себе мой ошеломленный взгляд. У Влада скривились губы.

Его темно-зеленые глаза повергли меня в замешательство. Я вдруг утратила контроль над своим разумом, ненадолго, правда, всего на мгновение. Как пламя свечи: качнулось от ветра и вновь выпрямилось. На прежнюю мысль наслоилась другая, однако мне она показалась не моей, а чужой: "Ты невероятно заблуждаешься. Он просто любит Жужанну, как родную дочь..."

Глаза Влада действовали на меня подобно морскому прибою: они то непонятным образом притягивали, то таким же непонятным образом отталкивали. У меня сильнее забилось сердце (не могу сказать, от волнения или от ужаса). Ребенок во мне зашевелился. Инстинктивно я положила руку на свой весьма внушительный живот. В это время граф подошел ко мне, взял мою другую руку и поцеловал.

Его прикосновение было ледяным. Я крепилась, чтобы не вздрогнуть, но не смогла, потому что внезапно Влад чуть приоткрыл губы и его язык скользнул по тыльной стороне моей кисти. Он облизывал мою кожу, будто зверь! Потом граф выпрямился, и в его глазах (наверное, такие глаза бывают у заклинателей змей) вновь мелькнул голод.

"Ты заблуждаешься..."

– Дорогая Мери.

Он говорил по-английски с диким акцентом, но сам голос был таким певучим, таким музыкальным и искренним, что меня захлестнул неподдельный стыд. Как я могла выдумывать подобные нелепицы о добром и щедром старике? Он взглянул на мой живот... Опять все тот же хищный, голодный взгляд...

Или я настолько запуталась в окружающих меня странностях, что готова приписать родственным чувствам старика какой-то злой умысел? Если Жужанна искренне обрадовалась моему приезду, почему бы не обрадоваться и старому Владу?

– Дорогая Мери, как же я рад увидеть тебя.

Он по-прежнему не отпускал мои пальцы, зажав их между своих холодных ладоней. Мне захотелось вырвать руку и вытереть ее о подол юбки, но я не позволила себе быть бестактной. Я стояла не шевелясь, вновь чувствуя на себе пристальный взгляд дядиных глаз.

– Аркадий был прав, описывая твою красоту. Глаза как сапфиры. Волосы, подобные золоту. Да ты настоящее сокровище!

Покраснев, я сбивчиво поблагодарила его за комплимент. В словах Влада звучало неприкрытое мужское кокетство, но Аркадий и Жужанна лишь одобрительно улыбались, по-видимому не усмотрев в них ничего сластолюбивого. Не стану делать поспешных выводов: возможно, здешние правила хорошего тона значительно отличаются от наших.

Исчерпав весь запас англоязычного красноречия (скорее всего, он тщательно заучил свой поэтический комплимент и неоднократно его репетировал), дядя перешел на румынский язык. Аркадий переводил мне его слова.

– Какое же счастье увидеть тебя здесь и поблагодарить за свежую струю радости, привнесенную тобой в нашу семью. Дорогая, как ты себя чувствуешь после длительного путешествия?

– Вполне хорошо, господин граф, – ответила я.

Я вслушивалась в незнакомые шипящие и свистящие звуки румынского языка. В свое время я немного изучала французский и латынь, так что могла угадать значение некоторых слов. Ощущая внезапное головокружение, я опустилась на стул.

– Садись, садись, дорогая Мери, – заботливо произнес Влад. – Мы должны зорко следить за твоим здоровьем. Ведь скоро ты станешь матерью наследника рода Цепешей.

Остаток вечера Влад говорил преимущественно по-румынски. Аркадий переводил. Иногда мы обменивались с дядей несколькими фразами на плохом немецком. Ради удобства повествования я передаю содержание наших разговоров так, будто они велись исключительно по-английски.

Я поблагодарила графа за его добрые письма. Мы еще немного поупражнялись в вежливости, после чего заняли свои места за столом. Брут, который до сих пор лежал, свернувшись, у ног Жужанны, при появлении Влада сердито зарычал, потом выскочил вон из зала и больше не возвращался.

Должна отметить, что Влад не только умеет нагонять страх, но и удивительно располагает к себе. Он произнес краткую речь о своем умершем племяннике. Слова были проникновенными и очень сердечными – мы с трудом сдерживали слезы. Затем слуги подали угощение. Во время трапезы все члены семьи рассказывали различные истории из жизни Петру, всякий раз заканчивавшиеся тостом. Свой бокал я лишь подносила к губам: выпивка никогда не доставляла мне удовольствия, не говоря уже о моем нынешнем положении. Я заметила, что подобным же образом поступает и Влад. Граф только делал вид, что пьет. Более того, он ничего не ел, хотя и ковырял вилкой у себя в тарелке. В конце трапезы вино в бокале графа и его еда остались полностью нетронутыми. И снова ни слуги, ни Аркадий с Жужанной как будто не заметили этого. Может, они так привыкли к дядиным чудачествам, что те давно уже не вызывали у них никакого удивления? Когда позднее я осторожно поделилась своими наблюдениями с Аркадием, мой муж решил, что я шучу. Он собственными глазами видел, как дядя ел и пил!

Что-то здесь не так. Повторяю, я не склонна к фантазиям. Я тоже своими глазами видела, что Влад не сделал ни глотка и не проглотил ни кусочка. Я не стала продолжать разговор об этом. Не хватает еще, чтобы Аркадий посчитал меня душевнобольной или связал мои "выдумки" с беременностью.

Неужели все вокруг посходили с ума и только я одна сохраняю здравый рассудок? Не желаю допускать подобной мысли, поскольку когда некто считает себя единственно нормальным – это первый признак сумасшествия.

Во время трапезы Влад извлек из кармана письмо, подал Аркадию и попросил перевести. Дяде явно не терпелось узнать содержание письма. Оно было написано одним англичанином, который еще до кончины Петру намеревался осмотреть замок и просил разрешения приехать. Мне подумалось, что сейчас не самое подходящее время для таких визитов, однако Аркадий охотно перевел дяде письмо и пообещал помочь написать ответ.

Повернувшись ко мне, Влад улыбнулся и сказал:

– Вы оба с Аркадием должны помочь мне усовершенствовать мой английский!

Сочтя это очередным комплиментом, я ответила:

– А вы, господин граф, должны мне помочь в изучении румынского.

Ответ Влада меня удивил. Он сказал, что в этом нет необходимости. Теперь, когда Петру нет в живых, он намерен отправиться в Англию. Племянник ощущал свою привязанность к этой земле, но сам он не собирается здесь оставаться. Трансильвания – темный и отсталый край. Деревня – и та пустеет, крестьяне покидают родные места и уходят в города. Влад заявил, что более не желает довольствоваться рассказами случайных гостей замка.

– Когда живешь здесь, трудно поверить, насколько быстро меняется мир по другую сторону густых лесов. И лучше не отставать от перемен, чем соловеть в глуши, – с воодушевлением произнес граф. – Только те, кто приспосабливается к требованиям времени, имеют шанс выжить!

Затем Влад рассказал о своих планах на ближайшее будущее. Поездка состоится не раньше чем через год – необходимо, чтобы родившийся ребенок достаточно окреп для дальнего путешествия. За это время дядя рассчитывал научиться бегло говорить по-английски.

Выходит, прогрессивные устремления моего мужа – наследственная черта рода Цепешей?

– Я сочту за честь быть вашим преподавателем, а затем и гидом, – сказала я графу. – Но поскольку в дальнейшем мы вернемся в Трансильванию, мне не повредит знание румынского языка.

– Я говорю не о временном пребывании в Англии, – возразил Влад. – Я намерен перебраться туда. Возможно, насовсем. Хотя, конечно же, я буду наезжать в родовое гнездо, ибо, уверен, стану тосковать по земле предков.

Не скрою, я только обрадовалась перспективе вернуться в Англию и мысленно стала рисовать себе картины лондонской жизни. Неожиданно Жужанна вскочила со стула. Она была в ярости.

– Я возражаю!

Ее речь была странной смесью румынского и английского языков, словно Жужанна не могла до конца решить, к кому обращены ее слова – к Владу или ко мне. (Словесный поток был необычайно бурным, поэтому здесь я передаю лишь общее содержание.)

– Вы не можете уехать! Вы же знаете, дядя: я слишком слаба, чтобы ехать с вами. Если вы уедете, я непременно умру!

Влад быстро обернулся к ней. Глаза его, отражавшие свет свечей, вспыхнули красным, как у зверя. Его лицо исказила гримаса ярости. Я вновь увидела перед собой отвратительное чудовище. Но это длилось не более нескольких секунд. Влад мгновенно взял себя в руки и стал что-то говорить. Его голос звучал негромко и успокаивающе. Потом я спросила Аркадия, о чем говорил дядя. Оказалось, Влад пообещал Жужанне, что дождется, пока ее состояние улучшится. Более того, он пригласит лучшего врача, чтобы поскорее поправить здоровье его дорогой Жужи.

Жужанна разрыдалась.

– Как вы можете думать об отъезде? – всхлипывала она. – Здесь могила Стефана. Здесь могила отца. Здесь – вся память нашего рода.

Влад продолжал ее увещевать. Наконец Жужанна успокоилась, вытерла слезы и вернулась на свое место. Трапеза продолжалась вполне мирно и закончилась без инцидентов. Но мне было не по себе.

Я видела, как Влад смотрит на Жужанну, и видела ее ответные взгляды. Жужанна безнадежно влюблена в графа, и я боюсь, что он воспользуется этим обстоятельством. Такого поворота событий мой наивный муж и представить себе не может, а я не знаю, как ему об этом сказать.

ДНЕВНИК АРКАДИЯ ЦЕПЕША

7 апреля

Будь прокляты эти крестьяне! Ненавижу их! Пусть провалятся в ад вместе со своей непроходимой глупостью и предрассудками!

Я едва в состоянии писать о случившемся – настолько это чудовищно, оскорбительно и нелепо. Но я должен написать, кто-то обязан свидетельствовать о злодеянии, порожденном невежеством.

Отца мы похоронили вчера в семейном склепе, стоящем на холме, что находится между домом и замком. В том самом склепе, где покоятся Стефан и моя мать. Я отговаривал Мери от участия в похоронах, поскольку считал, что холодный ветреный день мог не самым лучшим образом сказаться на ее здоровье. Однако моя жена проявила свою всегдашнюю твердость, заявив, что для нее это единственная возможность отдать дань уважения свекру, которого она никогда не видела и знала лишь по письмам. Склеп произвел на нее сильное впечатление, и Мери задержалась, читая имена моих предков, погребенных здесь. Я находился в тягостном и мрачном состоянии, но какая-то часть моего сознания ощущала гордость при виде этого величественного склепа. Первые захоронения здесь датированы началом семнадцатого века, но и сейчас можно прочитать имя каждого усопшего и даты его жизни. Все они аккуратно выгравированы на белом мраморе, и потому ничье имя не забудется и не сгинет во тьме веков. (Вскоре я непременно свожу Мери в часовню и покажу ей захоронения пятнадцатого века.)